Линь вошла в кабинет над баром «Самурай». Там были Бао Нгуен и Бычья Шея Буи, с полными стаканами. Бар внизу был пуст, стулья стояли на столах, лампы не горели, единственным источником света был голографический пейзаж города на стене.

Бао Нгуен сидел за письменным столом и курил. Похлопав Линь по спине, Бычья Шея Буи вложил ей в руку стакан виски.

– Эти ублюдки, – сказал он, – им пришлось пожинать то, что они посеяли!

– Да, – согласилась Линь, отпивая глоток. Виски оказался безвкусным, незабористым.

– От «Хиатт-Амана» остались одни развалины, «Зеленый дракон» рассеян, создатели «Доброй ссоры», как военные, так и гражданские, превратились в пепел, а главный человек синдиката Макао в Ханое теперь – это облачко пыли и костей у въезда на кладбище.

– Генерал Чао?

Бао сделал такое движение бровями, будто пожал плечами.

– Уцелел, как и следовало ожидать.

– Это было бы хорошим бонусом, – донесся сзади голос Бычьей Шеи. – Сучий сын!

– Герберт-Герман. Два в одном. Вы оставите его в живых?

Бао не спеша затянулся и выдохнул облачко дыма.

– Во время нашей атаки он деактивировал булавку со взрывчаткой в своем импланте. Судя по всему, ему помог Лонг. Они оба бежали.

– Твою мать!

– Вы оставили Германа вдвоем с Лонгом? – спросил Бычья Шея.

– Ну да. Нужно было бы заложить бомбу и Лонгу в голову.

– Да, – согласился Бао. – Я недооценил Вычеркивателя. Но это мелочь по сравнению с нашей победой.

– Мы завалили несколько сотен, старшая сестра, – добавил Бычья Шея.

У Линь в груди что-то шевельнулось, когда он сказал «старшая сестра». Она поспешно растоптала это чувство.

– Нам приходилось отступать, Теперь мы снова вернулись в исходную точку, как нас и учил Че Гевара. Молчаливая, нам нужно будет поговорить о твоей роли в войне.

– Эта женщина мертва, дядя.

– Можно и так сказать. Но тогда кто эта женщина, которая сейчас занимает ее место?

– Я то, чем вы меня сделали.

– Ага. – Бао задумчиво посмотрел на нее сквозь дым, поднимающийся от кончика его сигареты. – Позволь задать тебе один вопрос: те годы обучения под руководством наставника-японца, как ты думаешь, к чему я тебя готовил?

Линь устала. Вот о чем она сейчас думала. А не о каких-то тайнах, вокруг которых сейчас плясал Бао. Х-37 забрал у нее все, она это чувствовала – отступление этих кратких мгновений совершенства. Также Линь чувствовала в кармане тяжесть тетрабулавки и таящиеся в ней мрачные обещания.

– Долгие годы обучения под началом великолепного воина. Это делалось не для того, чтобы научить тебя выбивать долги, нет, и не для того, чтобы продемонстрировать все способы сломать коленный сустав.

– Я догадывалась, что речь идет о чем-то более серьезном. О том, чтобы стать сильной и крепкой и возглавить банду через многие годы. – У Линь ныли члены, она погрузилась глубже в кресло. – Чтобы возглавить новый концерн. В Хойане или Хыее. Вот что я думала.

– Я готовил тебя стать моим преемником. Готовил к тому, чтобы победить в войне, одержать победу в которой невозможно.

– Пусть будет так.

– Чтобы ты возглавила сопротивление Вьетминь в Ханое.

Бао произнес это без тени улыбки. Бычья Шея молчал.

– Что?

– Я не гангстер. И это не банда. Я полковник вьетнамской армии. Я никуда из нее не уходил. По возвращении из Кхесаня мне было приказано тайно проникнуть в Ханой и возглавить сопротивление Вьетминь. Я взял себе другое имя, как и сержант Бычья Шея, мы отобрали десятерых солдат, которые сражались вместе с нами, и переправили их в Старый Квартал. Мы взяли себе название «Биньсыен», в честь банды, сформированной из военных в ту эпоху, когда наша многострадальная страна была под властью французских захватчиков. «Биньсыен» действовал безжалостно, его политические цели всегда оставались туманными. Все выглядело весьма убедительно. – Бао выпустил облачко дыма, не отрывая от Линь своих бездонных непроницаемых глаз. – Я полковник, и это моя война. Это всегда будет моя война. Это также и твоя война, Линь Тхи Ву. Сегодня я произведу тебя в капитаны. Ты будешь сражаться здесь, до самого конца, и твой прах будет похоронен здесь, как и прах твоей сестры. Это твоя родина.

