Перед сорок пятым поединком наставник споткнулся, выходя на маты. Он буркнул что-то себе под нос, равнодушное выражение лица сменилось недоумением, остекленевший от лекарств взгляд. Наставник провел ладонью по черным жестким усикам, задумчиво глядя на татами.

И снова Линь сдавило грудь в предчувствии того, что он догадается, обрушится на нее с обвинениями. Бао, сидевший в ожидании в углу, убрал гибкий экран и встал; стали видны его горящие глаза и оранжевый кончик сигареты. Как он откликнется на обвинения? Выгонит Линь из своей банды?

Однако сихан лишь поднял на Линь взгляд и сказал:

– Танто.

Та молча кивнула, с трудом скрывая свое двойное облегчение. Танто – это по своей сути длинные кинжалы. Парное японское оружие, стремительное, с изогнутым лезвием, – неудивительно, что Линь любила его больше всего. Она сняла кинжалы со стены – красные кожаные рукоятки, идеально сбалансированные, лезвия, заточенные с помощью нанотехнологий. Заняла место на матах, наставник встал напротив, сжимая танто в обеих руках.

Они поклонились друг другу.

Линь направила один кинжал на наставника, другой подняла над головой. Вскинув подбородок, тот направил на нее оба танто и бросился вперед.

И споткнулся, на какое-то мгновение потеряв равновесие, слишком большой поступательный импульс, а Линь отступила в сторону, нанесла удар сбоку и развернулась. Наставник также развернулся, неловко скрестив руки, прижимая руку к груди, кровь просачивается сквозь пальцы, по рукоятке кинжала.

Линь обрушилась на него, он отбил оба ее удара, нанес яростный контрудар, Линь легко увернулась, он стремительно развернулся, окрашивая татами каплями своей крови. Сглотнув чувство вины, Линь снова бросилась вперед, обманный выпад вверх, удар снизу, оба кинжала глубоко погрузились мастеру в тело, он закряхтел. Но не упал. Просто повернулся к Линь лицом, подволакивая одну ногу, на белой куртке алым цветком распустилось пятно крови.

Наставник посмотрел Линь в глаза, каким-то образом по-прежнему сохраняя сверхъестественное спокойствие, лицо непроницаемое.

– Ты ни за что не смогла бы одержать надо мной верх, – сказал он. – Мне следовало бы предвидеть твой финт.

Линь открыла было рот, собираясь что-то ответить, возразить – она сама не могла точно сказать. Однако Линь успела лишь чуть приоткрыть рот, как наставник стремительно набросился на нее, сверкая сталью, и она отступила назад, зазвенели лезвия, включилась мышечная память, позволяя ставить блоки и наносить удары.

А когда все закончилось, наставник лежал на татами, зажимая обеими руками живот, стараясь удержать вываливающиеся внутренности. Он закрыл глаза, снова открыл, стремясь успокоить дыхание, взгляд устремлен в потолок над головой.

Линь запоздало поморщилась, жгучая боль в щеке, она поднесла к ней руку. Скула, рассеченная острым лезвием.

Бао вышел из тени, в одной руке сигарета, другая засунута в карман брюк. Сделав глубокую затяжку, он опустил взгляд на распростертого на матах наставника и медленно выпустил облачко дыма. У Линь бешено колотилось сердце, она старалась отдышаться. В остальном в зале царила полная тишина. Наставник не стонал, не делал судорожных вдохов. Просто лежал, словно отдыхал после обеда, глядя на облака.

– Нужно отвезти его в медицинский центр, – наконец нарушила молчание Линь.

– Насилие – это язык улицы, младшая сестра. И ты являешься орудием этого насилия. Ты кисть, и ты каллиграф. Конечно, для того чтобы стать каллиграфом, достойным этого высокого имени, требуются долгие годы занятий под руководством опытного наставника. Тут дело не только в линиях и точках; необходимо понимать историю, понимать текущий момент, понимать значение того, что ты пишешь. Теперь ты развила нужную мышечную память, и ты знаешь, как это использовать. Я научу тебя остальному. Я научу тебя истории и смыслу тридцати шести улиц.

Опустив взгляд на наставника, Линь открыла было рот, однако Бао продолжал, невозмутимый, сосредоточенный:

– Насилие – это искусство, Линь. И в отличие от каракулей на листе бумаги, насилие – это единственное искусство, которым стоит овладеть. Узнать, как человека согнуть, как его сломать. Узнать, сколько крови нужно пустить врагу, чтобы он начал вести себя так, как этого хочешь ты. Насилие в качестве переговоров, насилие в качестве предложения и ответного предложения, насилие в качестве языка, универсального и полного.

Это искусство, которое существует только в действии. Узнать, что никогда не нужно уклоняться от насилия, никогда не нужно колебаться. Узнать, что в этом мире каждое мгновение требует или насильственного действия, или угрозы совершить такое действие. Ты должна быть одновременно и мастером, и орудием у него в руках, и волей, и действием.

Говорят, что власть вытекает из дула оружия. И это правда. Но только в том случае, если тот, кто держит это оружие, готов нажать на спусковой крючок. Оружие и воля, воля и действие. Насилие – это единственное искусство, которым стоит овладеть, Линь Тхи Ву, потому что власть – это единственное абстрактное понятие, которым стоит обладать. А все остальное вытекает уже из этого. Цивилизация, культура, государство – абсолютно все.

Линь перевела взгляд с продолжающего говорить Бао на своего наставника, лежащего на полу. Если тот и слушал Бао, то не подавал никаких признаков этого.

Окутанный пеленой табачного дыма, Бао сказал:

– Еще!

Линь поджала губы. Лужица крови под наставником расползалась. И так ему уже придется провести в медицинском центре не меньше недели, а то и больше. Стиснув зубы, Линь развернула кинжал рукояткой вниз и с криком «кияй!» нанесла удар. Рукоятка проломила наставнику нос. Сперва Линь показалось, будто она его оглушила. Однако наставник снова открыл глаза, налитые кровью, и посмотрел ей в лицо.

– Еще! – сказал Бао Нгуен.

Посмотрев на него, Линь указала кинжалом на распростертого наставника.

– Он уже готов.

– Еще!

Бао не отрывал от нее пристального взгляда, и наконец Линь почувствовала, как у нее по спине крадется понимание того, чего он хочет.

– Он уже готов, – тихо повторила она.

– Еще!

Линь снова посмотрела на воина-японца. Их взгляды встретились, на губах сихана кровь, затем его взгляд опять скользнул на потолок и остался там. Наставник ждал.

Снова перевернув кинжал, Линь опустилась на корточки рядом с ним. Ее нога промокла в лужице набежавшей крови.

– Воля и действие! – прошептала Линь, погружая кинжал наставнику в сердце.