У Линь было такое ощущение, будто стук продолжался уже какое-то время, прежде чем разбудил ее. Открыв один глаз, она прищурилась, защищаясь от яркого света. Впервые обратила внимание на то, что входную дверь заменили. Теперь больше не дерьмовое фальшдерево, а темно-синяя чистосталь.

– Какого хрена, блин? – прохрипела Линь.

– Это Брат Москит. – Похоже, это действительно был его голос, виноватый, смущенный.

«Гребаный умник», – беззвучно произнесла Линь.

«Да, мисс Ву», – ответил ИИ.

«Это он?»

«Анализатор голоса подтверждает».

«В таком случае впусти его, твою мать!»

Писк, лязг отпирающегося тяжелого засова, и Москит вошел в квартиру, блин, с подносом с едой в руках. Косой глаз был опущен на пол, здоровый смотрел на поднос.

– Я спала! – раздраженно промолвила Линь.

– Простите, старшая сестра. Вы попросили принести вам завтрак в полдень.

Часы на сетчатке показывали 12:02.

Приподнявшись на диване, Линь потянула спину, шею. Теперь боль ослабла. Губы покалывало; Линь провела по ним большим пальцем и посмотрела, что принес Москит.

Бань-ми с искусственно выращенной ветчиной. Два кофе нау-да, несколько картофельных оладий под горячим соусом, воздушный круассан, большой стакан апельсинового сока, пачка «Двойного счастья». Линь поймала себя на том, что чувство голода возвращается.

– Это ведь ваш любимый завтрак, правильно?

Линь молча махнула рукой, выставляя Москита вон. Уголки его губ разочарованно дернулись, и он вышел, с грохотом захлопнув за собой массивную дверь.

Линь жадно набросилась на бань-ми; в один момент ей даже пришлось постучать себя кулаком по груди, чтобы протолкнуть еду в желудок. Затем оладьи, так же быстро. Удовлетворенно рыгнув, Линь откинулась на спинку дивана, захватив с собой кофе и круассан. Полуденное солнце, пробивающееся сквозь жалюзи, расчертило комнату черными и серыми полосами.

Обмакнув круассан в кофе, Линь откусила кусок.

На сетчатке на периферии поля зрения замигала зеленая точка. От Фыонг. Вздохнув, Линь открыла сообщение.

«Это было просто ужасно! Дальше нам так нельзя. Я очень по тебе скучаю, стервочка ты моя. Свяжись со мной».

Линь трижды перечитала сообщение, прежде чем его удалить.

Растянувшись на диване, она закурила, стараясь не обращать внимания на гложущее чувство в груди. Стараясь запихивать обратно воспоминания, норовящие протиснуться на передний план сознания. О белом песчаном пляже, смехе и нескончаемом единении.

– Твою мать! – пробормотала Линь, выпуская облачко дыма. Порывшись в кармане джинсовой куртки, она нащупала пальцами булавку, которую ей дал Бао, надежно закрепленную в ампуле из прозрачной стеклостали.

Линь посмотрела сквозь ампулу на свет. Лучи солнца, пробиваясь через низко нависшие тучи, тускло сверкнули у нее на руке, преломляясь в стеклостали.

– Твою мать! – пробормотала еще раз Линь и, вскрыв ампулу, вставила булавку.

«Добрая ссора». Эпизод 01

Линь оказалась там. В войне с Америкой.

Черное сердце джунглей, пышущих зеленью, бескрайних. Поверх наложены слова «Добрая ссора», красными округлыми буквами.

«1968 год, разгар американо-вьетнамской войны. Мужественные солдаты Северного Вьетнама и стойкие вьетконговцы[22] противостояли империалистической агрессии со стороны Соединенных Штатов.

А вот американские солдаты были оболваненными глупцами. По большей части несчастные призывники, оказавшиеся на войне, которую они не понимали, вынужденные умирать за бесчестное дело. По приказу продажного американского режима эти солдаты шли прямиком на смерть. А противостояли им суровые, бесстрашные вьетнамские воины, готовые на все, чтобы их уничтожить.

Простой американский солдат не ведал о мимолетной сущности своей цивилизации. Всего лишь одно мгновение по сравнению с величием истории Юго-Восточной Азии, на протяжении сменяющих друг друга тысячелетий бывшей центром научного и духовного прогресса. Говорят, что те, кто не знает собственной истории, подобны дереву без корней, ручью без источника. И вот эти чужеземные солдаты – лишенные корней, потерянные в этой незнакомой, враждебной стране – шли навстречу своей смерти».

За этими словами – черно-белые кадры воздушной съемки. Пылающие деревни, залитые напалмом; резкая смена кадра: вертолет над залитым водой рисовым полем; резкая смена кадра: американские солдаты несут своего раненого товарища к ждущему вертолету; резкая смена кадра: разведывательный патруль в джунглях, солдаты, покрытые потом, тащат…

– Пропустить вступление, – сказала Линь.

«Добро пожаловать, Бао Нгуен! – ответил экран. – Обычные установки?»

– Да.

«Лимит времени?»

– А. – Линь пожала плечами. – Не надо.