Он произнес все это абсолютно бесстрастно; Бычья Шея по-прежнему молча стоял у Линь за спиной. Та потянулась за сигаретами, вытряхнула одну из пачки, закурила.

– Но, – сказала она, выпуская в паузу облачко дыма, – как же те повстанцы, на которых мы охотились по заказу китайцев?

– Дезертиры, мелкие преступники, коллаборационисты. Иногда мы отдавали в руки китайцев тех, кто играл по обе стороны от забора. В другой раз по нашему заказу Вычеркиватель загружал ложные воспоминания об участии в повстанческом движении, которые потом находил следователь. Еще мы брали тех, кто работал на одно крыло военных, и скармливали другому крылу. Масштабы китайских оккупационных сил настолько велики, что нередко одна часть не имеет абсолютно никаких контактов с другой. Уясни это, младшая сестра: мы никогда не предавали верных вьетнамцев. Мы не отдали китайцам ни одного истинного патриота.

У Линь в голове постепенно прояснялось. Она возвращалась из последнего сражения сюда, в этот кабинет, в настоящее.

– Вот почему вы считаете, что будет заключено мирное соглашение. Повстанцы поддерживали порядок на тридцати шести улицах, а когда их устранили, все пошло вверх тормашками. – Бао кивнул, а Линь продолжала: – Однако Пен вас узнал. Теперь китайцы должны понимать, кто вы такой. Они сотрут вас в порошок.

– Нет, – коротко возразил Бао.

Загасив окурок, он не торопясь закурил новую сигарету. Облачко плотного дыма распустилось под лампами. Бао полуприкрыл глаза.

– Полковник Пен меня узнал, потому что сражался со мной. Ты сама подумай, Линь: ему было бы разумнее обратиться к главе «Биньсыена», чтобы тот помог устранить Герберта Молейсона и Раймонда Чана, так? Зачем ему искать поддержки у «Зеленого дракона», когда «Биньсыен» вроде бы и так уже сотрудничает с китайцами? Полагаю, Пен навел обо мне справки перед тем, как делать свое предложение, и быстро выяснил, что я тот самый, с кем он воевал много лет назад. Раз он знал, кто я такой и через что прошел, он должен был понимать, что я никогда не стану сотрудничать с оккупантами. – Наконец у него зажглись глаза, однако он тотчас же снова их закрыл и глубоко затянулся. – А может быть, все было проще: Пен жаждал отмщения. Это мои люди нанесли ему те страшные раны. Мы уничтожили арсенал ракет с помощью нановирусных боеголовок, прямо посреди базы, которой он командовал. Так что, возможно, это была просто месть. – Бао стряхнул пепел в бронзовую пепельницу. – В любом случае Пен ни с кем не поделился этим, даже со своим боссом в Макао. Так что тут были только он и его неуемное честолюбие. Пен хотел повысить свой статус в криминальном мире за счет «Доброй ссоры»; он также хотел оградить военачальников от неудобной правды, чтобы не было никаких последствий. Умышленных или неумышленных. И вот теперь китайские военные пожелают искоренить Вьетминь, совершивший эту дерзкую атаку, разбившую показной глянец оккупационного режима.

– Им потребуются коллаборационисты из числа местных, которые выдадут подозреваемых, – сказала Линь.

Бычья Шея встал было, чтобы заново наполнить ей стакан, однако она отмахнулась от бутылки. Бычья Шея был удивлен.

– Я не вьетнамка, – продолжала Линь. – Я не могу вести за собой. Я не командир.

– Да, – согласился Бао. – С другой стороны, китайцам будет очень нелегко заподозрить женщину, которая даже не считает себя вьетнамкой. Которая отказывается говорить по-вьетнамски, хотя свободно владеет языком.

