Преобразования, производившиеся в империи Александром I до войны и, соответственно, до высылки главного реформатора Сперанского, коснулись административного устройства Российской империи. Что происходило на самом деле, как управлялись территории империи – самого большого государства на земном шаре, довелось на практике ощутить Михаилу Михайловичу: его отправили руководить Сибирью с административной структурой, в создании которой он принимал непосредственное участие.

Наверное, следует отметить, что Сибирь, до которой руки всегда толком не доходили, реформировалась постоянно, но решения принимались фрагментарные, а тщательно контролировать их исполнение в голову никому не приходило. В то же самое время западным территориям, напротив, уделялось огромное внимание. Так, в Польше был свой парламент, действовала Конституция Царства (Королевства) Польского, дарованная Александром 27 ноября 1815 г.[69], и даже Кодекс Наполеона, в Бессарабии 29 апреля 1818 г. был принят еще один конституционный акт – «Устав об образовании Бессарабской области», в Финляндии в качестве основы местного законодательства использовалось Шведское уложение 1734 г.

В Сибирь и, следовательно, в управленческую компетенцию генерал-губернатора тогда входили Тобольская и Томская губернии, Иркутская губерния, имеющая в своем составе Камчатскую область, Якутскую область, а также Охотское приморское управление. К рассматриваемому времени, судя по историческим документам, в том числе по уже упомянутому императорскому рескрипту от 22 марта 1819 г., все это хозяйство управлялось из рук вон плохо.

Государство в Сибири присутствовало в виде портретов императоров, податей в казну, ссылок на законы, которые никто, включая начальство, не видел, да тюрем (острогов), в которые заточали либо привезенных с западной и центральной частей империи, либо своих за преступления или на всякий случай.

Генерал-губернаторы тогда управляли полицией, военными, тюрьмами, школами и т. п. по своему усмотрению. Генерал-губернатор И. Б. Пестель[70] и вовсе командовал из Санкт-Петербурга, не заморачиваясь и не тратя времени на посещение своей резиденции в Иркутске и уж тем более на объезд вверенной ему огромной территории.

Сперанский, назначенный генерал-губернатором Сибири, сдал дела новому пензенскому губернатору – старому знакомому Ф. П. Лубяновскому – и 7 мая отправился в долгий путь.

В дороге Михаил Михайлович продолжал вживую знакомиться с империей, ее подданными, экономикой, правовой, культурной и духовной жизнью.

Он вел дневник, дошедший до нас с названием «Путешествие в Сибирь»[71].

Этот дневник А. Ф. Бычковым и его коллегами по Императорской библиотеке был разделен на три части: «С 31 марта 1819 по 8 февраля 1821 года», «Возврат. С 8 февраля по 22 марта 1821 года» и «Приложение к Дневнику» (в последней части прилагались письма и другие документы этого периода жизни Михаила Михайловича).

Из Пензы через Симбирск Сперанский добрался до Казани, где наряду со встречами с местными властями и духовенством побывал в университете. В Казани Михаила Михайловича встречала прибывшая из столицы канцелярия генерал-губернатора Сибири.

17 мая 1819 г. через Вятскую губернию Сперанский направился в Пермь, где провел худшую часть своей ссылки, да, наверное, и жизни. С дочерью Елизаветой, разделившей с отцом часть ссыльных времен, Михаил Михайлович поделился впечатлениями: «Я в Перми, и ты можешь представить всю странность, всю противоположность моих впечатлений. Это есть место моих страданий, училище терпения, покорности и духовного величия»[72].

Далее Сперанский движется через Екатеринбург и Камышлов. Это еще не подведомственная территория, но он осматривает заводы, в частности Верх-Исетский. Знаменитый Верх-Исетский завод уже 300 лет выпускает металлургическую продукцию. В «Путешествии» он с восторгом отмечает: «Величайший порядок и устройство. Льют чугун, выделывают разные чугунные вещи, половые листы, заслонки, кувшины, чаши и пр. по прекрасным рисункам и с наилучшею отделкою. Делают сортовое железо, особливо гвозди. Льют медь для собственных своих поделок». Там же дает оценку: «Умные люди, хотя и с бородами».

Граф В. П. Кочубей писал Сперанскому, своему старинному другу и соратнику, о том, что все знают – от него ждут объективного видения ситуации в Сибири: «От вас ожидать будут видов государственного человека, и, если смею я сказать, виды-то сии и полезны быть могут, ибо, при всех ваших способностях, можно ли ожидать большего добра там, где не существует свойственных оснований к произведению оного? Вы можете, составив систематическое обозрение края, представить план к образованию управления в сих колониях наших и пр. и пр., и сим, так сказать, удивить людей, мало привыкших к произведениям сего рода; но вместе с окончанием работы вы просите, чтобы вас непременно уволили, ссылаясь все на необходимость, в которой находитесь вы, возвратиться в Европу для дочери вашей… Таковое распоряжение поступков ваших произведет неминуемо, при твердом настоянии, одну из тех двух польз, кои вам предстоять могут, или что вам дадут другое место, более сообразное достоинствам вашим, или что вы получите отставку»[73].