Слова и образы поблекли, медленно сменившись человеком, смотрящимся в зеркало. Кинематографический переход: размытое изображение стало четким.

Мужчина, смотрящий на Линь. Европейское лицо, загорелый, с легким намеком на Юго-Восточную Азию в разрезе глаз. Некрасивый, длинный нос, женственные губы. Но в целом лицо сильное, решительное. Все, за исключением глаз. В них затравленный взгляд. Белки вокруг радужной оболочки словно светились ужасом от того, что этим глазам довелось повидать. Линь сразу это прочувствовала. Она также узнала имя, звание и биографию этого человека. В игре была задействована какая-то подпрограмма вставки воспоминаний. Такие подпрограммы, даже несмотря на то, что они обеспечивали лишь простые поверхностные воспоминания, были давным-давно запрещены.

– Сержант Дункан!

Я – то есть Линь – то есть Дункан обернулся.

– Да… – В углу экрана высветились звание и фамилия второго действующего лица. – Лейтенант Маззи.

Лейтенанту Маззи, слишком молодому, не удавалось полностью скрыть в своем взгляде страх. Высокий, ладно скроенный. Подбородок слишком маленький, лоб слишком высокий. Приказания лейтенант Маззи отдавал как-то неуверенно, словно готовый к тому, что их не будут выполнять.

– Новый приказ, – сказал Маззи. – Патрулирование, через тридцать минут. Собирай людей. Встречаемся у Восточных ворот.

– Слушаюсь, сэр!

Я накинул на плечи рюкзак и винтовку, надел каску и вышел из полумрака своей квадратной палатки под ослепительное солнце. Прищурившись, я поднял руку, защищаясь от яркого света, обрушившегося на меня с безоблачного голубого неба. Долго оно безоблачным не останется. Влажность будет нарастать и нарастать до тех пор, пока станет невозможно дышать, после чего ближе к вечеру начнется дождь. С грозой. Не похожий на все то, что бывает дома в Штатах: настоящий потоп, срывающийся с мясистых зеленых листьев струями воды. Видимость близка к нулю, в ушах ничего, кроме шума дождя.

Когда дождь закончится, вернется жара, такая же страшная. Никакой прохлады, никакой передышки. Лишь кап-кап-кап с длинных зеленых листьев, и кваканье лягушек, и невыносимый зной. Неумолимый жуткий зной. Подтачивающий боевой дух и рассудок.

Я направился к штабному домику. Вдоль стен груды бурой земли, крыша прикрыта мешками с песком, внутри прочный деревянный каркас, из обстановки по большей части опять мешки с песком. Почти все мое отделение уже здесь, в душном полумраке. Солдаты курили, пили пиво, играли в настольный теннис или наблюдали за игрой, в одном углу – партия в покер, в другом – в маджонг[23]. Из серебристого радиоприемника доносилось среди треска статического электричества: «…не я, это не я, я никакой не сенатор…»

– Так, гориллы. – Программа предложила в нижней части экрана разные варианты ответа, отсортированные по их агрессивности. Линь решила выбрать самую агрессивную. – Хватит теребить свои яйца, педерасты. Мы выступаем.

Солдаты заворчали, спешно допивая пиво и выбрасывая окурки.

– Куда мы пойдем? – спросил один солдат. Рядовой Вашингтон, сообщила мне программа. Тощий негр с выступающими скулами.

– В салон красоты, слизняк, делать маникюр. Чем еще можно заниматься в зоне боевых действий на передовой?

Кое-кто из моих солдат усмехнулся; по лицу Вашингтона пробежала гневная тень, но он начал собирать свое снаряжение.

– Так, стоять на месте! Ты что это, мистер[24], вздумал на меня косо смотреть?

– Никак нет, господин сержант! – вытянулся в струнку Вашингтон.

Остальные продолжали молча собираться. Я подошел к Вашингтону, припарковав свой нос в дюйме от его лица.

– Я тебя не услышал, рядовой!

– Никак нет, господин сержант! – повторил Вашингтон громче, распрямив плечи, глядя прямо перед собой.

– Тебе нужно куда-то в другое место, рядовой?

– Никак нет, господин сержант!

– Снова пососать за сортиром чей-то член?

Остальные старались отвернуться, не улыбаться, вообще никак не реагировать на происходящее, чтобы я не взялся и за них.

– Никак нет, господин сержант!

– Рядовой, для чего ты в этой армии?

– Чтобы защитить мир от безбожного коммунизма, господин сержант! – помолчав, ответил Вашингтон.

Я отвесил ему затрещину. Во влажном полумраке домика звук прозвучал громко. Вашингтон медленно снова повернул лицо ко мне, выпучив глаза.

– Не лги мне, слизняк! – раздраженно произнес я. – Коммунизм тебя интересовал бы только в том случае, если бы у него имелся жирный член, который ты мог бы взять в рот. Для чего ты в армии, рядовой?

– Чтобы служить своей родине, господин сержант!

Я снова отвесил ему затрещину. Вашингтон отшатнулся было назад, затем опять выпрямился, стиснув зубы, гневно сверкнув глазами.