– Свободно? – поджала губы Линь.

– Ну, почти. – Бао оглянулся на Бычью Шею. – В любом случае произношение лучше, чем у южан.

Бычья Шея поднял бровь.

– Но всякий раз, когда я пытаюсь что-либо сказать по-вьетнамски, надо мной смеются, – возразила Линь.

– Над тобой смеются, – сказал Бао, – потому что при этом ты всякий раз смущенно морщишься и краснеешь. И это еще не все. Ты пугаешь наших людей, старшая сестра, вечно молчаливая и с каменным лицом. Одно неверное слово – и ты превратишь обидчику лицо в кровавое месиво. Люди смеются, чтобы скрыть свой страх.

– Но я не вьетнамка. Я никто!

– Ты воин, – сказал Бао. – Ты оружие. Тебе не хватает навыков общения с людьми… – Тут Бычья Шея пробурчал что-то невнятное, однако Бао продолжал, не обращая на него внимания: – И вот для чего нужен сержант Бычья Шея – чтобы передавать твои приказания, поддерживать боевой дух, чтобы объяснять тебе, что происходит в головах твоих подчиненных.

У Линь в груди что-то шевелилось, набухало. Признательность, гордость, даже чувство общности. С этим стариком и его негромкой одержимой ненавистью. С Бычьей Шеей, преданным помощником, другом, готовым пожертвовать собой.

Она провела пальцем по нижней губе.

– Неделю назад я бы приняла ваше предложение. Возможно, оно даже сделало бы меня счастливой. На какое-то время. Однако теперь у меня другие планы.

Табачный дым сгустился вокруг седых волос Бао.

– И какие же?

– Взять булавку, которая у меня в кармане, вставить ее в улиточный имплант. Стереть начисто все эти бесполезные чувства. Отправиться в Макао и сжечь на хрен весь этот долбаный город.

У нее за спиной издал отрывистый смешок Бычья Шея.

– Это не жизнь, младшая сестра, – сказал Бао.

Линь указала взглядом на кабинет, на выпивку на столе.

– А это жизнь?

– Да, – подтвердил Бао, и у него зажглись глаза. – Да!

– Я то, к чему готовил меня мой наставник. Я его ученица.

– Наставник был сумасшедшим, – сказал Бао. – Он даже не помнил свое имя.

– Он был величайшим воином из всех, кого я знала.

– Однако ты его победила.

– Победила ли?

Бао, во время этого обмена фразами подавшийся вперед, снова уютно откинулся на спинку кресла. Он сделал глубокий вдох, задумчиво разглядывая кончик сигареты, молодую женщину, сидящую перед ним.

– У Вьетнама всегда были проблемы с памятью, – наконец заговорил он. – Целью «Доброй ссоры» было воспользоваться этим, чтобы извратить память, а затем извратить ее еще сильнее. Китайцы хотят, чтобы мы стали народом, настолько настроенным против себя, настолько лживым, чтобы мы сами больше ни во что не верили. По сути дела, они хотят, чтобы мы стали народом без памяти. – Его сигарета начала потрескивать при глубокой затяжке. – Но это не относится к делу. Главное – это история. После окончания того, что называется Второй мировой войной, Организация Объединенных Наций спросила у Хо Ши Мина, под чьей властью, по его мнению, должен находиться Северный Вьетнам, – Франции или Китая. Тот не задумываясь ответил: Франции. Позднее, когда один из его приближенных спросил, почему он принял решение так легко, Хо Ши Мин ответил: «Лучше какое-то время нюхать французское дерьмо, чем до конца жизни жрать китайский навоз».

– О, вот как? Потому что французы были слабы?

– Потому, Линь, что китайцы оккупировали эти земли на протяжении девятисот лет. Вьетнам стал северной провинцией под названием Цзяочжи. Французы, американцы – они ушли в одно мгновение. Вьетнам – единственная колония, которую когда-либо потерял Китай. Тибет, Монголия, затем Гонконг и, наконец, Тайвань были возвращены. Понимаешь, Линь, Китай – единственная цивилизация, о которой следует беспокоиться. Единственная серьезная империя, выдержавшая испытание временем. Рим продержался тысячу четыреста лет. Государство кхмеров – шестьсот. Британцы – четыреста. Америка от силы сто. Китай был империей еще до рождения их Христа. Китай останется империей до его второго пришествия.

