Тупая пульсирующая боль, ватные мысли. Застонав, Линь Тхи Ву попыталась осмотреться, где она, однако слипшиеся веки не размыкались. Наконец после изрядных усилий один глаз все-таки открылся.

Первым, что она увидела, был склонившийся над ней Бао Нгуен, со свисающей изо рта сигаретой.

Дальше произошло что-то совершенно странное. Бао улыбнулся. Выпрямившись, загасил курево в пепельнице.

– Позовите медсестру, – тихо произнес он, обращаясь к кому-то рядом, после чего снова склонился к Линь, собираясь прикоснуться ей ко лбу, но в последний момент смущенно отдернул руку.

– Младшая сестра, – сказал Бао по-английски, – ты меня слышишь?

Линь предположила, что это сон. Пересохшие губы, ей пришлось отодрать верхнюю от нижней, чтобы заговорить.

– Я не глухая, твою мать, – сказала она. Точнее, попыталась сказать, но с уст ее слетело лишь хриплое «юмать».

Бао покачал головой, определенно обрадованный ее реакцией. Склонившись ближе, он стал нечетким, словно нарушилась резкость.

Линь огляделась по сторонам, зрение у нее постепенно прояснялось. Белые стены, пищащее оборудование, окон нет, стерильные стальные поверхности. Вода на столике рядом с кроватью. Линь потянулась за ней, внезапно поймав себя на том, как же пересохло у нее в горле. От этого усилия у нее закружилась голова, и она закрыла глаза, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Лежа на кровати, Линь не могла даже поднять руку. Она могла лишь двигать глазами. Она перевела взгляд так, чтобы увидеть свою руку, лежащую на белой простыне, заключенную в прозрачный гипс. Кожа под ним была лихорадочно-красной.

– Воды… – прохрипела Линь. Силы уже покидали ее, комната вокруг начинала кружиться.

– Держи, – сказал Бао. Он поднес ей стакан, осторожно приподнял ее голову над подушкой.

Прежде чем Линь выпила, у нее в сознании промелькнул образ.

– Фыонг? – спросила она.

Бао, размытый, не в фокусе, ничего не сказал, а только наклонил чашку, давая Линь попить. Та попыталась сделать большой жадный глоток, он ее остановил.

– Не торопись!

Поперхнувшись водой, Линь закашляла, пронзительная боль разорвала ей грудь, и все вокруг превратилось в мельтешение красок, мельтешение звуков, мельтешение шуршащих по коже простыней, всеобщее мельтешение и, наконец, в полный мрак.