– Соврешь мне еще раз, педераст, – заорал я, – и до конца своего срока ты проторчишь в секрете на первой линии! – Оскалившись, я вплотную приблизил свое лицо к лицу Вашингтона. – Для чего ты в армии?

Сглотнув комок в горле, Вашингтон собрался с духом.

– Меня призвали, – глядя мне в лицо, сказал он.

– Тут ты совершенно прав, черт возьми! И чего ты хочешь больше всего на свете?

– Вернуться домой, – виноватым голосом ответил Вашингтон.

– И тут ты совершенно прав. Впервые из твоего рта вышло что-то помимо лжи и чужого члена. А как ты собираешься вернуться домой, рядовой?

Пауза, взгляд по-прежнему мне в лицо.

– Выполняя приказ, господин сержант!

– ДА, ЧЕРТ ПОБЕРИ, ИМЕННО ТАК! А теперь рядовой Вашингтон…

– Да, сэр!

– Ты пойдешь первым.

– Так точно, сэр!

* * *

Мы шли под сгущающимися тучами, с лиц градом катил пот. На север через рисовое поле, пустынное, если не считать одной старухи, которая выпрямилась, провожая нас взглядом. Направляясь на задание, такое, что, когда лейтенант мне его объяснил, мне захотелось набить кому-нибудь морду.

Первым двигался Вашингтон, дуло его «М-16» наполовину опущено, походка семенящая. Передо мной шел Джимми Чень, внимательно озираясь по сторонам. Его срок уже подошел к концу; у него не было ни малейшего желания получить пулю сейчас. Джеб Грин в трех метрах позади, вполголоса напевая блюз – безукоризненно чисто.

Люди растянулись в длинную цепочку, всего девять человек, вместе с лейтенантом – десять, вместе с южновьетнамским переводчиком – одиннадцать. Лейтенант шел через два человека впереди, ни хрена не зная, что делает. Как можно ближе к радисту – коренастому уроженцу Техаса по прозвищу Пятикратный Фредди, – чтобы можно было закричать, вызывая поддержку с воздуха, в то самое мгновение, когда из сплошных зарослей прогремит первый выстрел.

Переводчик переместился в голову колонны, чтобы переговорить с лейтенантом. Низкорослый морпех из армии Южного Вьетнама, с бегающими глазками, откликающийся на имя Бинь Фам. Жители деревни, расположенной рядом с нашей базой, его не любили и гневно сверкали на него глазами, когда он обращался к ним. Бинь Фам частенько о чем-то подолгу спорил с местными крестьянами, а когда лейтенант спрашивал у него, о чем они говорят, переводчик кратко отвечал: «вьетконговцев они не видели», или «они рады нашему присутствию здесь», или еще какую-нибудь подобную чушь.

Но вот теперь Фам, нагнав лейтенанта, что-то сказал ему, и лейтенант направил отделение к крохотной деревушке, расположенной за деревней. Над ней висел дым от костров, на которых готовилась еда, позади сплошной зеленой стеной застыли джунгли. Я отношусь к боевому патрулированию довольно спокойно, насколько спокойно можно относиться к бесцельному блужданию в зоне боевых действий. Этот район к северу от артиллерийской базы считался генералами «усмиренным». Это определение означало то, что все молодые мужчины, способные сражаться, ушли отсюда, покинув полузаброшенные притихшие деревни, в которых оставались лишь голодные полуслепые старики да маленькие дети.

Мы продолжали продвигаться вперед. Воздух застыл неподвижно – не двигалось ничего, кроме москитов, надоедливо жужжащих над ухом, да солдат, тяжело шагающих между блестящими на солнце рисовыми полями, залитыми водой. Я чувствовал, как по лбу струйкой стекает пот, – и Линь помимо воли поразилась тому, насколько достоверно воспроизводились в игре ощущения. Ей было по-настоящему трудно дышать. Удушливый зной, пот, застилающий глаза, постоянные хлопки по москитам. Все краски, все тактильные ощущения – рассудок был полностью обманут.

Отделение приближалось к деревушке. Пение Джеба Грина сопровождало нас звуковой дорожкой:

Странно – здесь собралась толпа, на полосе голого краснозема на околице. Мы с Вашингтоном растолкали людей, очищая дорогу лейтенанту. Крестьяне стояли вокруг пруда метров двадцать в поперечнике. Пруд был совершенно круглый – вероятно, воронка от бомбы.

– Вот он, – сказал Фам.

Обернувшись ко мне, лейтенант кивнул.

– Так, членососы, – сказал я своим людям, – оружие зарядить и поставить на боевой взвод.

Солдаты недоуменно передернули затворы.

– А теперь, джентльмены, мы займемся усмирением этого пруда.

Солдаты переглянулись, и капрал Чень сказал:

– Господин сержант!

– Я что, выразился неясно, слизень?

– Э… – Сглотнув комок в горле, Чень обвел взглядом остальных солдат, посмотрел на пруд, затем снова на меня.

Я выпятил грудь вперед.

– Этот пруд представляет собой стратегическую цель, которую нужно усмирить по приказу законного правительства Южного Вьетнама. Что здесь непонятно, капрал?

