Вернувшись от императора поздно вечером, Михаил Михайлович, еще не придя в себя от обвинений и фактического приговора, передал самые важные документы министру полиции А. Д. Балашову[53], который вверил Сперанского частному приставу Шипулинскому. Пристав доставил Михаила Михайловича в место ссылки – Нижний Новгород, город, не раз принимавший ссыльных (вспомним хотя бы А. Д. Сахарова). В «Эпохах» Михаил Михайлович пишет: «Сослан в Нижний 17-го марта 1812 г., совершился 41 год 2 месяца и 17 дней на 42 году».

23 марта Сперанский прибыл в Нижний Новгород раньше соответствующих письменных указаний о присмотре за ним, его связями и перепиской. В этот же день дочь и теща Михаила Михайловича по указанию государя отправились вслед за Сперанским.

Губернатор А. М. Руновский сразу встретился со ссыльным. В письме министру полиции Руновский докладывал, что «новоприезжий помещен в доме Шишковой, близ Покровской церкви, на лучшей улице города» и что за ним ведется бдительное наблюдение.

Отдельно следует сказать, что переписка Сперанского не только вскрывается, но и каждое (!) письмо докладывается императору, даже после начала военных действий, каждая встреча протоколируется следящими за перемещением ссыльного, обо всех встречах сообщается министру полиции Балашову.

Местная знать избегала даже случайных встреч с Михаилом Михайловичем.

После начала военных действий с французами ненависть к Сперанскому вспыхнула с новой силой, слежка оправдывалась полицией в том числе его безопасностью.

Буквально за день до высылки дальше, в Пермь, Михаил Михайлович ответил своему зятю М. Ф. Третьякову, напуганному даже не столько французским нашествием, сколько злобой, окутавшей Сперанского, и всем, что с ним связано. Он пишет Третьякову о печали, вызванной полученным из Черкутина (напомним, это родина Сперанского) письмом: «Я не знаю, как и изъяснить намерение ваше оставить село. Куда ехать и где сокрыться, везде та же самая судьба постигнуть вас может. Впрочем, будьте уверены, что страхи ваши основаны на самых пустых и неосновательных слухах. Зачем неприятелю бродить по селениям и даже зайти в Черкутино, которое столь далеко стоит от большой дороги. Да ежели бы он и пришел, неужели вы думаете, что там будет для вас опаснее, нежели во всяком другом месте. Священник, а особливо протопоп, нигде не может быть безопаснее, как при своей церкви и при своем словесном стаде. Не слушайте бабьих басен, будто на духовный чин нападают, совсем нет. Какой стыд бежать от пустого страху и как вам после к своим прихожанам показаться! Не скажут ли они вам: вот пастырь, который от пустого страха бросил свое стадо. И сверх сего: куда бежать? Я бы душевно был рад принять вас здесь, но здесь опаснее, нежели где-нибудь, и сверх того так все набито, что не только угла для житья, но и шалаша найти нельзя. Во Владимире еще хуже»[54].

15 сентября 1812 г., несмотря на военные действия, в империи отмечали годовщину коронации императора, и по обычаю, сейчас бы сказали «по протоколу», нужно было поприветствовать и поздравить главных начальников. Таковым в Нижнем Новгороде на тот момент был начальник Третьего округа военного ополчения граф П. А. Толстой. Сперанский протокол прекрасно знал и отправился домой к графу поздравить его. «Он застал Карамзина, бежавшего со многими другими из Москвы искать убежища в Нижнем. Здесь оба впервые сошлись лицом к лицу и познакомились, сколько можно было познакомиться в несколько минут. Спустя час к Толстому прискакал фельдъегерь из Петербурга, и в тот же день Сперанского увезли – в Пермь», – пишет М. А. Корф.