– Да, – подтвердил Лонг. – Это я разделил личность Герберта Молейсона на две части. Полковник Пен хотел усилить психологическое воздействие «Доброй ссоры», Герберт Молейсон и его напарник Раймонд Чан заартачились. Превращение игры в оружие выходило за рамки их морального кодекса, каким бы расплывчатым он ни был.

– Тряпки! – проворчал Герман.

– Вот именно, – согласился Лонг.

Они передвинули три стула в середину голого пола из фальшдерева. Линь сидела напротив мистера Лонга. Герман сидел позади него, в очках с желтыми стеклами, куря сигару. Несмотря ни на что, Лонгу удавалось сохранять полное спокойствие. Воспринимая происходящее как досужий разговор ни о чем в ожидании маникюра.

С одной стороны были окна, выходящие на город. Мимо текли океаны людей, проходивших в узкое пространство между неоновыми вывесками и фонарными столбами. Башни из стекла и бетона, освещенные окна, в каждом своя собственная вселенная. Люди живут своей жизнью, бок о бок, однако далеко друг от друга. В поле зрения Линь была голографическая рекламная вывеска с кружащейся девушкой в красном платье, с улыбкой произносящей слова, появляющиеся внизу крупными буквами: «Китайская мечта – моя мечта».

– И, сотворив Германа, – сказала Линь, – ты также сотворил человека, которого можно стереть. Никаких утечек информации, а если дело дойдет до жалобы со стороны АСЕАН или Индии, можно все отрицать.

– Отчасти правда, хотя, вероятно, это наименее важный элемент. – Лонг шумно втянул воздух, словно ему была неприятна сама мысль разъяснять запутанные многоходовки бандитов. – Вторая часть следующая: мне требовался аватар. Герман Молейсон был одаренный рассказчик, Раймонд Чан, как никто другой, мог разработать механику игры. Но мне нужен был человек, в котором я смог бы соединить знания в области программирования, каковыми я не обладаю, с мнемоническими преобразованиями, посеять которые в сознание способен только я. И этим человеком стал Герман Гебб. Критически важный третий элемент, сделавший «Добрую ссору» действительно выдающейся.

– Хорошо, – сказала Линь. – Но что насчет вот этого типа? – Она указала на сидящего у Лонга за спиной Германа. – Я понимаю, зачем вам был нужен человек, способный решить все задачи по части программирования. Но с какой стати превращать его в убийцу?

– Он завершает цикл, возвращаясь в исходную точку. Создателя «Доброй ссоры» убивает создатель «Доброй ссоры», и создатель «Доброй ссоры» возвращается в Англию, ни о чем не догадываясь.

– Хитро придумано, – сказала Линь. – Но мне кажется, что это еще далеко не все.

Лонг молча ждал, подняв четко прорисованные брови.

– Это красивая история. Изящная. Как твой грим и одежда. Однако у меня такое чувство, Лонг, будто под всем этим бьется крошечное черное сердце. У меня такое чувство, будто за всеми коварными хитростями военного времени и преступлениями порочной логики скрывается какая-то злобная задница. Понимаешь, мне кажется, что я смогла бы найти более простое решение проблемы Раймонда Чана и сделала бы это в промежутке между двумя вдохами. Например, заплатить какому-нибудь дегенерату, чтобы тот убил Чана. А затем, когда с Чаном будет покончено, сделать передоз, и с ним тоже будет покончено. Вот где изящество, приятель. А не в той закрученной партии, которую решил разыграть ты.

Сигара Германа, двигавшаяся у него во рту по мере того, как он ее жевал, застыла неподвижно. Внимательно выслушав слова Линь, он стал ждать ответа.

На лице Лонга даже никакой ряби от эмоций.

– Конечно, отчасти вы правы, – ответил он. – Мне было любопытно, и я действительно получил определенное профессиональное удовольствие от разделения Герберта и создания из него совершено новой личности, а затем от изучения того, как далеко я могу отодвинуть эту вторую личность от оригинала. Но, пожалуйста, не думайте, что решения величайшей важности могут зависеть от моих прихотей. То, чем я занимался, – это был чистой воды эксперимент. На протяжении последних нескольких лет различные Вычеркиватели пробовали изменять сознание отдельных людей: воспоминания стирались или подправлялись, мотивация корректировалась, одни личностные качества притуплялись, другие, наоборот, заострялись, что-то вообще создавалось с нуля. Подобные процедуры сложные, однако достаточно опытный Вычеркиватель способен их осуществить. Но то, что сделал я – разделил личность, отдалил копию от первоисточника, после чего вернул ее к исходному виду, – это было что-то революционное. – Блеск у Лонга в глазах выдал, что наконец он испытывает какие-то чувства. – И мой опыт оказался успешным. Разумеется, возникли кое-какие непредвиденные осложнения. Но в целом эксперимент прошел удачно. И теперь я могу перейти к следующему этапу.

