Линь поднялась по узкой лестнице с неровными ступеньками. Терпкий запах в воздухе, сырость на камне. Возраст сто лет – сто лет ног в обуви с мягкой подошвой, снующих вверх и вниз, стирая ступеньки, делая в них впадины. Пять лет тем же самым занимались ноги самой Линь.

Она остановилась в одном лестничном пролете от клуба и достала из кармана сияющий золотом флакон. Всего одна капля – только это позволила себе Линь. Чтобы успокоиться, унять дрожь. Собраться с мыслями. Конечно, этого было недостаточно, однако она ограничилась одной каплей.

Успокоившаяся, с разливающимся по телу жизненным тонусом. За спиной с лязгом захлопнулась синяя стальная дверь. В вытянутом помещении было практически пусто. Три новичка-молокососа играли в карты. На низком столике два пистолета, прислоненный к стене «калашников», рядом молодая женщина, наблюдающая за игрой.

Четвертым человеком в зале был Змеиная Голова Тран, сидящий на невысоком табурете в полумраке в углу справа. Тощий южанин кивнул вошедшей Линь, у него в руке сверкнул длинный кинжал. Тран выбрал хорошее место. Линь заметила его не сразу – по крайней мере, не в ту первую долю секунды, которая потребуется человеку, ворвавшемуся сюда.

Пройдя по полу, усыпанному шелухой от арахиса, Линь постучала в дверь и вошла в кабинет Бао.

На столе перед Бао, как всегда, стояли наполовину пустая бутылка бренди, маленький стаканчик из красного стекла и блюдце с семечками. Компактный автомат с массивной ствольной коробкой защитного цвета – прежде Линь его не видела. Обычная куртка из простой материи сменилась рубашкой с длинным рукавом в обтяжку и блестящим черным жилетом. Эту одежду Линь прежде также не видела.

Сидя неподвижно, Бао смотрел за тем, как она вошла, шторы задернуты, над головой одинокая голая лампочка. Свет падал на его пышные волнистые седые волосы, глаза оставались в тени, дым сигареты собирался в лужицу у него над головой. Что-то вроде светловолосого дьявола, источающего серу.

Линь указала головой на оставшуюся позади комнату:

– Тихо.

– Все люди мобилизованы. Поле сражения намечено.

– Понятно, – сказала Линь, изучая взглядом жилет. Сев, она похлопала себя по карманам в поисках сигарет.

Бао подождал, пока она закурит и добавит свой дым к тому, который уже висел в воздухе.

– Брат Москит в больнице, – сказал он.

– О… Да.

– Не отвечает на мои запросы.

Линь внутренне поежилась.

– Я знаю, что это твоя вина. Ты единственная, ради кого он мог ослушаться меня.

Линь смахнула назад волосы со лба.

– Ее могут использовать против меня. Я мыслю стратегически.

– Стратегически. – Бао раздавил пальцами семечку. – Стратегически, – повторил он, словно обращаясь к семечке. Отправив ее в рот, он посмотрел на Линь, видны одни только глазные яблоки, радужные оболочки в тени.

Линь неуютно заерзала.

– Однако ради нее ты забираешь людей с улицы. Хороших людей.

– Ну, потому что… – начала было Линь, но быстро сообразила, что здесь не место для подобных заявлений. Она не сможет назвать никаких оправданий, поскольку речь идет о человеке, который не является членом семьи и не станет им.

Как всегда, Бао был на шаг впереди.

– Я бы побеспокоился о своих настоящих родственниках, младшая сестра.

Линь порадовалась тому, что приняла «ледяную семерку». Достаточная подушка для того, чтобы помочь ей обуздать свой характер. Она постаралась сделать свое лицо непроницаемым.

– Вы сами занимались сменой моей личности. Любые попытки проверить мое прошлое покажут только то, что я – Линь Тхи Ву. Я редко вижусь со своими родственниками, и происходит это только на тридцати шести улицах. За мной никогда не следили.

– Твоя сестра-близнец много общается по открытой волне.

Линь сделала глубокую затяжку.

– В настоящий момент все идет к тому, что рано или поздно кто-нибудь задастся вопросом: почему Фыонг Лэшли внешне является полной копией Линь Тхи Ву?

– Позвольте мне самой беспокоиться насчет своих родственников.

Бао пристально смотрел ей в лицо до тех пор, пока она не отвела взгляд.

– Я поиграла в «Добрую ссору», – сказала Линь.

Бао откинулся на спинку кресла, держа в руке красный стаканчик с бренди. Перемена позы вывела его лицо из тени.

– И?

– Там все совершенно неправильно.

Бао жестом предложил ей продолжать.

– В моем отделении многие внешне были похожи на китайцев. Все они плохо отзывались о Юге. Во время американской войны китайцы ведь не воевали с Америкой, так?

– Нет. Соединенные Штаты были империей, объединившей людей самых разных национальностей, так что какие-то этнические китайцы могли воевать в рядах американской армии. Но далеко не в таких количествах, как это следует из игры.

– Вьетнамские бойцы, они…

– Да?

– Они были похожи на автоматы. Неумолимые, бессердечные.

Бао внимательно слушал.

– Совсем непохоже на «Невзгоды войны». – Линь похлопала по карману джинсовой куртки, в котором лежала книга.

Бао молча ждал.

– Этот парень в романе – его… Его уничтожило то, что ему пришлось пережить. Алкоголизм, бессонница, склонность к насилию. Классический синдром посттравматического расстройства. А в игре вьетнамцы… они даже не были людьми.