22 мая 1819 г. Михаил Михайлович прибывает в Тюмень, это уже Сибирь, его юрисдикция. 24 мая – в Тобольск, столицу одноименной губернии, где 27-го вступает в должность генерал-губернатора Сибири. Утвержден распорядок канцелярии, стали приниматься жалобы, которые незамедлительно расследовались. Прибыли чиновники канцелярии и многочисленные бумаги из Иркутска и Томска.

Вот что отмечает Михаил Михайлович в «Путешествии» о Тобольске в середине июня 1819 г.: «Обозрение присутственных мест, острога. Рабочего дома и заведения приказа. Губернское правление найдено в изрядном состоянии, казенная палата – в лучшем, уголовная – в худом, гражданская – в сносном. Остроги содержатся изрядно; рабочий дом ветх и, по средствам, должен бы быть лучше. Заведения приказа ничтожны. Воспитательный дом изрядный. Освобожден 12-летний узник Денисьевский. Писано к военному министру. Обозрение и экзамен военно-сиротского отделения. По малости средств и по успехам – прекрасное заведение. Особенные успехи в чертежах и рисовании; учащихся до 700 человек». И так день за днем.

Делясь с князем А. Н. Голицыным своими намерениями в Сибири, Сперанский в письме писал: «Одним из первых моих попечений будет истребить плевелы вражды, поселившейся между духовным и гражданским начальством. Не понимаю, как могла она родиться. Самый простой рассудок, независимо от высших правил, высшего порядка, должен бы был внушить гражданской власти совсем противное поведение»[74].

В Тобольске к Михаилу Михайловичу присоединился Г. С. Батеньков[75], работавший инженером-строителем и прошедший войну с французами. Батеньков стал главным помощником Сперанского по сибирским делам.

Чем больше Михаил Михайлович погружался в сибирские дела, тем больше на него сыпались жалобы от разных лиц.

Выяснилось, что государевы лица могли делать с людьми все, что угодно, устанавливались непонятные и немыслимые поборы, притесняемые наказывались за все, даже за подачу жалоб. В процессе передвижения нового губернатора по Сибири, при приближении Сперанского к населенным пунктам местные власти отбирали у жителей бумагу и чернила. Вот как М. А. Корф описывал продвижение Сперанского к Иркутску, где находилась его резиденция: «Генерал-губернатора до границ Иркутского уезда провожал на каждом шагу вопль. Последний вдруг смолк только в этом уезде и в самом городе. Такова была сила страха, тяготевшего над всеми в течение 13 лет. Этот страх продолжал действовать, потому что Сперанский еще не имел разрешения удалить Трескина» (тогдашнего губернатора Иркутской губернии).

Михаил Михайлович понимал, что нужно не только судить виновных начальников, но и менять систему управления такой необъятной территорией. При этом не только столичные, но и в целом государственные правила годятся не всегда.

Сперанский запросил у императора право отстранять губернаторов и других высоких должностных лиц. Расследовал жалобы по преступлениям и особенно по мздоимству.

Одновременно с кипучей административной деятельностью Сперанский пытается выработать универсальные правила в конкретных сферах жизни Сибири. Вместе с Батеньковым и другими близкими ему по духу и воззрениям лицами Михаил Михайлович стал готовить материалы для нормативных и административных актов по преобразованию Сибири.

Полагаем, об этих актах следует сказать несколько слов. Часто их называют «Сибирским уложением» или «Учреждением для управления Сибирских губерний». Этот сводный документ состоит из нескольких уставов и учреждений, утвержденных Александром I в 1822 г.

Важный административный акт был посвящен разделению управления территорий Сибири на Западную и Восточную на основании указа императора от 26 января 1822 г.

Был принят Устав об управлении инородцев (22 июля 1822 г.), впервые определивший самоуправление коренных малочисленных народов. Этот документ регулировал торговлю, разрешал открывать школы, устанавливал веротерпимость. Устав делил такие народы на бродячие, кочевые и оседлые, устанавливая особенности управления и уплаты ясака (налогов).

Еще два важных акта – учреждение Омской области и издание Устава о сибирских киргизах.

Тобольская губерния до 1822 г. делилась на округа: Омский, Петропавловский, Семипалатинский и Усть-Каменогорский. Омский округ преобразовывался в область. Сперанский из Санкт-Петербурга объясняет только что назначенному тобольскому генерал-губернатору: «Омская область будет требовать способного областного начальника. Здесь ожидать будут вашего выбора и назначения. Образование расположено на многие годы и не может быть произведено иначе, как постепенно: вся Средняя Орда входит в состав сей области»[76].

