Линь освободила от мебели большую комнату своего номера люкс. Просторное помещение, эквивалент зала на двадцать матов. Она выполнила упражнения карате, затем тхэквондо и, наконец, кендо, чего не делала уже несколько месяцев. Разрабатывая свои новые мышцы, свое новое тело, так, чтобы чувствовать каждый удар кулаком, каждый удар ногой, каждый поворот, каждый прыжок.

Ее тело прекрасно понимало, что оно делает. Совершенное, гибкое, отзывчивое. Теперь тормозил рассудок, не готовый принять новую скорость и точность. Тренируясь, Линь чувствовала себя так, будто наблюдает со стороны за какой-то другой гибкой молодой женщиной, плавно и стремительно наносящей удары, контрудары, блоки.

Из транса ее вывел стук в дверь, громкий, настойчивый, – бам-бам-бам.

Остановившись, Линь, тяжело дыша, скользнула к столу на кухне, где оставила два своих кинжала танто. На сетчатке сфокусировалось изображение: очертания двух человек за дверью.

– Да?

– Эй, Призрак Оперы, впускай!

– Анализ голоса показал полное совпадение, – прошептал «Гребаный умник». – Герберт Молейсон.

– А кто второй?

– Точно сказать не могу. Зрительная картинка из-за пределов этого помещения не поступает. Инфракрасное изображение позволяет предположить, что второй человек без сознания.

– Открывай дверь, – сказала Линь, отступая в дальний угол. Готовая прийти в движение, прыгнуть, нанести удар.

Дверь распахнулась. Тяжело дыша, в комнату вошел Герман и швырнул на пол тело. Он обливался потом, мокрые волосы прилипли ко лбу. На плече пиджака брызги крови, бурой, засохшей.

Герман обвел комнату взглядом, ища Линь и найдя ее.

– Так, – сказал он, указывая на распростертого на полу бесчувственного мужчину. – Долг выплачен, твою мать!

Мужчина зашевелился, застонал, перекатился на спину. Китаец. В белой шелковой рубашке с воротником-стойкой, подчеркивающей хрупкое телосложение. Ткань и нижняя губа в подтеках крови. На лице белый крем-пудра, как у гейши, кожа идеальная, без изъянов. Затуманенный взгляд скользнул по комнате и остановился на Линь. Усевшись на полу, мужчина оправил рубашку и прикоснулся пальцами к губам. Смахнул с них кровь, высунул кончик языка, пробуя ее на вкус.

Проделал он все это не спеша. Совершенно невозмутимо. Какой-то громила-англичанин избил его, вытащил из той дыры, где он скрывался, приволок в голую комнату, где на него с любопытством уставилась мокрая от пота вьетнамка. А он оставался совершенно невозмутимым.

В дороге его черные волосы растрепались; он пригладил их ладонью и, сделав усилие, поднялся на ноги. Посмотрел на Линь.

– Чем я могу вам помочь?

Та не могла определить его возраст. Мужчине могло быть двадцать пять лет, однако Линь почувствовала, что ему скорее под пятьдесят. Глаза у него были черные, сияющие, лишенные любопытства.

– Думаю, если мы разобьем тебе коленные чашечки, – сказала Линь, – это сотрет с твоего лица тупое коровье выражение.

Мужчина склонил голову набок.

– Этот акцент… Была другая женщина, с точно таким же.

– Рано или поздно ты сам до этого дойдешь.

Взяв с кухонного стола белое полотенце, Линь вытерла с лица пот и закинула полотенце через плечо. Она подплыла к худому мужчине. Вблизи она разглядела, что на губах у него не только кровь, но и помада.

– Твой цвет красный, – сказала Линь. – И, мальчик мой, я позабочусь о том, чтобы сегодня этого цвета у тебя было в избытке, твою мать!

Мужчина поклонился, выражая свою признательность, без тени сарказма. Без тени чего бы то ни было во взгляде.

– Мы квиты, дорогая? – спросил Герман.

– Даже близко не квиты.

Он оскалился.

– Мы договорились: я отдаю тебе эту тощую стерву, ты выключаешь у меня в голове эту долбаную бомбу.

– Он дает мне то, что мне нужно, – вот о чем мы договаривались.

– Твою мать!..

– Нанозаряд в улиточном импланте, я так понимаю? – спросил мистер Лонг. – Чтобы снова обрести послушание?

– Заткнись, козел! – прошипел сквозь стиснутые зубы Герман.

– Ты хочешь выбраться отсюда, Герман? – вопросительно подняла брови Линь. – В таком случае помоги вытащить из этого члена то, что мне нужно. Это как раз по твоей части.

Герман выставил вперед подбородок.

– Ты Линь Тхи Ву, – в наступившей тишине заговорил Лонг. – Ты изменила свое лицо, ты переделала свое тело, но ты та самая женщина, которую нанял Герберт Молейсон, ты та букашка, которую полковник решил раздавить кувалдой. Твоя смерть подтверждена анализом ДНК, проведенным человеком, неспособным лгать. Однако вот ты стоишь передо мной, живая и невредимая.

– Очень умно, для раскрашенного трупа, – сказала Линь. – Ну, или точнее, полуумно. Ты по-прежнему так и не догадался, как это я стою здесь. – Она указала на него подбородком. – А ты мистер Лонг. Вычеркиватель. Художник, работающий с памятью. Единственный, способный сотворить внутри «Доброй ссоры» подпрограмму, трахающую сознание, единственный игрок на сцене, кто мог бы вывернуть наизнанку рассудок Герберта Молейсона. – Она перевела взгляд на Германа. – Ты хочешь сделать ноги отсюда, приятель? Тогда давай раскроем это гребаное дело, раз и навсегда.