Перед каждым поединком наставник распивал вместе с Линь бутылочку саке. Она не могла утверждать, что это традиционная церемония воина. Быть может, сихан просто любил саке. Свои действия он никогда не объяснял.

Сидя по-турецки, за низеньким столиком из настоящего дерева. Полированного, гладкого. Плоский сервировочный поднос из бамбука, квадратный. Две традиционные глиняные чашки очоко и такой же кувшин токкури. Держа его обеими руками, наставник наливал саке Линь; держа кувшин обеими руками, она наливала саке ему. Его чашка была украшена изображением дракона, ее чашка – карпа.

Обыкновенно наставник хранил молчание. Удовлетворенно закрыв глаза, наслаждаясь напитком, отпивая его маленькими глотками, наблюдая за тем, как Линь наполняет его чашку. Только в эти моменты он улыбался, пусть и едва заметно. Вне татами он почти производил впечатление человечности. Простой японец средних лет, любящий спокойно выпить. Никакой не социопат, заставляющий Линь лупить ногами толстый бамбуковый ствол до тех пор, пока она не разбивала в кровь голени.

Иногда наставник говорил.

Это было распитие саке перед сорок пятым поединком. На этот раз наставник говорил. Как предположила Линь, пребывая в приподнятом настроении после того, как два раза подряд безжалостно избил ее. В тех двух схватках после того, как Линь пригвоздила ему ногу к полу, сихан не знал пощады. Для сорок третьего поединка он выбрал алебарды. Громоздкое, тяжелое, неудобное оружие. Меньше всего подходящее для стиля Линь. Не прошло и двадцати секунд от начала схватки, как наставник оглушил ее тупой стороной тяжелого лезвия.

С криком очнувшись, Линь обнаружила, что у нее сломана коленная чашечка.

Для сорок четвертого поединка наставник вручил Линь бейсбольную биту, а сам вооружился гвоздодером. «Оружие улицы», – объяснил он, после чего быстро сломал ей обе руки.

Линь Тхи Ву устала проигрывать. Она стала быстрой, загрузила программу, делающую ее еще быстрее, однако ей не суждено было никогда стать такой быстрой, как сихан. И он всегда будет быстрее ее. Линь долго размышляла над этим после поединка с гвоздодером. И пришла к заключению: для того чтобы победить, ей нужно воспользоваться тем единственным, в чем она лучше.

Поэтому Линь взяла токкури обеими руками. Наставник рассказывал про оружие, развешанное на стене маленькой комнаты. Сверкающий самурайский меч. Копье, с красным бунчуком под наконечником, древко сломано пополам. Двуручный западноевропейский меч, лезвие в пятнах ржавчины. И «калашников», с приставленным длинным тонким штыком, приклад поцарапан и помят.

Еще в самом начале наставник объяснил Линь, что это оружие из четырех великих сражений, в которых он участвовал. Линь спросила тогда, не благороднее ли избегать войн. Не потому, что сама верила в это, а потому, что это было похоже на какую-то дурацкую древнюю мудрость, которую она слышала в кино.

Вместо ответа наставник ударил ее бамбуковой палкой и приказал не говорить глупостей.

Он сказал, что его сотворили эти четыре схватки. Выковали его. Величие может быть только в войне. В жизни имеют настоящий смысл только те мгновения, когда душа обнажена, а такое бывает только на поле боя.

Наставник рассказывал об оружии, потому что об этом его попросила Линь. Историю самурайского меча она уже слышала, поэтому сейчас она попросила рассказать про копье.

– Две битвы Сломанного копья, – сказал наставник, оглядываясь на стену с оружием. Все его сражения имели высокопарные наименования. Самурайский меч был «Шедевром Досаку». Двуручный меч напоминал о «Встрече на восточной границе, в сумерках». Автомат – о «Шестнадцати воинах под Дангху».

В тот момент, когда наставник поднял взгляд на копье, Линь нанесла свой удар. Таблетка «ледяной тройки», зажатая между безымянным пальцем и мизинцем левой руки, отправилась в очоко с саке, мгновенно растворившись.

Вот так.

Линь нужно разыграть свою сильную карту. Она научилась этому в рабочем районе, в котором выросла, имея дело с сильными, жестокими подростками, для которых насилие являлось частью их космологии, средством оценить и измерить мир. Тем, что выплескивалось на них, и тем, что выплескивали они сами до тех пор, пока их не ломали. Линь усвоила это на твердых скользких камнях тридцати шести улиц. Противостоя головорезам, отчаявшимся и искалеченным войной, которые уже успели потерять все.

Линь знала, что ей нужно делать.

Она должна была стать полной стервой.