Устав о сибирских киргизах от 22 июля 1822 г. вводил для сибирских киргиз-кайсаков (киргизов) частичное самоуправление, особенности рассмотрения споров – с обязательным участием местных жителей, а по части дел – по местным обычаям. Устанавливалась веротерпимость. Обратим внимание на суждение Михаила Михайловича в «Путешествии» о происхождении слова «киргиз»: «Кир-гиз – казаки. Кыр – степь, гыз – обитатель. Кыр-гыз (так обыкновенно говорят на месте) есть степной житель. Казак есть испорченное казык – кол, на коем утверждается юрта. Кыр-гызы называют себя обыкновенно казык, т. е. человек бездомовной, живущий в кольях или юртах. Точно то же понятие сопрягали с сим словом и казаки, род людей бездомовных, бессемейных, неоседлых и кочующих»[77].

Большое значение для России и Сибири имели Устав о ссыльных (1822 г.) и Устав об этапах (1822 г.). В Уставе о ссыльных впервые было проведено разграничение между каторжными и поселенцами[78].

Режим и правовое положение приговоренных к каторге и к поселению стали существенно различаться.

Известно, что уголовное право в России существовало издревле. В меру сил государство ловило преступников, и их приговаривали к тем или иным видам наказания. Меньшую часть казнили, большую отправляли в места заключения или, как мы сейчас говорим, места лишения свободы. При этом если законодательство о преступлениях и наказаниях постоянно развивалось, единых правил нахождения в острогах (тюрьмах), прохождения осужденных по этапу к месту заключения, положения ссыльных в Российской империи просто не было.

Дикость и произвол со стороны начальства и охраны были основными правилами этапирования и содержания.

До принятия этих документов процедура отправления в ссылку и на каторгу не регламентировалась, поэтому по усмотрению полиции при поступлении в Сибирь, как правило, в Тобольск или Тюмень, осужденные шли дальше. Значение Тобольска как перевалочного пункта и места распределения осужденных было специально определено в Уставе. Тобольскому приказу о ссыльных подчинялись экспедиции о ссыльных, созданные, например, в Иркутской и Томской губерниях; далее были губернские подразделения, которые и осуществляли распределение ссыльных, их учет, контроль их жизни, а также наказания за проступки. В Уставе предусматривались направление из всех судов предварительного уведомления Тобольскому приказу о ссыльных и каторжных, возможность подачи жалоб, просьб и отправления писем, оказание медицинской помощи.

Надо сказать, что каторжные в качестве отдельного вида осужденных в Уставе 1822 г. не выделялись. Ссыльные в зависимости от тяжести приговора и способности к работе делились на разряды.

До принятия Устава об этапах в сибирских губерниях конвоирование ссыльных и каторжан осуществлялось полицией вместе с «оренбуржскими башкирцами и казаками» по ими выбираемым в назначенные сроки маршрутам. О порядке говорить не приходилось.

Устав подробно регламентировал доставку осужденных к месту наказания. Документ был разделен на 13 глав и содержал более 200 (!) правовых и организационных норм. По Уставу конвоированием занимались подразделения пехотных войск с привлечением местных конных жителей. Устанавливались ссыльные тракты, станции для ссыльных (этапы). Так, в Тобольской губернии было около 20 этапов. В Уставе определялись снабжение ссыльных, их охрана, количество военнослужащих, обязанности стражи и т. п.

Оба документа стали упорядочивать жизнь и передвижение тюремного населения в стране. Впоследствии они во многом стали базой при подготовке Свода законов Российской империи (1833 г.) и Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (1845 г.).

В очерке о работе Сперанского в Сибири мы дали краткую характеристику главным документам, подготовленным Михаилом Михайловичем и его командой и принятым в 1822 г. в качестве нормативных актов. Эти акты до сих пор служат источниками (во всяком случае историческими), на основе которых создавались правовая и управленческая системы в указанных направлениях не только в Сибири, но и по всей России.

Кроме того, в то же время были подготовлены другие важные нормативные акты: Устав о сухопутных сообщениях в Сибири, Устав о сибирских городовых казаках, Положение о земских повинностях в Сибири, Положение о хлебных запасах в Сибири, Положение о долговых обязательствах между крестьянами и инородцами.

Также обращаем внимание на предложения и управленческие документы, изданные с 1821 по 1823 г.: «Об отводе земель на внутренней части Сибирских линий для кочевья киргиз-кайсаков» (1821); Постановление правил о пределах плавания и порядка приморских сношений вдоль берегов Восточной Сибири, Северо-Западной Америки и островов Алеутских, Курильских и прочих (1821); Правила для соляного управления в трех сибирских губерниях (1822); «О дозволении крестьянам переселяться на земли Сибирских губерний» (1822).