– Я не… – начал было Чень и осекся. Умно. Правильного ответа на это не было.

Я стиснул челюсти.

– Долбаные ублюдки!

Винтовка на плече, руки за спиной, я встал на краю пруда лицом к своим людям.

– В этом пруду обитает волшебная рыба, мягкотелые мужеложцы. В этих краях всем хорошо известно, что немой сын плотника исцелился, выпив воды отсюда, – чудо. Бесплодная женщина зачала двойню, выпив этой воды. – Произнося слово «воды», я каждый раз тыкал пальцем в пруд за спиной. – Другое чудо. Солдат, ослепленный взрывом, вымыл здесь лицо, и к нему вернулось зрение. Еще одно ДОЛБАНОЕ ЧУДО.

Солдаты недоуменно заморгали, глядя на меня. У них хватило ума не задавать вопросов. Крестьяне не расходились, человек сорок-пятьдесят собрались в нескольких метрах поодаль, угрюмо наблюдая за нами.

– А теперь скажи-ка мне кое-что, рядовой Янг. Что в моем рассказе не так?

Берни Янг, дородный калифорниец, большую часть времени проводил в одиночестве, лежа на своей койке, разглядывая фотографию семьи.

– Э… – Янг был не робкого десятка, и все-таки ему потребовалось какое-то время, чтобы набраться мужества и сказать: – Это просто какой-то бред, господин сержант.

– Ты СОВЕРШЕННО ПРАВ, это полный бред, твою мать! А почему, рядовой?

Янг помолчал, соображая, затем сказал:

– Потому что только один Иисус творит чудеса.

– Да ты просто гений, рядовой, черт тебя побери! – подойдя к нему вплотную, крикнул я ему в лицо. – В этом отделении ты самая смышленая горилла. Я представляю тебя к производству в капралы, Янг. Такие, как ты, должны вести людей за собой, а не прятаться на своей койке, твою мать!

Я обвел взглядом своих людей.

– Чудеса бывают, но только те, которые совершает наш Бог и Спаситель Иисус Христос. Все остальное – это предрассудки сатанистов, содомитов и проклятых католиков. И уж определенно чудеса не творит какая-то волшебная рыбина в этом гребаном Вьетнаме.

Мои люди увядали под зноем и градом оскорблений.

– Правильно?

– Так точно, господин сержант!

Я снова принял прежнюю позу, руки за спиной, перед прудом.

– Итак, законное правительство Южного Вьетнама, опасаясь вспышки этих проклятых предрассудков, приказало эту рыбину схватить или убить. Солдаты армии Республики Вьетнам попытались взорвать пруд динамитом – безрезультатно. Солдаты армии Республики Вьетнам попытались выловить рыбину сетью, однако вражеская рыбина вырвалась на свободу. Поэтому вьетнамское правительство решило обратиться к профессионалам. Оно решило поручить лучшим воинам на нашей зеленой Земле разобраться с этим бичом предрассудков. – Я обвел взглядом стоящих передо мной людей. – У кого-либо из вас есть с этим проблемы?

– Никак нет, господин сержант.

– Слизняки-членососы, я задал вам вопрос. У вас есть с этим проблемы?

– Никак нет, господин сержант!

– Замечательно. А теперь очистите место от гражданских.

Солдаты двинулись на толпу, тыча прикладами в ребра, выкрикивая оскорбления. Крестьяне, в этой части страны обыкновенно послушные, повиновались неохотно. Одна старуха даже вздумала спорить с солдатами, но кто-то из ребят дал ей пинка под задницу.

От толпы крестьян отделился буддийский монах в желтом одеянии, подошедший к лейтенанту и нашему советнику Фаму. Монах только улыбнулся, когда Фам попытался его остановить, и лейтенант Маззи сказал:

– Пропусти его.

Монах, обритая наголо голова, лоб в жизнерадостных складках, кисти рук скрыты в противоположных рукавах рясы, слегка поклонился и что-то произнес по-вьетнамски.

– Фам? – спросил Маззи.

– Это не вьетнам язык, – ответил Фам, и в его голосе прозвучало презрение. – Это китай язык. Я не говорить.

Снова поклонившись, буддист заговорил на правильном английском с легким акцентом:

– Я сказал: да снизойдет на всех вас благословение Будды! Рыба, которую вы ищете, – я ее видел.

– Неужели? – сказал лейтенант, изображая интерес. У меня возникло предчувствие, что для монаха все это кончится плохо.

Монах, пребывая в блаженном неведении, продолжал:

– У этой рыбы черная спина, брюхо у нее желтое. Это индокитайский карп, и имя его – Замечательный повелитель – Бессмертный рыба-бодхисатва – Царь-дракон.

– Понятно, – сказал Маззи. – Не сомневаюсь.

– Рыба обладает способностью материализоваться и дематериализоваться. Вот почему все попытки ее уничтожить ни к чему не привели.

– Поразительно! – сказал Маззи.

Монах указал взглядом на горизонт.

