– Я уезжаю, дядя, – сказала Линь. – В Макао, и я хочу, чтобы вы достали мне визу.
Бао ничего не сказал, и тогда заговорил Бычья Шея:
– Линь, даже мы не сможем переправить тебя туда сейчас. Послушай, ты победила, старшая сестра. Ты перерезала горло этим собакам. Послушай, – виноватым голосом повторил он. Линь повернулась к нему, наконец удостоила его этим. Положив свои здоровенные ручищи на колени, Бычья Шея взволнованно подался вперед. – Эти улицы – твой дом. Эти ублюдки… то, что они сделали с твоей матерью и Фыонг… они делают это каждый день. С вьетнамскими женщинами, детьми, стариками. Они сделали это с моей женой. Если месть – это единственное, что теперь движет тобой, прислушайся к их мольбам.
– Нет! – сдавленным тоном произнесла Линь.
Бычья Шея собирался сказать еще что-то, но она снова повернулась к Бао.
– Вы сделали меня такой, какая я есть, и теперь я это принимаю.
У Бао зажглись глаза.
– Ты говоришь о том, чтобы уничтожить себя. Нет! Я только хотел подготовить тебя, младшая сестра, к тем ужасам, с которыми ты столкнешься.
– И вы добились желаемого. Вы хотели, чтобы я привыкла к боли. Своей собственной и чужой. Вы хотели, чтобы я перестала смотреть на собственное тело как на нечто священное, потому что тот, кто больше не верит в святость человеческого тела, способен сделать с чужим телом все что угодно. Вы хотели сделать из меня ветерана, Бао? Пытались научить меня понимать все ваши ужасы? Возможно, а может быть, нет. Может быть, вы даже сами не сознавали этого.
Я была сиротой, дядя. Моя собственная мать бросила меня, и никто мне не объяснил почему. Такое делает человека никчемным. Я даже не заслужила объяснений. И вот теперь я осиротела во второй раз. Быть сиротой очень больно, вы даже представить себе не можете, как это больно. Всю свою жизнь я пыталась бежать от этой боли. Но мне делали больно так часто, что я больше ничего не чувствую. Мне нет никакого дела до собственного сердца, а вы позаботились о том, чтобы мне не было никакого дела до собственного тела.
Бао начал было что-то говорить, однако Линь его остановила.
– Нет! Это не критика, Бао. Напротив, я благодарю вас за это: я освободилась от всей своей боли. Ну, почти освободилась. Мой наставник показал мне дорогу.
– Линь… – дрогнувшим голосом промолвил Бао.
Линь сглотнула комок в горле. Впервые старик выказывал при ней какое-либо настоящее чувство, помимо ненависти.
– Моя сестра и Кайли не обретут покоя. Их тени будут разгуливать по этим улицам.
– Ты отомстила за них.
– Это Пен отдал тебе приказ?
– Да. Ты это знаешь.
– Нет, я имела в виду приказ разработать «Добрую ссору» и опробовать игру на вьетнамцах.
– Линь…
– Все это гораздо серьезнее, чем Пен, чем Лонг, чем мы.
– Ты для меня как родная дочь… – У Бао на глаза навернулись слезы. – Твое место здесь, в своей семье. Мы тебя любим!
Линь снова почувствовала, как ей сдавило горло. Она встала. Встала, чтобы положить конец сомнениям, чтобы подавить нарастающие чувства. Она кашлянула.
– Да. Ну… Возможно, я видела в вас своего отца, Бао. Точно я сказать не могу. Понимаете, у меня никогда не было того, с кем вас сравнить. Был когда-то один человек, который к этому приблизился. Однако я вонзила ему в сердце кинжал и смотрела, как он умирает.
Может быть, я хотела, чтобы это место стало мне домом. Однако дома я также никогда не знала. Год за годом я не могла понять, хочет меня моя родина или же она хочет, чтобы я убралась восвояси. Но я знаю, что такое любовь. – У Линь дрогнул голос. Выдохнув, она начала снова, уже спокойным тоном: – Я люблю свою сестру и свою… – Она заставила себя дышать. – Я любила Фыонг, но ее больше нет в живых. И все, что осталось для меня в этом мире, – это побеждать в каждом поединке. Имеет значение только следующий поединок и тот, который будет за ним, снова и снова. И так до тех пор, пока я не убью всех до одного тех ублюдков, которые отняли лучшую частицу меня.
Линь хотела сказать еще что-то, выложить все, но почувствовала нарастающую тяжесть в груди и, развернувшись, вышла из кабинета.
Больше она их не видела. Лица печальные, ошеломленные, исчезающие в дыму и полумраке.