«В Пермь отправлен 15 сентября, в день коронации. Прибыл туда того же месяца 1812 г. В Нижнем прожил почти 6 месяцев», – отмечал Сперанский в «Эпохах». 23 сентября он был доставлен частным приставом Козловым в новое место ссылки – в Пермь, город суровый и красивый одновременно, но ссыльный и душевно измученный человек второй этап ссылки воспринимал, естественно, как ухудшение его положения и продолжение преследования. Время года способствовало мрачному настроению Сперанского.

Губернатором по фамилии Гермес[55] было предложено разместить ссыльного в доме разорившегося купца И. Н. Попова, который, в отличие от губернатора и других должностных лиц, оказался давним почитателем таланта Михаила Михайловича. Попов в меру сил старался скрасить жизнь бывшему фавориту императора.

Весть о прибытии Сперанского облетела город очень быстро. На него приходили смотреть как на что-то инопланетное. Могли в глаза назвать предателем. Власть до поры способствовала такому положению вещей.

Дочь Елизавета, прибывшая в Пермь вслед за отцом, 15 октября сообщала о мрачности и отсутствии надежды на быстрое возвращение: «Был север с леденящими его холодами и мертвою природою; была далекая провинциальная глушь, без дворянства и без его богатств, следственно, без провинциального хлебосольства. На место их являлись: робкий и бедный губернатор, который поневоле должен был дорожить своим местом как единственным средством к содержанию большой семьи; полудикие чиновники, из которых иные прежде едва слышали не только о значении и величии, но даже о самом существовании батюшки; убийственное равнодушие или, еще хуже, явное озлобление, потому что в глазах пермских жителей сосланный за рубеж Сибири тайный советник мог быть только важный государственный злодей»[56].

Попов предоставил Сперанскому комнаты на втором этаже своего дома и солидную для Перми библиотеку. Вместе с тем при весьма приличном наймодателе помещения выдувались осенними ветрами с Камы. Через месяц Сперанский вместе с Поповым нашли новое, более просторное, а главное теплое жилье[57], где он оставался до отъезда в Великополье.

Михаил Михайлович ходил в церковь, много читал богословскую и другую литературу. Круг общения – очень узкий: общался с Поповым, его поддерживали Всеволожские, Лазаревы, Смышляевы, отец Иннокентий (Сельнокринов). Дружба с последним сохранилась и после возвращения в столицу. Иннокентий впоследствии получит сан архимандрита и должность ректора в Псковской духовной семинарии.

Именно в Перми Сперанский начал переводить Фому Кемпийского[58].

Постепенно деньги закончились. Сперанский стал жить в долг. В отчаянии он написал несколько писем императору о своей ситуации и положении семьи.

Одно из писем доходит до императора в конце 1812 г., его доставил Александру I не кто иной, как министр полиции Балашов. В письме Сперанский писал: «Приставы и квартальные каждый почти час посещают дом, где я живу, и желали бы, я думаю, слышать мое дыхание, не зная более, что доносить. Если б я был один, я перенес бы и сии грубые досмотры; но среди семейства быть почти под караулом – невыносимо»[59].

Император не забыл соратника по довоенным реформам, интересовался его жизнью, откликнулся на его письмо, и Сперанскому было установлено содержание. Это, безусловно, стало сигналом для местных властей прекратить травлю бывшего госсекретаря.

Михаил Михайлович в начале 1813 г. принял несколько важных решений, повлиявших на его жизнь, да и не только на его.

Первое: он решает отправить семью в унаследованную Елизаветой усадьбу в Великополье.

Второе: вместе с дочерью передает письмо Александру I, в котором говорит о судьбе преобразований в империи и о своей судьбе.

И третье: с помощью первых двух решений он привел в порядок свои мысли, желания, да и, скорее всего, самочувствие. Теперь Сперанский снова мобилизован, будто пережил все заново. Он готов к новым свершениям.

Еще раз о письме. В исторической литературе его часто называют Пермским письмом Сперанского к императору Александру I[60] (иногда просто Пермским письмом).

В этом послании, переданном тайно через дочь и давних знакомых, не предавших бывшего госсекретаря, Сперанский кратко вспоминает итоги своей деятельности с 1808 по 1812 г., пытается оправдаться от наговоров и клеветы. Он рассуждал о пользе преобразований Госсовета и о важности разделения министерств.

