«…Я сижу, оглушенный, потрясенный варварским возбуждением оттого, что переживаю рукопашную схватку, когда противники действуют штыками и прикладами. Сердце у меня бешено колотится, когда я смотрю в полумрак в глубине комнаты, где появляются солдаты-призраки с зияющими ранами.

Моя жизнь мало отличается от сампана, который тянут вверх по течению, в прошлое. Будущее солгало нам, давным-давно в прошлом. Нет никакой новой жизни, никакой новой эпохи, как нет надежды на прекрасное будущее, которая влекла бы меня вперед сейчас: как раз наоборот. Надежда сосредоточена в прекрасном довоенном прошлом.

Трагедия военных лет придала моей душе силы, позволяющие мне бежать от бесконечного настоящего. Остатки веры и сохранившаяся воля к жизни порождены не иллюзиями, а силой моих воспоминаний…»

Закрыв книгу, Линь положила ее на кофейный столик. Она достала булавку из тонкой стеклянной трубки – волшебство, которое даст ей одно только бесконечное настоящее, отточит ее способность вспоминать так, что останется только одна-единственная мотивация. Булавка блеснула у нее на ладони, в косом свете нового рассвета, проникающего в окна. Больше не запертая в прошлом с бескрайним белым пляжем, с нежными руками, обнимающими ее, когда она плачет, не в силах заснуть, прижимающими ее в яростной, бездонной любви. С ласковым женским голосом, поющим «Объятые пламенем деревья», а рядом спит сестра, крепко и умиротворенно. Больше не запертая в иллюзии принадлежности к семье, взывающей из прошлого.

Линь Фу вставила булавку в разъем в улиточном импланте.

Она встала, захватив маленький рюкзачок. Экспресс-лайнер, отплывающий из бухты Халонг сразу после обеда, каюта третьего класса. Линь пришлось выехать на первом утреннем поезде, чтобы добраться до побережья вовремя. Она очень устала, но ничего, можно будет выспаться на корабле. Заснуть и проснуться, родиться заново.

Щелкнув задвижкой, Линь открыла дверцу клетки Барри.

– Ты свободен.

Канарейка покосилась на открытую дверцу, но не двинулась с насеста.

– Барри, ты не споешь мне напоследок? Другой такой возможности больше не будет.

Повернув голову, птица долго разглядывала Линь своим черным глазом.

– Не беспокойся, я этого не запомню. Начисто забуду тебя.

Барри расправил перья на горле. Линь нетерпеливо подалась вперед.

Однако Барри лишь скакнул в противоположный угол клетки и уставился в окно. Маленький желтый часовой, наблюдающий за тем, как проходит день.

Линь открыла входную дверь, оставив в квартире книгу и все остальное, скопившееся за долгие годы. Вниз по лестнице на улицу, в плотный влажный воздух, облепивший ее.

Линь в последний раз шла по тридцати шести улицам.

Ее окликали первые проститутки, вышедшие на охоту с утра пораньше. Мимо проносились машины, людской поток обтекал ее. Дети с криками носились по тротуару. Утренний воздух был наполнен запахами рыбного соуса, сточных канав и жареного перца, а также громкими звуками клаксонов мопедов. Проезжали велосипеды с установленными портативными динамиками, из которых неслись оглушительные призывы доносить на диссидентов, не парковаться на тротуарах и не использовать клаксоны.

Над головой тянулись толстые черные кабели, сплетенные вместе десятками, законные и незаконные, обмотанные вокруг столбов и деревьев подобно каким-то враждебным пришлым живым особям. Линь прошла мимо сморщенной старухи пяти футов роста с бамбуковым шестом на плечах, с корзинами фруктов, спорящей с другой женщиной по поводу цены. Мимо семейств, готовящих завтрак на тротуаре, кастрюли стоят на работающих от солнечной энергии плитках.

Город давил на все органы чувств, шум был подобен второй коже. По этим улицам, мимо разваливающихся буддийских храмов, втиснутых между магазинчиками, мимо кафе с их сильным ароматом кофе со сладким сгущенным молоком.

Вечный город, древний, но в то же время не имеющий возраста, отказывающийся меняться, в то время как мир вокруг становится ярче, светлее и выше, сотворенный и взращенный заклинаниями неоновых богов. Но только не тридцать шесть улиц, только не это место, застрявшее во временной яме, сварливое, не желающее меняться, не желающее подчиняться, не желающее становиться ничем, кроме того, чем оно было всегда.

Линь остановилась. Впереди женщина, идущая к ней, на нее, мимо нее. Женщина с искренней, широкой улыбкой на лице, взирающая на город, обменивающаяся шутками с уличными торговцами. Джинсы, кожаная куртка, широкие бедра, живая. Фыонг, ее сестра, прошла мимо, едва не задев рукой, не сказав ей ни слова, даже не заметив ее. Линь обернулась, посмотрела назад.

Ее двойник растворился в воздухе, в толпе, в городе.

Почувствовав тяжесть в груди, Линь развернулась обратно туда, откуда пришла. Назад по тридцати шести улицам. В сердце Ханоя, бешено колотящееся, гордое и дикое. Эти тридцать шесть улиц переживут ее, переживут оккупацию, переживут эту жестокую, бурную пору.

Тяжесть в груди не проходила. Тяжесть и боль. Это не имело значения.

Скоро она заснет. Во сне она покинет эту землю и населяющих ее призраков. Ей будет сниться жуткое будущее; во сне она будет думать о том, как бы оно поскорее прошло. Больше не связанная иллюзиями прошлого, больше не часть этих вечных улиц.

Линь Фу направилась в бесконечное, величественное будущее. Оставив позади счастье. Оставив позади печаль.