Император поручил Сперанскому подготовить специальную процедуру уголовного суда над мятежниками.

Напомним, что Сперанский девять лет по «уважительным причинам» отсутствовал в столице, по возвращении жизнь, казалось бы, стала более размеренной и спокойной, что важно для Сперанского, побывавшего во всяких приключениях и изъездившего не менее половины империи. Но нет. Мятеж. Свои и чужие смешались. Вражда и после мятежа преследовала всех и каждого в Санкт-Петербурге.

В мае 1826 г. Манифест об учреждении Верховного уголовного суда был подготовлен и утвержден. Об этой работе Михаила Михайловича В. А. Томсинов пишет: «Он тщательно изучил материалы политических процессов времен Екатерины II: по делу Мировича (1764 года), делу Пугачёва (1775 года), делу о Московском бунте (1771 года). Вместе с тем целый ряд норм Сперанский разработал сам, независимо от предшествующего опыта»[85].

В силу значимости процесса состав суда был почтенным и многочисленным (72 члена), в него входили представители Сената, Синода, Госсовета, высшие начальники империи. Сперанский был одним из представителей Госсовета.

Суд формировался в соответствии с традицией, сложившейся в России еще в XVIII в., когда крупнейшие политические процессы подлежали ведению особых судов в составе виднейших сановников империи, назначаемых монархом. Собственно, юридической квалификации от судей не требовалось. Сознание этих людей вряд ли можно назвать правовым, скорее, оно было основано на жизненном опыте, и от них требовалось раскрыть преступление на основе указаний императора в отношении назначенных им лиц.

К этому времени продолжало действовать Соборное уложение 1649 г., согласно которому едва ли не все подсудимые подлежали смертной казни, и вопрос стоял только о способе экзекуции. Кроме того, действовали петровские законы (Воинский регламент, Морской устав и др.). Они отличались такой же жестокостью.

Во второй половине XVIII в. была введена такая ответственность, как лишение прав состояния, которая также предусматривала прекращение имущественных и семейных отношений, а также каторжные работы и ссылку на вечное поселение в Сибирь.

Император решил провести обстоятельное следствие и публичный суд, насколько это было возможно для того времени. Ему хотелось выглядеть цивилизованным перед Европой. От этого зависело международное признание легитимности Николая I в свете убийства его отца, странной смерти Александра I и не вполне юридически чистого способа прихода к власти самого Николая Павловича. Для Николая I, понимавшего себя главой Священного союза, это было важно.

Из этих же соображений из ссылки был возвращен поэт А. С. Пушкин, главным учителем наследника был назначен В. А. Жуковский, либеральные взгляды которого не могли не быть известны императору.

Однако квалифицированных юридических кадров, способных убедительно оформить решения суда, в стране почти не было, поэтому обойтись без Сперанского было практически невозможно.

Конечно, учитывая биографию и известность Сперанского, определенный риск назначения Михаила Михайловича в состав суда существовал. Если бы такой человек что-то сделал не так во время процесса, мало бы никому не показалось. Михаил Михайлович был необходим императору не просто как исполнитель разового, пусть и очень важного поручения, а скорее как преданный придворный для реализации его широких планов по систематизации законодательства и подготовке необходимых преобразований в государстве, системе финансов, местном управлении, образовании вообще и подготовки сына, в конце концов.

Ради пополнения своей команды таким человеком Николай готов был простить то, что было, и тем более чего не было.

И Сперанский не подкачал. Михаилу Михайловичу Николай был нужен не меньше, чем Сперанский Николаю. Он не просто исполнял возложенные на него императором поручения, но и проявил свойственные ему педантичность и инициативу, хорошо понимая, что проходит проверку на верность императору, с которым связывал надежды на новые вызовы. Михаил Михайлович знал, что Николай Павлович, в отличие от своего лицемерного брата Александра, обладал прямым характером и постоянством в симпатиях. Как говорится, своих не бросал. Его доверие было приобрести трудно, но так же трудно было и его утратить.

Суд возглавил граф Пётр Александрович Толстой. Сперанский занимался квалификацией состава преступления каждого из 121 обвиняемого. Более того, он готовил приговор, в том числе тем, кого лично знал много лет. Говорят, что когда выносили приговор, Сперанский плакал.

Он плакал и над своей молодостью, ибо, как известно, кто в молодости не был революционером, у того нет сердца, а кто в зрелости не стал консерватором, у того нет мозгов[86].

Отметим, что тогда в России судопроизводство было письменным, обвиняемые не вызывались, не было полноценной защиты (адвокатов просто не существовало) и т. д. Процесс был инквизиционным, как, впрочем, и другие процессы до судебной реформы 1864 г.; судьи работали не с людьми, а с бумагами.

Сперанский разработал специальную судебную процедуру, провел по ней процесс, расписывал роль судей, составил шкалу наказаний, определял приговор, отмерял наказание.

Конечно, к тому времени Сперанский стал совершенно иным человеком. Из трех источников власти – права, суггестии и насилия – он предпочитал заниматься двумя (правом и суггестией), насилие он не любил, тем более что испытал его на себе, находясь в ссылке. Но тут он сам стал составной частью государственного насилия.

После уголовного процесса по делу декабристов в декабре 1826 г. Сперанский вошел в комитет, которому было поручено составить программу деятельности взошедшего на престол императора. Наряду с Михаилом Михайловичем в него вошли В. П. Кочубей, П. А. Толстой, И. В. Васильчиков, А. Н. Голицын, И. И. Дибич. В некоторой степени проект опирался на «План», подготовленный Сперанским для Александра I еще до ссылки. И конечно же, Сперанскому было поручено продолжить работы по расчистке находящегося в полном хаосе отечественного законодательства.