– Непредвиденные осложнения? – повторила Линь. Не отрывая взгляда от Лонга, она вытряхнула из мягкой пачки новую сигарету. – Вроде того, что второе «я» Герберта решило, что ему так больше нравится, и подмяло под себя личность-оригинал. – Закурив, Линь выпустила в Лонга облачко дыма. – После чего начало охоту на своего творца, избило его и притащило сюда?

Мистер Лонг нетерпеливо дернул рукой, словно отмахиваясь от чего-то тривиального.

– Мелкие недочеты можно исправить. То, что я сделал с Гербертом, преследовало сразу две цели, и результат получился впечатляющим. Я здорово рисковал, но результат оправдал этот риск. – Остановившись, он посмотрел на Линь, посмотрел по-настоящему, и спросил: – Мисс Ву, вы когда-нибудь играли в го?

– У меня нет времени на всякие долбаные игры.

– Не играли, мисс Ву? А в кости? В покер?

– Просто говори, блин, что там у тебя, – недовольно проворчала Линь.

Кивнув, Лонг продолжал, нисколько не смутившись:

– В го, как и в других тактических играх, самым эффективным является оборона и нападение одним ходом: создать угрозу позиции противника, в то же время усилив свою собственную. Создание Германа Гебба было равносильно сразу нескольким дерзким, решительным шагам. Напасть на вьетнамцев, при этом защищая источник нападения.

– Господи, и тебе потребовались какие-то аналогии, чтобы высказать это?

– Созданный исключительно аморальным, – невозмутимым тоном продолжал Лонг, – Герман Гебб вскоре проникся неприязнью к Герберту Молейсону, решив, что тот присваивает слишком большую долю прибыли. – Он позволил себе улыбнуться, уголки его ярко-красных губ дернулись. – Должен признаться, я этим горжусь. Разделение настолько идеальное, что даже сам объект ни о чем не подозревает. Далее я подбросил Герману мысль, что Раймонд, погрязший в долгах перед «Зеленым драконом», собирается его продать.

– За что?

– Он убил кое-кого во владениях банды.

– Правда? И кого же?

– О! – Снова едва заметный взмах рукой. – Пустяки. Проститутку. Собственность банды. Но если это отбросить, эксперимент удался превосходно.

– Превосходно, – повторила Линь. – Да ты психопат, твою мать!

Лонг не обратил на ее слова никакого внимания. Герман стиснул кулаки, хрустнув суставами.

– Но как? – спросила Линь. – Как тебе удалось загнать его так далеко?

– Тюремный срок, – небрежно произнес Лонг. – Три года психологической травмы, повседневных издевательств, с которыми столкнется мягкотелый человек, оказавшийся в суровой среде.

Почувствовав, как Герман зашевелился, Линь подняла руку.

– Не сейчас!

– Ты должен быть мне благодарен, – сказал Лонг, обращаясь к Герману. – Я освободил тебя от твоего изнеженного, будничного состояния. Освободил от уз естественной памяти. Теперь ты сильный, Герман Гебб. Теперь твоя жизнь наполнена действием. И для этого потребовалось лишь ввести тебе кое-какие неприятные воспоминания.

Стул заскрипел, упал, и Герман Гебб вскочил на ноги, в горле свирепый рев, однако Линь его опередила. Она положила левую ладонь ему на грудь, указательный палец правой поднят, словно в попытке загипнотизировать.

– Если хочешь очистить свою голову от этой дряни и выбраться отсюда живым, подожди, еще не время.

Герман перевел взгляд с Линь на ее палец, затем ей в глаза. Больше никакого движения, но Линь почувствовала, что мгновение прошло. Напряжение стало спадать.

Линь вернулась на свое место, Герман остался стоять.

– Ничего оригинального тут нет, – сказала Линь, обращаясь к Лонгу. – Кто угодно может загрузить эти впечатления в какого-нибудь бедолагу. Если бы это было так просто, все занимались бы этим.

– Я не кто угодно! – прошипел Лонг. – Чего ты упорно не желаешь замечать.

– Точно, – пробормотал Герман, по-прежнему продолжая стоять. – Ты чудовище, загрузившее мне в голову три года побоев и изнасилований!