Бао кивнул.

– Так утверждала американская пропаганда во время войны во Вьетнаме, больше ста лет назад. Сегодня ту же самую пропаганду использует Китай. На поверхности эта догма вроде бы противоречит логике агрессора: в конце концов, изображать противника неудержимой машиной смерти – не лучший способ вдохновить захватчиков. – Он затянулся, и у него зажглись глаза. – Но это только на поверхности. Глубинные причины очевидны. Подобная пропаганда представляет противника бесчеловечным. Во всех войнах каждая противоборствующая сторона стремится представить бесчеловечным своего противника. И тогда допустимым становится все: бомбардировки мирных городов, массовые захоронения, любые зверства. И «Добрая ссора» дерзко добивается этой цели. Она представляет нам бесчеловечным наш собственный народ. Сотни тысяч вьетнамцев, даже больше, пристрастились к игре, насаждающей убеждение в том, что наши люди ничего не чувствуют, а страдать могут только наши противники. Наши бойцы безликие и беспощадные, противник в страхе и растерянности. – Бао аккуратно поставил стаканчик на стол. – А теперь скажи мне: зачем?

– Для того, чтобы мы сочувствовали захватчикам.

– Да. И?

– Чтобы жители оккупированного Севера воспринимали Южный Вьетнам как нечто порочное, безнравственное и задавались вопросом, а не лучше ли быть Цзяочжи, самой южной китайской провинцией. Приходили к выводу, что сопротивление бесполезно – и, может быть, черт возьми, не так уж и плохо пойти на мирную сделку. Гармоничный регион, экономическое процветание и прочая чушь.

– Да. «Добрая ссора» – это элемент психологической войны, младшая сестра.

– Дядя, почему вы просто не сказали мне это? – вздохнула Линь. – Эти кошмары, эти образы – они неотступно преследуют меня. Та женщина в деревне, ее… ее освежевали. Твою мать! – Закрыв глаза, она затянулась сигаретой, затем, выпустив дым к потолку, сказала: – Но дело в том, что эта сцена украдена из «Невзгод войны». Я знаю, что это ложь – воспоминание не просто ложное, а взятое из художественного произведения. Неужели создатели игры не думали о том, что на это обратят внимание?

– Когда ты в последний раз встречала человека, прочитавшего хотя бы одну книгу?

Линь потерла рукой лоб.

– Но этот орангутанг, эта старуха, кто бы это ни был, я до сих пор… Мне до сих пор это кажется реальностью. Мне кажется… Трудно объяснить. Это гораздо сильнее других моих воспоминаний. Гораздо реальнее.

После долгого молчания Бао сказал:

– Такова официальная причина запрета «Доброй ссоры». Программа зашла слишком далеко в интеграции своей памяти с настоящими воспоминаниями. Это является нарушением самых разных правил.

– Официальная причина?

– Ну, обыкновенно китайские военные не обращают внимания ни на какие правила. Это забота гражданских. Я не знаю, почему игру зарубили, но подозрения у меня вот какие: это был ограниченный тест, вышедший из-под контроля. Оружие психологической войны, внедренное в программу, иногда работало, однако в других случаях игроки получали такую травму, что совершали акты насилия. В отношении своих родственников, друзей, незнакомых людей и даже солдат китайской армии. Хаос, Линь. Добиться общественной гармонии очень трудно, когда население ведет себя так непредсказуемо. Положение дел усугубил черный рынок, заразивший игру вирусами, что многократно усилило ее негативное воздействие на игроков.

Линь задумалась.

– У вас в памяти по-прежнему остаются игровые реалии?

– Да.

– Почему?

– Потому что я не знал. – Затянувшись, Бао медленно выпустил дым. – Я был там, в джунглях, воевал, в реальной жизни. Поэтому я не знал, где реальность, а где «Добрая ссора». Воспоминания из игры проникают в прошлое, в реальную линию времени, и находят, где им поселиться и расцвести. Для решения этой проблемы я обращался к Вычеркивателю. Он сказал, что фрагменты игры укоренились в не связанных между собой пучках нервных клеток.

– А почему бы просто не стереть все?

– Я же сказал, что не мог определить точно, что из игры, а что настоящее.

Линь помолчала.

– Нет. Я имела в виду также и настоящие воспоминания. Почему бы не стереть и их? Учитывая то, что вы рассказали про…

Глаза Бао стали гладкими, как окатыши со дна реки, и такими твердыми, что она умолкла на полуслове.

– Я не автомат, – сказал он. – Я не стоический беспощадный вьетконговец из китайской видеоигры. Я человек. Я принимаю с раскрытыми объятиями всю свою боль. Эта боль сотворила меня. Разрушила, сломала меня, разорвала на части. Я восстановил все эти части и стал тем человеком, каким я являюсь сейчас. Я с готовностью принимаю это, живу этим, переживаю это снова и снова.

Линь допила бурбон. Чувствуя себя неуютно. Для нее Бао был стоическим и беспощадным. Она подпитывалась от него силами. Он казался ей таким необремененным.

– На мой взгляд, Герберт не знал, что делает эта игра.

Бао молча слушал.

– Я также не думаю, что Раймонд Чан знал это.

– Значит, остается только третий, – сказал Бао. – Тот, с похожим именем.

– Герман.

– Да. Я так и не понимаю его роль.

Линь провела рукой по волосам.

– Да. И на то есть причина.

Бао ждал.

– Герман Гебб не существует, – сказала Линь.