Она должна была опьянеть. Две бутылки саке, третья уже наполовину, попутно шесть или семь капель «ледяной семерки». Но зуд в теле, полет сознания получились мимолетными, амнезия забвения так и оставалась недостижимой. Все воспоминания целые, нетронутые, стремительно несутся, повторяются.

Долбаный Х-37 работал идеально. Один из многочисленных побочных плюсов – гребаная печень перерабатывала все. Алкоголь – яд, лекарства – яд, однако Линь Тхи Ву была надежно защищена от яда.

Молниеносный образ, запечатленный в памяти, повторялся снова и снова – Фыонг оборачивается, раскрывает рот, словно собираясь что-то сказать, рука поднимается, как бы для защиты, застывшее мгновение перед ослепительной вспышкой, – это воспоминание не притуплялось, не бледнело.

Линь швырнула бутылку через всю комнату, белое стекло разбилось об окно напротив.

Рассудок ее не был защищен от яда. Пока что не был.

Линь находилась в просторном номере, в двух этажах над «Самураем». Вероятно, это был люкс, она не зажигала свет и не могла это посмотреть. Просто сидела на диване, глядя в окно на раскинувшийся внизу город. Теперь вниз по стеклу стекала тонкая пленка саке, искажая картину и миры между светящимися прямыми линиями небоскребов. Неоновые вывески баров, голографические рекламные плакаты корпораций, сияющие маяки, ведущие к богатству, восхитительному и блистательному.

Линь вздохнула, разбирая в памяти свой разговор с Германом. Переговорив с ней, тот сразу же покинул бар; больше от него не было никаких вестей.

На сетчатке замигало сообщение от Бао.

– Открой сообщение, – сказала Линь вслух.

«В другом месте, на той стороне улицы. Ты должна это услышать».

Линь провела рукой по голове. Волосы отрастали, колючие, теперь уже полдюйма длиной. Вздохнув, она взяла куртку.

* * *

– Твою мать, что он здесь делает?

Линь застыла в дверях дорогого номера люкс, в котором находились Бао и китайский военный. Лейтенант Чжу, толстенький, улыбающийся любитель поболтать ни о чем и продажный мздоимец. Он находился здесь, по соседству с новой штаб-квартирой банды, глубоко погрузившись в диван, расставив ноги, демонстрируя промежность своих брюк цвета хаки.

Бао выпустил вверх облачко дыма. Лейтенант Чжу залпом допил выпивку, у него загорелись глаза. В другой руке у него сигарета. Никакого конверта из плотной бумаги – по крайней мере, Линь его не увидела.

– У нашего друга есть кое-какая информация, – сказал Бао. – Ценная информация.

Линь подплыла к ним, мысленно перебирая все те способы, какими она может всадить лезвие в жирное тело китайца. Взяв деревянный табурет, она уселась в двух метрах от обоих. Достала мягкую пачку сигарет, закурила и глубоко затянулась. Никотин по-прежнему ударил, хоть и слабо, обжег легкие, заставил ее хоть что-то почувствовать.

– Чжу, вы как? – спросил Бао.

– Да, – согласился тот, ставя на стол свой пустой стаканчик. Бао снова наполнил его, а офицер-китаец продолжал по-китайски: – Через два дня состоится состязание. Состязание по военным навыкам, в башне «Лотте».

Линь ждала, прислушиваясь, не загромыхают ли за дверью тяжелые армейские ботинки, не завоют ли за окном беспилотники, не раздастся ли дуба-дуба-дуба-дуба несущего винта вертолета.

– Chúc sức khỏe! – широко улыбаясь, провозгласил тост Чжу, после чего залпом выпил рисовый виски. Непоколебимая жизнерадостность этого человека начинала действовать на нервы.

– В главных соревнованиях участвует один человек, – продолжал китайский офицер. – Я так понимаю, вы довольно неплохо его знаете. Пассаик Пауэлл.

Линь курила, теперь уже слушая внимательно.

– В числе почетных гостей будет полковник Пен. К нему присоединятся многие его знакомые из китайской армии, кто, подобно ему, с удовольствием делает крупные ставки на исход поединков.

– Линь, – спросил Бао, – есть какие-либо мысли?

Линь выпустила дым в сторону Чжу.

– Вот что я думаю. Я думаю, это ловушка. Этот китайский змей ведет меня, вас и всех ваших людей к стенке. Пожалуй, мне следует вспороть ему брюхо, как свинье, и бросить там, пусть проведет последние минуты своей жизни, пытаясь запихнуть кишки обратно в живот. Вот что я думаю.

Бао ничего не сказал, ничего не показал. Он просто молча смотрел на Чжу.

Тот улыбнулся; его эмоции никак не были связаны со словами Линь.