Лонг не обратил на него ни малейшего внимания. Линь поняла, что он хочет говорить, хочет получить шанс вновь насладиться своими черными свершениями. По всей видимости, в обычной обстановке ему не позволялось сказать ни слова, черт побери. Однако теперь Лонг выложил все.

– Герман Гебб воплотил в программе все необходимые протоколы, затем убил Раймонда Чана, после чего все вернулось в исходное состояние: к Герберту. В следующий раз потребуется решить лишь одну мелочь: подправить оригинал так, чтобы у него не возникало желания раскрыть преступление, которое он же сам и совершил. Я недооценил привязанность Герберта к Чану.

– Ты всегда будешь совершать эту ошибку, – сказала Линь.

– Это еще почему?

– Ты социопат. Ты не испытываешь никаких чувств к кому бы то ни было. Вот почему ты так спокоен в настоящий момент, сознавая, что я с радостью насадила бы твою голову на шест, а присутствующий здесь Герман обошелся бы с тобой еще хуже.

– Вы ошибочно интерпретируете логику данной ситуации, мисс Ву. В игре го нужно быть готовым признавать свои потери, незамедлительно. Ни один камень нельзя потратить на борьбу за группу, если спасти ее уже нельзя. У меня множество различных вариантов. Самый бросающийся в глаза – стать предметом торга для вашей банды, вы сможете выручить внушительную сумму. Я мог бы работать на вашу банду, и я готов на это; единственное мое условие – иметь возможность продолжать свою собственную работу. Разумеется, вы можете меня убить. Можете сбросить с доски мои камни. Однако идет гораздо более крупная игра, и ваш вожак Бао Нгуен славится своим умением видеть общую картину. Маловероятно, что он из личной неприязни откажется от такого ценного ресурса. Так что мне по-прежнему доступны самые разные партии.

Линь курила, наблюдая за ним. Растоптав ногой окурок сигары, Герман отправился за чем-то на кухню, предположительно за выпивкой.

– Бао не знает, что ты здесь, дружок. Но даже если бы и знал, я сильно сомневаюсь, что он руководствовался бы логикой, имея дело с гребаным военным преступником.

Лонг вопросительно поднял одну четко очерченную бровь.

– С военным преступником.

– «Добрая ссора».

– О, вот какой ярлык вы повесили на эту игру? «Добрая ссора» – это эксперимент, прорыв, гораздо более значительный, чем то, что я сделал с Гербертом Молейсоном. Цель игры – восстановить общественный порядок и моральные ценности в эпоху растущей политической и социальной анархии. – Лонг провел рукой по коленям, расправляя ткань брюк. – Эта война является трагической пустой тратой ресурсов. С обеих сторон люди погибают миллионами. Экономическая разруха для целого региона. Непоправимый ущерб экологии, уничтожение сельскохозяйственных угодий, которые могли бы кормить Китай. То же самое с морями. Бури в психологической атмосфере: по всей земле люди задаются вопросом о характере китайского правления, ставя под сомнение мандат свыше. И мы должны найти, как успокоить этот бушующий океан. «Добрая ссора» – это путь к благородной цели. – Он посмотрел на Линь, сверкнув своими пустыми глазами. – Странно, что вы воспользовались такой тактикой нападения. Вы не производите впечатление человека, слишком уж твердо придерживающегося этических норм.

– И ты изнасиловал «Добрую ссору» так же, как изнасиловал Герберта.

Мистер Лонг позволил себе улыбнуться. Однако в его глазах не было ни тени улыбки – лишь жесткий блеск презрения.

– Вы совсем ничего не понимаете. Ваш рассудок зациклился на мелочах. Разумеется, программа не добилась своей цели. Пока что не добилась. Но вот что я вам скажу, мисс Ву: если я разрешу загадку «Доброй ссоры» – а я ее непременно разрешу, – я разрешу загадку того, как править миром. Только подумайте: я попытался убедить население оккупированной страны в том, что оккупация явилась чем-то естественным, исторически неизбежным и даже желательным. И мне это почти удалось! Это гораздо серьезнее, чем какая-то локальная война на этой узкой полоске взбунтовавшейся земли, которую вы называете Вьетнамом!

– Надо бы прикончить этого ублюдка. – Герман остановился за спиной у мистера Лонга, в руке стакан с выпивкой. – Он фанатик.

Линь наконец дошла до того, чтобы закурить новую сигарету. Откинувшись на спинку стула, она глубоко затянулась. Герман прав. Прав на все сто. Лонг фанатик, и он никогда не остановится, неумолимо двигаясь к своей бредовой мечте. Проблема заключалась в том, что сначала этот фанатик должен был сделать кое-что для Линь.