Два документа были посвящены исчезнувшему на сегодняшний день городу Гижига (Гижигинск). В начале XIX в. этот населенный пункт был городом большого военно-стратегического значения – там находилась Гижигинская крепость. Однако в силу климатических и транспортных условий попытки вдохнуть в этот город жизнь не давали результатов. Сперанский подготовил два документа: «О мерах к умножению населения Гижигинского края» (1821 г.); «Об устроении переселенцев, в Гижигинском крае водворяемых» (1823 г.).

Крылатая фраза Ломоносова, произнесенная в 1763 г., о том, что «российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном», воплощалась в жизнь: и в Сибири, и с помощью арктических экспедиций во главе с бароном Ф. Врангелем. Сперанский всячески содействовал успешному проведению экспедиции 1820 г.[79]

В начале 1820 г. Сперанский, полагая свою миссию в Сибири выполненной, отправил краткий отчет императору, считая, что ряд актов, касающихся управления Сибирью, необходимо доработать в Санкт-Петербурге с его личным докладом ввиду значимости вопросов. Вместе с тем Александр, руководствуясь в том числе своим расписанием, пригласил Сперанского прибыть в столицу только в марте 1821 г.

Учитывая расстояния вверенной территории и способы передвижения, продолжая выполнять свои обязанности, Михаил Михайлович выехал из Иркутска 1 августа 1820 г. С этого дня он продолжил вести свой дневник, который мы в очерках именуем «Путешествие». Сперанский также общался с начальством, духовенством, осматривал военные гарнизоны, остроги, таможни. Он выслушивал подданных, принимал жалобы и проводил проверки. В «Путешествии» даются оценки и анализ ситуации. Михаила Михайловича принимают уже без страха, но с большим уважением и надеждой, его называют «старик божий».

В середине августа Сперанский прибыл в Томск, через несколько дней после приезда пришли письма «от князя Голицына и графа Кочубея, с разрешением мне: 1) выезда из Сибири по моему усмотрению; 2) прибытия в Петербург к марту (а не к исходу марта)». Эти известия воодушевили Михаила Михайловича. Он стал готовиться к окончательному отъезду из Сибири.

Сперанский прибывает в Тобольск 8 октября 1820 г.

1 января 1821 г. Михаилу Михайловичу исполнилось 49 лет. Серьезный возраст, особенно для человека, познавшего взлеты и падения, исколесившего империю вдоль и поперек и не всегда по собственному желанию. Для него очередной час икс. Он, конечно же, переживает, молится, пишет много писем. Очень много работает.

Выезжает из Тобольска в Санкт-Петербург 8 февраля 1821 г.

Маршрут почти тот же, что и при назначении генерал-губернатором, только в обратном направлении; такое впечатление, что все прокручивается назад: Камышлов, Екатеринбург, Пермь, Казань, Симбирск.

Михаил Михайлович прибывает в Пензу 25 февраля, в «Путешествии» он пишет: «…Встреча на заставе от дворянства у того же дома, где провожали». Пробыл в хорошо знакомой губернии чуть больше недели. Из Пензы 1 марта Сперанский написал письмо дочери: «Пишу к тебе, любезная моя Елизавета, на том самом столе, из той самой комнаты, где писал тому два года – писал о надежде свидания, которое тогда казалось столь близким и вдруг стало столь далеким. Так угодно было Богу. С сей точки зрения все происшествия двухлетнего моего странствия кажутся мечтою. Да будет сия жестокая мечта последнею в моей и твоей жизни.

Я приехал сюда 24 февраля. Устал; встречен не только с радостию, но, можно сказать, торжественно.

Весь город пришел в движение. Живу в толпе, непрестанно меня окружающей, и от усталости чуть переношу все изъявления участия и приверженности. Что сделал я для сих людей? Ничего почти, кроме желания быть им полезным – желания, впрочем, большею частию бесплодного.

Отсюда отправляюсь в Москву 6-го сего месяца на Тамбов и Рязань. Надеюсь там быть 14-го, и тотчас по приезду буду к тебе писать. Здоровье мое, по счастью, мне не изменяет: ибо усталость не болезнь»[80].

Путешествие продолжалось. По мере приближения к столице наш «старик божий» волновался все больше, записей все меньше, очень много знакомых. 20 марта добирается до Новгорода. Великополье – уже военное поселение, туда не заезжает.

22 марта 1821 г. в Царском Селе его встретила дочь Елизавета. «Какая встреча! Сколько горестей!» В тот же день также в «Путешествии» записал: «Ввечеру, Петербург. Выехал 17 марта 1812-го. Возвратился 22 марта 1821. Странствовал 9 лет и 5 дней».

Последняя запись в «Путешествии» от 24 марта 1821 г.: «Остановился в трактире».