– Да, понимаю. В конце концов, я один из захватчиков. Как и мои близкие, должен добавить. Мой сын служит в Нанкине, в подразделении специального назначения – его называют «Летающим драконом». Моя жена работает в бюро культурного регулирования, в военном отделении. – Он положил руки на колени. – Вам известно, Линь, как начался этот конфликт? С тех пор прошло столько времени, многие уже и не помнят.

– Это что, урок истории, блин? – спросила Линь.

– Началось все с убийства здешнего президента, которого многие в вашей стране считали марионеткой Пекина. Затем, после этого убийства, мы ввели торговые санкции. Третьим этапом стала наша провокация в Тонкинском заливе, когда мы потопили несколько рыболовецких шхун, заявив, что они вторглись в наши территориальные воды – разумеется, отчаянно нуждаясь в рыбе, учитывая плачевное состояние вьетнамской экономики.

– Твою мать, это урок истории.

– И, наконец, начались массовые протесты на улицах вьетнамских городов, в ходе которых сожгли имущество многих китайских бизнесменов. Поэтому наши власти вынуждены были принять тяжелые, но, как они заявили, необходимые шаги по вторжению, чтобы наказать нашего непочтительного младшего брата на юге. Мало кто помнит это сейчас, поскольку за последние двадцать лет все было перевернуто с ног на голову. Но это правда, более или менее.

Линь курила, безразличная, однако Бао, похоже, ждал от нее ответа.

– Ну хорошо, – наконец вздохнула она. – Итак, были честолюбие, и алчность, и чувство обиды каких-то богатых ублюдков. Одно и то же, блин, снова и снова.

– Нет. Разумеется, нет. – Чжу задумчиво хлопнул миниатюрной рукой по солидному брюшку. – Видите ли, юная дама, исторические события никогда нельзя свести к чему-то простому. Вот произошло одно, это повлекло за собой другое, потом третье. Тут свою роль сыграли и наша агрессивная внешняя политика, и недальновидная позиция как Пекина, так и Ханоя, и те, кто стоял за штурвалом тех шхун в Тонкинском заливе. Взаимные обиды, конфликт соседей. Китай, великая страна, спасшая мир от изменения климата, столкнулся с непочтительным отношением своего младшего брата Вьетнама. Во всем были виноваты… – он помолчал, сверкнув глазами на Линь, – богатые ублюдки, их самомнение и алчность.

Я сейчас нахожусь здесь, милая дама, в этой комнате, по многим причинам. Совсем как вы, я не знаю почему. И, полагаю, если вы проследите цепочку событий, приведших вас сюда, в это место, где вы рассуждаете об убийстве полковника китайской армии во время соревнований по боевым искусствам, вы не сможете объяснить мне свой путь. Свой путь я не понимаю. Видите, мой единственный сын, о котором я говорил… он погиб, в Донгхой. Восемь лет назад. Он погиб из-за линии на карте, составленной больше тысячи двухсот лет назад, подписанной как Цзяочжи, и генерала, решившего преодолеть эту линию. Быть может, мой сын оцепенел от страха, когда началось сражение. А может быть, он бросился на врагов, спасая своих боевых товарищей. Быть может, ему в спину выстрелил свой, по ошибке приняв его за врага. А может быть, он погиб совсем по другой причине. Я не могу проследить причинно-следственный путь. Больше нет истины, на которую я могу положиться, которая не была бы сфабрикована. Но я знаю, что мой сын погиб здесь, в чужой стране. Вдали от родины. Он погиб в стране, которая с незапамятных времен сопротивлялась всем великим империям и одержала победу над ними. Я знаю, что мой сын погиб, не дожив до двадцати лет, на войне, цели которой не может объяснить ни один даже самый умный государственный деятель, причины которой не позволено знать даже самому стойкому патриоту. Мой замечательный сын…

Умолкнув, Чжу оторвал от Линь свои блестящие от влаги глаза. Он посмотрел на следующий стаканчик виски, налитый ему Бао, однако не притронулся к нему.

– Я не хочу, чтобы мы одержали в этой войне победу, и не хочу, чтобы мы потерпели в ней поражение. Я просто хочу, чтобы она закончилась. Я продажный чиновник, которому ни до чего нет дела, который ни во что не верит. Число таких, как я, растет с каждым днем. Но есть и другие, те, кто стремится заставить нас затянуть эту войну до бесконечности, любыми средствами, какие только потребуются, любой ценой. Полковник Пен как раз один из таких истинно верующих. Он фанатик.

Положив руки на колени, Чжу посмотрел Линь в глаза, и та ему поверила.

– Вот почему его необходимо остановить, – снова заговорил он. – Такие, как он, позволят этой войне бушевать девятьсот лет. Они отправят на смерть пятьдесят миллионов наших сыновей. Не моргнув глазом.

Линь мельком взглянула на Бао, после чего снова повернулась к Чжу.

– Хорошо, – сказала она. – Расскажите про это состязание.