– Я путешествую по этой разоренной войной земле, призывая всех уважать традиции и духовный мир. Если вы убьете эту рыбу, на вас и ваших людей падет проклятие.

– Так, значит, эта рыбина творит чудеса? – спросил Маззи.

– Я этого не говорил.

– Однако ты говоришь, что мы должны уважать предрассудки.

– Не предрассудки, а только Вселенную.

– Вселенную. – Маззи посмотрел на пруд. – Воронка от бомбы, заполненная грязной затхлой водой.

– Однако она меняет жизни, – сказал монах, продолжая безмятежно улыбаться. – Таково чудо Вселенной. Маленькое, ничем не примечательное место, однако оно дает надежду этой изувеченной земле. Мы должны уважать традицию чудотворчества. Мы должны уважать дух этого места. Без этого человек становится подобен дереву без корней, реке без источника.

– Этот китаец говорит, – повернулся к Фаму Маззи, – что ты не уважаешь свои собственные традиции.

Ничего не сказав, Фам лишь злобно ухмыльнулся, кладя руку на рукоятку своего «кольта» 45-го калибра.

– Убери этого ненормального бродягу, – сказал Маззи. – Причинив ему максимальный вред.

Монах раскрыл было рот, собираясь ответить, но Фам ударил его рукояткой пистолета. Монах отшатнулся назад, хватаясь руками за что-то такое, что никто не смог разглядеть, печать Каина на лбу.

Монах упал. Фам приставил ему к виску дуло пистолета. Большим пальцем щелкнул предохранителем.

– Стой! – вмешался я.

Фам раздраженно поднял взгляд.

– Сэр, – обратился я к Маззи, – если убить монаха перед целой деревней, это едва ли улучшит отношение местных жителей к нам. Быть может, это даже породит проблемы, с которыми мы столкнулись несколько месяцев назад.

Глаза Маззи были в тени от надвинутой на лоб каски. Вокруг жужжали насекомые.

– Какая же долбаная жара, – ответил он. – Давай усмирим этот проклятый пруд и покончим с этим.

Я подал знак своим людям.

– Ты слышал, ублюдок, что сказал лейтенант, – обратился я к Фаму. – Дай этому оранжевому пустозвону спокойно вздремнуть.

Фам сделал так, как было ему сказано. Но медленно, бросив на меня взгляд, который мне совершенно не понравился.

Я отдал приказ.

Ребята со смехом открыли огонь. Их винтовки изрыгнули металл. Вода подпрыгнула навстречу пулям. Присоединился Фам, разрядив свой «кольт», и даже лейтенант выстрелил несколько раз. Какое-то безумие охватило отделение, насквозь вспотевшее в этой выводящей из себя жаре. Все это время крестьяне бесстрастно наблюдали за происходящим. Я курил, смотря, как мои ребята подавляют пруд.

Начался ливень, добавив свой рев к реву оружия. Небеса разверзлись, но дождь не охладил ярость, не охладил вызванное жарой безумие, слепую злобу на эту безжалостную чуждую землю.

Кто-то из ребят крикнул: «Поддадим огонька», – и бросил в пруд гранату. Солдаты распластались на земле, а пруд откликнулся гулким взрывом-всплеском, и нас обдало также и этой водой.

– Прекратить огонь, слизняки! – заорал я, приближаясь к пруду, так, чтобы ребята меня увидели. – Прекратить огонь!

Я присел на корточки на берегу пруда, теперь скользкого от грязи. Дождь утих до частого стука. Ребята столпились вокруг, глядя на пруд. Они казались вымотанными – жарой, утробным возбуждением ревущего металла. Вымотанными чем-то еще, возможно, безумием только что выполненного приказа. Быть может, чем-то другим.

Что-то странное произошло со светом. Как будто все краски вокруг стали ярче, даже несмотря на то, что солнце не пробивалось сквозь тучи. Почему-то все стало резче, отчетливее: каждая полоска грязи на наших лицах, каждая складка на нашей форме, капли дождя, падающие на поверхность пруда, запах буйной растительности, голоса сверчков, москитов и лягушек, отдаленный ропот крестьян. Все мои чувства озарились ясностью, которую я уже давно не испытывал.

– Смотрите! – вдруг воскликнул кто-то.

Я посмотрел – и увидел. Желтое брюхо длинной рыбины, обращенное к небу. Метра два в длину, плавающей в пруду. Никто ничего не говорил. Ни люди, ни насекомые, ни земля. Они также умолкли. Первобытный ужас опустился на всех нас, стоящих на берегу пруда. На лицах смешанный с грязью пот.

Оглянувшись, я увидел, что крестьяне исчезли. Монах также исчез. Пустынное место, словно здесь никто не живет уже много лет.

Я раскрыл рот, чтобы приказать отделению уходить. Но не смог произнести ни звука.

«Добрая ссора». Эпизод 02

– Это самая сладкая киска во всем Сайгоне, – сказал Пятикратный Фредди. – Черт побери, эта дамочка приезжает как пулемет.

– Что? – спросил Вашингтон. – Это как – как пулемет?

– Я не понимаю, что это означает, – искренне признался Янг.