Насчет реформирования министерств употребляет вполне современно звучащую фразу: «Здесь каждый министр, считая вверенное ему министерство за пожалованную деревню, старался наполнить ее и людьми, и деньгами». Далее: «Тот, кто прикасался к сей собственности, был явный иллюминат и предатель государства – и это был я».

О законах Сперанский сетовал: «…Никогда не хвалился я сими работами и охотно и в свете, и перед Вашим Величеством разделял честь их с комиссиею; но несправедливости людей принуждают меня, наконец, быть любочестивым. Пусть сличат безобразные компиляции, представленные мне от комиссии, т. е. от г-на Розенкампфа, и если найдут во ста два параграфа, коими бы я воспользовался, я уступлю им всю честь сего произведения. Сличение сие нетрудно, ибо компиляции сии все остались в моем кабинете.

Другие искали доказать, что уложение, мною внесенное, есть перевод с французского или близкое подражание: ложь или незнание, кои изобличить также нетрудно, ибо то и другое напечатано. В источнике своем, т. е. в Римском праве, все уложения всегда будут сходны; но с здравым смыслом, с знанием сих источников и коренного их языка можно почерпать прямо из них, не подражая никому и не учась ни в немецких, ни во французских университетах».

По поводу финансов он указывает: «…Смело могу утвердить, Ваше Величество спасли тогда государство от банкротства. После многократных о сем рассуждений составлен был план финансов и внесен в комитет, который тогда в доме г. Гурьева собирался. По двухнедельном предварительном рассмотрении он признан был необходимым и представлен Совету. Были споры, но самое важное большинство его одобрило. Принялись за исполнение». Вместе с тем в жизни все выглядело по-другому: «Весьма легко сказать: прекратить выпуск ассигнаций; но надобно было чем-нибудь их заменить. Для сего надлежало:

1) Сократить и привести в порядок издержки; а здесь-то и неудобства, и роптание. Вместо того, что прежде каждый министр мог почерпать свободно из так называемых экстраординарных сумм, в новом порядке надлежало все вносить в годовую смету, потом каждый почти рубль подвергать учету в двух инстанциях Совета. <..> Мог ли кому нравиться сей вещей порядок?

2) Надлежало возвысить налоги. С лишком двадцать лет Россия их не знала. Каждый член правительства хотел сложить с себя бремя сей укоризны; надлежало, однако же, чтоб кто-нибудь ее понес. Судьба и несправедливость людей меня избрали на сию жертву; меня осыпали эпиграммами, ругательствами и проч., а другие были в стороне.

Были попытки и тогда уже окружить Ваше Величество страхами народного неудовольствия и подозрениями во мне. <..>

1811 год представил совсем противные явления. Тут министр финансов предлагал налоги, а Совет отвергал их, яко неблаговременные. Он, министр, доказывал, что в половине года все станет; прошел целый год, ничто не остановилось, передержка была малозначаща. Тем не менее я и в сем году был рушителем порядка и человеком опасным.

Настал 1812 год. Недостаток весьма важный и, сверх того, близкая война. Министр финансов представил систему налогов чрезмерно крутую и тягостную. Часть их принята, другая заменена налогами легчайшими. Сие смягчение и сии перемены, умножив раздражение, послужили после министру финансов и обширному кругу друзей его весьма выгодным предлогом отречься от всех мер нового положения, сложить с себя ответственность и по примеру 1810 года, но уже с большею силою на меня одного обратить все неудовольствия».

Он продолжает: «Но отчего же столько ропоту? Оттого, что ни в какой земле не переменяли финансовой системы без неудовольствия. <..>

Какое странное притязание желать, чтобы народ кланялся и благодарил, когда облагают его налогами! Естественно, сперва поговорят, побранят, потом перестанут, а со временем, когда образумятся, то и благодарить будут».

Конечно же, Михаил Михайлович вспоминает и наговоры о его контактах с французами. «Между тем, однако же, сие жестокое предубеждение о связях моих с Франциею, быв поддержано эпохою моего удаления, составляет теперь самое важное и, могу сказать, единственное пятно моего в народе обвинения».

Заканчивая письмо, он сказал: «Со всем тем и прежде, и теперь я повергаю себя единственно в Ваше великодушие и желаю еще лучше быть прощенным, нежели во всем правым. <..> Прошу единой милости: дозволить мне с семейством моим в маленькой моей деревне провести остаток жизни, поистине одними трудами и горестями преизобильной».

Маленькая деревня – это село Великополье, находящееся недалеко от Великого Новгорода.