Но не здесь, не во Вьетнаме. Мы – единственное исключение в истории. Однако наше бунтарство дорого нам обошлось. Невообразимо дорого. Людям нелегко принять ужасы всех тех войн. Наша история грозит поглотить нас своими мрачными тайнами. Это погребенный гигант, которого мы не смеем разбудить. Поэтому мы стараемся забыть. Мы стараемся забыть войну с Америкой, которая закончилась уже так давно, точно так же, как стараемся забыть войну с Китаем, которая здесь, сейчас, в самом разгаре. В драмах повторяются штампы про стойких, доблестных вьетнамских бойцов, сражающихся с подлым агрессором, тогда как книги, такие как «Невзгоды войны», описывающие истинные ужасы конфликта, никто не читает. Чудовищность того, что было сделано с нашим народом, – массовое убийство в промышленных масштабах, использование технологий, выкручивающих наизнанку тела людей, их рассудок, саму природу, – скрывается, отрицается, стирается, забывается.

Так что с одной стороны мы имеем Вьетнам, признанного эксперта по части сокрытия ран и подавления чувств, а с другой стороны – Китай, захватчика, искусного мастера амнезии. В угоду нынешним политикам переписаны целые полосы нашей истории. Забываются нежелательные эпизоды нашей истории, заново вспоминаются исторические прецеденты, которых на самом деле не было. Две страны в симбиозе, забывают и вспоминают неотъемлемую идентичность друг друга.

В кабинете наступила тишина. Нарушаемая лишь потрескиванием огонька сигарет да обрывками шума улицы, доносящегося откуда-то издалека. Бао указал на окна.

– Многие центральные улицы наших городов названы в честь героев, сражавшихся с китайскими захватчиками: Хайбачынг, сестер, возглавивших восстание две тысячи лет назад; Нго Кюйена, освободившего страну от китайской оккупации тысячу лет назад; Чан Хынг Дао, победившего монголов; Ле Лоя, разгромившего империю Мин; и Нгуена Хюэ, освободившего страну от гнета империи Цин. Однако сейчас уже никто не помнит, что означают все эти имена. Официально этих героев забыли.

Итак, мы скрываем раны прошедших столетий, точно так же, как мы скрываем раны сегодняшних дней. Однако в каждом доме почитается дух наших предков. На самом деле прошлое не подавлено полностью. Забвение происходит механическим путем и естественным путем. Можно стереть и подправить исторические архивы. Можно также стереть и подправить поток памяти, приведя его в соответствие с той историей, которую пытается навязать нам Китай. Однако невозможно обойтись без самого дерзкого, самого решительного действия. Мы должны сами захотеть забыть. Чтобы подобно лунатикам бродить в вечном настоящем, не имея прошлого, у которого можно учиться, не имея мечты о настоящем, к которой можно стремиться. И только тогда наш народ будет полностью покорен. Без памяти наше сопротивление лишится сил, Линь. Мы теряем то, что досталось нам от нашего прошлого. – Он ткнул в сторону Линь зажатой в пальцах сигаретой. – И вот это ты хочешь сделать с собой.

– Да, – без колебаний подтвердила Линь.

– Да?

– Я не народ, дядя. Я не идея. Я оружие. Для того чтобы быть идеальным оружием, мне нужно лишь победить себя саму. Но я по-прежнему буду видеть сны. Мне будет сниться смерть моей сестры и Кайли каждую ночь; а каждый день я посвящу отмщению.

– Это не жизнь. Это сплошное мучение. Ты превратишься в призрака, потерянного, блуждающего.

Линь молчала; Бао ждал, глаза у него горели. Линь допила виски. Бао по-прежнему ждал, а Бычья Шея у нее за спиной хранил несвойственное ему молчание.

– Мой наставник знал, ведь так? То, что ты вьетминец.

Бао ответил не сразу, удивленный этой сменой темы. Мельком взглянув на Бычью Шею, он снова посмотрел на Линь.

– Он подозревал.

– Вот почему.

– Да. Именно поэтому.

Линь стиснула кулаки, вспоминая.