– Она что, строчит соками из влагалища? – насмешливо спросил Грин.

– Она кричала «тра-та-та», когда кончала? – спросил Вашингтон. – Потому что я не думаю, братишка, что это был настоящий оргазм.

Три солдата, лица, озаренные луной, сидели и слушали протяжный техасский говор Фредди, подробно расписывающего свои похождения в сайгонских борделях. Они обменивались между собой усмешками, значения которых Фредди не понимал.

– Бли-ин, – сказал Фредди, – я имел в виду то…

– Так, слизняки, – тихим голосом вмешался я. – Прекращайте обсуждать жалкий прыщик Фредди. Когда этот дятел вернется домой, его член станет самым настоящим научным курьезом. Все будут гадать, как нечто такое крохотное смогло перенести столько различных заболеваний. Во всех газетах будут писать про этого мужика со сгнившим членом, восхищаясь тем, что он по-прежнему способен засовывать свой крошечный больной орган повсюду, куда только сможет: в проституток, в католиков, в щели между досками забора.

Ребята рассмеялись.

– Однако сейчас вы заткнетесь на хрен и займетесь охраной лагеря. Не сомневаюсь – наш взвод будет спать крепче, зная, что его покой оберегаете вы. Все понятно, братва?

– Так точно, господин сержант! – ответили солдаты и отправились в караул.

Прислонившись спиной к дереву, я закурил, наблюдая за остальными бойцами отделения, которые тихо храпели или отбивались от москитов. Затем я съел консервированные сосиски с фасолью, прямо из банки. Я так проголодался после сегодняшней вылазки, что даже не разобрал вкуса еды. Впрочем, никакого вкуса у нее и не было.

После того как мы одержали победу над прудом, было тихо, очень тихо. Деревня рядом с нами была брошена своими жителями и оставалась пустынной. В других окрестных деревнях нам больше ничего не продавали – ни еду, ни женщин, ни рисовую водку. Говорили, что все закончилось, и провожали нас с каменными лицами. Вернулся обычный патруль, доложил, что ничего не видел. Совсем ничего. Джунгли, в которых нет ни людей, ни животных.

Поэтому нам было приказано совершить длительную вылазку, занять холм, расположенный в пятнадцати милях от базы, и организовать на вершине передовой пост, чтобы можно было загнать вьетконговцев глубже в джунгли. Наш лейтенант даже заявил, что операция на пруду сломила противнику моральный дух, предложив почаще устраивать операции по уничтожению символов отсталых предрассудков местных жителей. Я слышал, как он распространялся об этом в офицерской столовой, когда пришел туда, чтобы передать командиру донесение. Остальные офицеры смотрели на него так, словно он знал, о чем говорил, твою мать, отчаянно пытаясь найти хоть какую-нибудь стратегию, которая поможет одержать победу в этой войне, какой бы бредовой она ни казалась.

Что касается меня, я пил пиво, курил дешевые сигареты и думал о белых песчаных пляжах, оставшихся дома. Сестра и мать бегут вдоль кромки прибоя, смеясь и забыв обо всем на свете, словно окружающий мир абсолютно ничего не значил и правда абсолютно ничего не значила. Я же, сержант Дуглас Дункан, лежу на койке в своей крошечной палатке, слушая военное радио. Только этим я и занимался, твою мать.

Линь пробовала мастурбировать, один раз, чисто из любопытства. Сначала было довольно классно, потом гадко, а после всего этого она испытывала отвращение к самой себе. Но это был единственный раз, когда она отошла от своего персонажа.

Я не стремился побрататься со своими людьми, не играл в покер с другими сержантами. Не отправлялся в отпуск в Сайгон, чтобы потрахаться с проститутками, как Пятикратный Фредди, или напиться, как Вашингтон, или заняться и тем и другим, как остальные ребята. Я не мог стать им другом. Я не мог стать другом этим людям, потому что у них уже были друзья, и больше им не требовалось. А вот чего у них не было, так это порядка среди этого хаоса, видения какой-то цели в этом безумии. Если я буду держать расстояние, они не станут задавать мне вопросы и не увидят меня слабым. Со стороны казалось, будто я сделан из стали. Когда они погибнут или покинут взвод, горечь расставания рассосется гораздо быстрее. В конце концов я вообще перестану что-либо чувствовать. Расстояние – это ключ; расстояние нужно держать всегда.

Эта командировка действовала на меня непонятным образом. Раздражала меня. Я начал курить самокрутки. В лагере много, на задании совсем чуть-чуть, только чтобы успокоить нервы. Теперь я не так сильно вздрагивал от резкого звука, не так сильно отвешивал без причины затрещину новобранцу; это помогало, самую малость, прогнать лихорадочные сновидения, от которых я просыпался среди ночи, задыхаясь.

Шаги, приближающиеся. Схватив винтовку, я приставил приклад к плечу.

Мой палец напрягся, когда я увидел азиатское лицо, расслабился, когда я разглядел американскую форму.

Чень опустился на корточки передо мной.

– Сержант, тут рядом деревня, я видел двух человек, с оружием, они что-то несли.

– Всего двое?

