Это был их двадцать пятый поединок. Она не собиралась терпеть поражение.

Сихану могло быть тридцать пять лет, а могло и пятьдесят пять. Линь не могла сказать. Ровные черты лица, короткие темные волосы, изящные усики, не высокий, но и не маленький, сверхъестественно собранный, кроме тех случаев, когда он принимался за саке. На додзё сихан оставался невозмутимым, когда давал Линь указания, когда наблюдал за тем, как она их выполняет, когда вонзал кулак ей в живот, когда топал ногой ей по запястью, ломая его. Его лицо оживало только тогда, всего на одно мгновение, когда он наносил завершающий удар.

Маленький зал, татами из шестнадцати матов. Сидя по-турецки, они поставили глиняные чашки с саке на низкий столик между ними. Сихан первым поднялся на ноги и вышел из зала. Линь последовала за ним.

Большой зал, девяносто матов. Белый пол, через каждые шесть футов маты разделены коричневыми деревянными поперечинами. Потолок высокий, на уровне второго этажа, грубые грязно-белые колонны из пластобетона, на уровне второго этажа вставки из светлого и темного дерева. Стойки с оружием. Мечи, кинжалы, палки, веревки, копья, луки со стрелами – все разновидности тупого и острого холодного оружия. На первом этаже черно-белая фотография опустошенного ландшафта: уцелела только полукруглая арка, и больше ничего. Внизу одно-единственное слово: «Хиросима».

В промежутках между раундами окровавленные маты заменялись на новые. Брат Москит как-то упомянул об этом, когда кормил Линь в клинике, примыкающей к додзё. Испачканные белые маты выбрасывались и сжигались, заменяясь новыми. С тех пор она после каждого поединка спрашивала, сколько матов сжигается, и Брат Москит называл ей цифру. Линь оценивала проведенный поединок по количеству сожженных матов: два мата – плохо, четыре – что-то среднее. Как-то раз она дала сихану бой в двенадцать матов. Вся кровь принадлежала ей, и все-таки ей удалось распороть ему рукав куртки во всю длину. Линь с удовольствием представила себе злость наставника, вызванную тем, что ему испортили форму для карате. Ей пришлось для этого напрячь воображение: сихан никак не раскрывал свои мысли.

Они неизменно дрались по ночам. Додзё закрыт и заперт, свет приглушен. Днем сихан вел занятия – индивидуальные для китайских офицеров, групповые для спецназовцев; казалось, этот человек никогда не спит, твою мать. Линь выделили небольшую комнату напротив додзё, спрятанную на третьем этаже. Ее личная палата, в которой она приходила в себя. Чистая, но потертый пол и царапины на хромированных поверхностях говорили о том, что Линь не первая жила здесь.

Столько денег, потраченных на ее обучение. А когда Линь получала серьезные увечья, ни о какой работе не могло быть и речи. И, соответственно, ни о каком заработке для банды. Наоборот, за нее платили самому востребованному учителю искусства рукопашного боя в Ханое.

Когда она спросила у Бао, зачем это делается, тот сказал:

– Нам нужно, чтобы ты понимала, что к чему.

Причем сказал он это так, что Линь не стала уточнять, поскольку продолжение было очевидно.

Двадцать пятый поединок должен был быть без оружия.

Они с наставником стояли друг напротив друга, разделенные двенадцатью шагами.

Бао оставался с краю, в тени.

Линь глубоко дышала. Глядя в точку между подбородком и основанием шеи. Дышала. Стараясь найти что-либо в глазах сихана. И дышала, наблюдая за…

…сихан молниеносно набросился на нее.

Она отскочила назад, шагнула в сторону, увертываясь от ударов, парируя их, если не оставалось ничего другого.

Кружась, отступая; наставник не отставал, неумолимо надвигаясь на нее, времени нанести ответный удар не было, не хватало скорости…

Сихан нанес удар в голову, Линь не успела увернуться, ее тело выгнулось назад, однако она использовала это для того, чтобы сделать обратное сальто…

…сихан последовал за ней, хрустнули ребра, из легких выдавило весь воздух, она вскинула руки вверх, налетая спиной на стену.

Ноги выбиты из-под нее, она тяжело рухнула на маты, задыхаясь. Вскинула руку, ожидая удара пяткой в лицо. Его не последовало. Через десять секунд Линь уже смогла дышать снова. Она перекатилась на бок, а наставник вернулся в середину додзё и ждал ее.

Значит, схватка будет беспощадной.

Сплюнув на белый мат сгусток крови, Линь медленно поднялась на ноги.

От Бао она видела только его сигарету. Оранжевый кончик сигареты в углу.

Второй раунд Линь начала с удара ногой, который сихан отбил так, что разбил ей в кровь голень.

В третьем он раскроил ей щеку под глазом прямым ударом кулаком, получившимся чуть смазанным.

В четвертом сихан выбил Линь колено ударом ногой, получившимся идеальным.

– Еще, – сказал Бао.

Линь кое-как допрыгала до середины зала, стиснув зубы, чтобы не заплакать от боли и унижения.

В последнем раунде сихан выбил ей второе колено. Отползая на четвереньках, судорожно дыша, Линь услышала, как Бао сказал:

– Еще.

Наставник ударил ее пяткой по спине, затем по затылку. Она отключилась.

Линь не знала, как долго пробыла без сознания. Часто моргая, она оторвала голову от мата; оттуда на нее смотрел окровавленный отпечаток собственного лица. Одноглазая красная маска, застывшая.

Линь огляделась по сторонам; перед глазами у нее все расплывалось, на сетчатке тревожно мигало предупреждение медицинской системы. Попробовав пошевелить ногой, она вскрикнула от пронзительной боли и отказалась от этой попытки.

Сихана в зале уже не было. Молча подойдя к ней, Бао опустился рядом на корточки. Дождавшись, когда Линь сосредоточит на нем осмысленный взгляд, он сказал:

– Воля и действие.

– Я убью этого ублюдка! – пробормотала Линь.

– Хорошо, – усмехнулся Бао.