Ее трясли – кто-то ее тряс. Судорожно вздохнув, Линь дернулась, отбиваясь от чужих рук. Она услышала голос.

Над ней склонился Брат Москит, у него за спиной стоял Бычья Шея.

– Все хорошо, старшая сестра, – снова и снова повторял Брат Москит. – Все хорошо.

Линь провела рукой по телу, по шее, по своим ранам. Ничего. По-прежнему на диване у себя в квартире. Насквозь мокрая от пота, черная рубашка прилипла к коже. Сделав усилие, Линь уселась.

Бычья Шея Буи протянул ей стакан воды. Линь жадно осушила его залпом, стараясь отдышаться.

– Как долго я играла?

– Вы вообще не останавливались? – озабоченно спросил Брат Москит.

– Не останавливалась?

– Вы начали еще вчера.

– Господи!..

– «Добрая ссора» хуже самого плохого бухла, – проворчал Бычья Шея. – Нужно было установить лимит времени.

Линь заморгала, прогоняя остаточный образ окровавленных рук, вьетконговцев с мертвыми глазами, вонзающих штыки ей в спину. Она откашлялась.

– Саке.

Брат Москит поспешно налил ей стакан.

– «Ледяная семерка» есть? – спросил Бычья Шея.

Линь рассеянно кивнула; мысли ее по-прежнему находились где-то в другом месте.

– Прими капельку.

Линь пошарила вокруг, работая руками на автопилоте. Нашла флакон, вытащила пипетку, одна капля в саке. Она выпила.

Сияние фармпрепарата отодвинуло на задний план черный страх в подсознании. Линь бросила взгляд на Бычью Шею Буи.

– Ты играл?

Бычья Шея был в своем обычном наряде: брюках армейского образца из плотной ткани и черной рубашке. От жары его толстенная шея стала красной. Он покачал головой, словно разговаривая сам с собой.

– Один раз. Увидел пузырек с надписью «яд» и все равно выпил.

– За каким хреном? – Линь поежилась. – Ты же уже побывал на войне.

– Точно.

– Так за каким же хреном возвращаться? – гневно бросила Линь.

Бычья Шея ничего не ответил, пятясь от ее гнева. Брат Москит засуетился, предлагая Линь выпить воды.

Откинувшись назад, та провела ладонью по волосам. Слипшимся от засохшего пота.

– Твою мать!

– Я так слышал, последняя версия – это окончательный вариант, – сказал Брат Москит, протягивая ей воду. – Все протоколы безопасности удалены.

– За каким хреном люди по доброй воле отправляются в этот кошмар?

Бычья Шея указал на сияющий золотистый флакон с «ледяной семеркой» у нее в руке.

– По той же самой причине.

– От этого, – Линь подняла флакон, – мне становится хорошо.

– Как и от ужасов.

– Это еще каким образом, твою мать?

– Организм жаждет их, младшая сестра. Это ощущение не сравнится ни с чем другим. Так что жизнь без ужасов становится невыносимой.

Шумно вздохнув, Линь выпила залпом еще стаканчик саке. Она не совсем понимала, что имел в виду Бычья Шея, но где-то в глубине души видела смутные контуры. Такое поймет ветеран боевых действий или уличная проститутка. Сирота и мелкий жулик – ну, она, быть может, сможет разглядеть малую толику правды.

После саке и лекарств натянутые нервы гудели не так сильно; новые химические созвездия успокаивали: «не волнуйся, это всего лишь игра, расслабься». Они говорили это мышцам Линь, кончикам ее пальцев, ее сознанию.

– Барри проголодался, – пробурчала она Брату Москиту.

Кивнув, тот поспешил сменить в клетке лоток с семечками.

Барри возбужденно запрыгал по бамбуковому насесту, наблюдая за тем, как работает жилистый вьетнамец.

Вернувшись на место, Линь нащупала сигареты.

– Чем это воняет? – помолчав, спросила она, застыв с пачкой в руке.

Бычья шея проворчал что-то себе под нос, с усмешкой указывая взглядом на ее колени.

Брат Москит залился краской.

Опустив взгляд, Линь увидела, что обоссалась.

– Твою мать! – тихо выругалась она. Вскинув подбородок, она посмотрела на своих телохранителей. – Ну, это просто моча. Каждый вечер в клубе три-четыре парня покрыты мочой и блевотиной.

– Это когда вечер выдался хорошим, – издал смешок Бычья Шея.

Брат Москит старательно отводил взгляд.

– Мне нужно принять душ, твою мать. – Линь встала. – Брат Москит, вернешься через тридцать минут с обедом.

– А потом? – спросил Бычья Шея.

– А потом мы пойдем поговорить с толстым англичанином.

Бычья Шея Буи молча кивнул. Они с Братом Москитом ушли.

Дождавшись, когда за ними захлопнется дверь, Линь сделала три нетвердых шага и в отчаянии схватилась за спинку кухонной скамьи – ноги не держали ее. Одной капли «ледяной семерки» оказалось недостаточно. Линь постояла так, пока не пришла в себя, после чего подчеркнуто медленно направилась в ванную. Сняла рубаху; задача стянуть джинсы оказалась непосильной. Обжигающая вода, окна запотели. Линь уселась на полу в душе, обхватив колени. Уставившись в пустоту, а в рассудке непрошено всплывали воспоминания – три-четыре секунды отчетливых запахов и картин. Человек в черном, топчущий ей лицо, освежеванный орангутанг, похожий на старуху, мост, держащийся на трупах, дохлая рыбина, всплывшая кверху брюхом.

По спине Линь струилась вода. Закрыв глаза, она вжалась лицом в промокшие джинсы. Линь не заметила, когда горячая вода закончилась.