– Так точно.

Сняв каску, я внутренней стороной локтя отер пот.

– Хорошо, зови Янга, Фредди и Вашингтона. Я разбужу лейтенанта и доложу ему. Скажешь Вашингтону и Фредди, чтобы оставались здесь и смотрели в оба. А ты проводишь нас с Янгом в деревню.

– Так точно, господин сержант, – шепотом ответил Чень.

Мы последовали за ним через джунгли. Несмотря на то что мы находились в густых зарослях, лунного света было достаточно, чтобы видеть, куда поставить ногу. Мокрые от пота, даже невзирая на середину ночи, нервы на взводе. При каждом вздохе джунглей, при каждом шорохе листка мы дергались в ту и в другую сторону, воображая выскакивающего из засады вьетконговца с примкнутым штыком, с криком вонзающего его нам во внутренности.

Это были долгие, очень долгие пять минут до опорного пункта на высоте над деревней. Наша позиция находилась гораздо ближе, чем хотелось бы мне; с нее открывался вид на деревушку из шести хижин, спрятавшуюся в сплошной листве. Там горели факелы, освещая все, что происходило на площадке посреди деревни. Незабываемое зрелище.

Двое крестьян положили на землю мертвого орангутанга, руки раскинуты в стороны, голова свесилась набок, глаза выпучены, рот приоткрыт.

Остальные жители деревни собрались, чтобы посмотреть. Наверное, человек тридцать. Судя по всему, вся деревня.

Разрешение изображения изменилось, и все стало чуть ярче, словно освещенное изнутри. До меня долетели приглушенные голоса крестьян, отчетливые, как и шорох ножа, вспарывающего шкуру животного. Застывший рядом со мной Чень шумно втянул носом воздух; у меня зачесался нос от повисшей на кончике капельки пота. Все чувства обострились до предела.

О господи! Я смотрел, как они свежуют этого орангутанга, и каждая мельчайшая деталь запечатлевалась в моих нервных окончаниях. О господи! Когда крестьяне содрали с животного шкуру, оно стало похоже на толстую женщину с покрытой язвами кожей. И глаза этой женщины принялись безумно вращаться в своих орбитах. В конце концов остановившись на нас.

Янг закричал.

Ченя вырвало.

Выпучив глаза, я попятился назад, винтовка выскользнула у меня из пальцев.

Крестьяне подняли головы и увидели нас. Двое охотников схватили ружья.

– Бежим! – крикнул я, ныряя обратно в джунгли. Я успел сделать лишь пару шагов, как ночь огласилась ревом выстрелов, темноту разорвали оранжевые вспышки, со всех сторон засвистели пули, и я свернул с тропы в кромешный мрак и побежал, спотыкаясь, а стрельба не утихала, ветки хлестали меня по лицу, я подвернул ногу, не удержал равновесия и, выставив перед собой руки, упал лицом вниз на раскисшую почву с торчащими из нее корнями.

Я перевернулся на бок, задыхаясь в удушливой, лишенной кислорода темноте. Надо мной появилась чья-то тень, направившая винтовку мне в лицо. Подняв руки, я отвернулся в сторону.

– Вставайте, господин сержант! – Ко мне протянулась рука, голос прозвучал напряженно. – Они идут сюда!

Как только мой мозг зарегистрировал то, на каком языке были сказаны эти слова, меня захлестнуло облегчение. Шумно выдохнув, я схватился за протянутую руку. Чень – его срок подошел к концу, и вот он оказался в такой переделке – помог мне подняться на ноги. Не говоря больше ни слова, мы двинулись вместе. Я ковылял на подвернутой ноге, но не отставал от него. По-прежнему рядом с нами свистели пули, оранжевые вспышки пламени озаряли маленькие просветы в листве, но все это оставалось все дальше позади.

Не могу сказать точно, как долго мы шли так. Накачанные адреналином, с ужасом представляя себе, как мы натыкаемся на тридцать вьетконговцев, безликих, горят одни только глаза, тела укутаны черным. Но мы также боялись остановиться, поскольку нас по-прежнему преследовали, каждый отголосок каждого сломанного прутика говорил нам: да, они там, они совсем рядом!

Решение за нас обоих принял Чень: освещенный лунным светом, он пошатнулся и упал. Я опустился на четвереньки рядом с ним, озираясь по сторонам, ища врагов. Я ничего не видел, но это не имело никакого значения.

Чень застонал. Опустив на него взгляд, я впервые обратил внимание на то, что он зажимает руками бок. Его рубашка стала липкой.

– Блин! – шепотом выругался я и, оттащив Ченя глубже в заросли, прислонил его голову к стволу толстого дерева. От боли Чень закрыл глаза и заскрежетал зубами.

– Так, дай-ка мне посмотреть, – сказал я, раздвигая его руки. Слабого лунного света, просачивающегося сквозь листву, хватило, чтобы разглядеть страшную рану. Скинув с плеч ранец, я нашел в нем пакетик с марлей, накрыл рану белым квадратом и положил его сверху рукой Ченя.

– Прижимай крепко.

Поморщившись, он сделал так, как было сказано.

Я дал ему свою фляжку, и Чень жадно отпил несколько глотков. Я последовал его примеру, опустошив фляжку. Откинувшись на ствол соседнего дерева, я потратил пару минут на то, чтобы привести в норму дыхание, чтобы вернуть страх обратно в клетку, в которой тот обитал, прямо под сердцем.

Вдалеке продолжалась стрельба. Больше никаких оранжевых вспышек. Лишь слабый лунный свет и тяжелое дыхание Ченя.

– Меня тошнит от этой войны, – сказал Чень.

– Точно. – Я вздохнул.

– Я просто хочу быть со своей семьей. С женой и девочками. – От боли Чень стиснул зубы, блеснувшие в лунном свете жемчужной белизной. – Они такие очаровательные. Два и четыре года. Баожай, старшая, – она души не чает в своей младшей сестре. Читает ей… – Он поморщился. – …рассказы из комиксов, даже несмотря на то, что сама не умеет читать. Просто придумывает сюжеты.

При этом воспоминании Чень рассмеялся, но смех резко оборвался, сменившись сипящими попытками втянуть воздух сквозь стиснутые зубы.

Я достал из кармана смятую пачку «Двойного счастья», вставил сигарету Ченю в губы и зажег ее. Он поднял окровавленные пальцы, чтобы вынуть сигарету изо рта и выпустить облачко дыма. Я зажег вторую сигарету себе.

– Это лишь наши генералы, – продолжал Чень, – и их генералы, только они хотят войны. Больше от нее никому не будет никакого толка. Ни вьетнамцам здесь, ни американцам дома. Абсолютно никакого. Нам нужно просто бросить оружие и вернуться к своей жизни.

На это у меня не было ответа.

– Мы никогда не одержим победу, – затянувшись еще раз, сказал Чень. – Для вьетнамцев люди – расходный материал. В своих самоубийственных атаках вьетконговцы бегут босиком по минным полям. У них даже нет жизни, которую можно было бы потерять.

Закашляв, он согнулся пополам. Я осторожно помог ему откинуться на дерево.

– Если Юг когда-нибудь победит, они станут просто рабами, – сказал Чень. В лунном свете блеснули его глаза, как и кровь у него на животе. – Этот деспотический режим заботится о своем народе еще меньше американцев. Я бы хотел, чтобы война прекратилась немедленно. – Он снова закашлял. – Мир. Стабильность. А если генералам так этого хочется, пусть дерутся друг с другом на ножах. Но они на это не пойдут. У них нет никакого интереса в этой игре. Сыновья генералов, богатых бизнесменов – все они сбежали в Париж. Знаешь, как называют авиарейсы во Францию?

– «Ноев ковчег», – ответил я.

Чень горько усмехнулся, и у него на губах появилась кровь.

– Но не каждой твари по паре. Только твари одного вида. Продажные. Богатые. Они одни.

Чень умолк, и я подумал было, что он высказал все, что хотел. Однако он поморщился и заговорил снова, но не со мной, а где-то в другом месте, которое я не видел.

– Пока я подыхаю здесь. А мои девочки ждут.

Он поднял взгляд на узкий серп луны, пробивающийся сквозь кроны деревьев. Его дыхание стало затрудненным. Я выкурил еще три сигареты, ожидая, когда Чень умрет.

Когда он умер, я закрыл ему глаза, забрал его «М-16» и направился обратно туда, где звучали выстрелы.

«Добрая ссора». Эпизод 03

Руками и коленями я раздвигал заросли. Повсюду вокруг вьетконговцы. Я их не видел, но они были так близко, что я слышал, как они перезаряжают свое оружие. Вблизи стрельба затихла. Вдалеке выстрелы по-прежнему раздавались, разносясь отголосками по горячим, застывшим джунглям.

Колючки обдирали мне кожу, пот обжигал раны. Одежда и лицо покрылись грязью, ранца давно нет, брошен, когда мне стало тяжело его нести. Из него я забрал только компас. Он, «М-16» Ченя у меня в руках, нож на ремне и каска на голове – только это снаряжение у меня и оставалось.

Откуда-то спереди донеслись голоса. Распластавшись на земле, я медленно пополз вперед, на звуки. Голоса говорили не по-английски. Я отодвинул в сторону длинный разрезанный лист…

…и меня вытащили вперед, схватив за шиворот. Чья-то рука зажала мне рот, нож к горлу, в темноте блестящие белки глаз. Я попробовал было вырываться, нож крепче вжался мне в горло, и голос тихо произнес:

– Тсс!

Я перестал вырываться. Рука, зажимавшая мне рот, отпустила его.

Я обернулся. Маззи, Фам и Вашингтон прятались под длинными листьями старого папоротника. Оторвавшись от меня, Вашингтон поднял руку и острием ножа указал, куда смотреть. Я сглотнул комок в горле, стараясь унять сердце, бешено колотящееся в грудной клетке, и посмотрел туда, куда он показывал. Сразу за зарослями виднелась поляна, освещенная лунным светом. Небо также стало чуть светлее. Приближался рассвет.

Это была та самая поляна, на которой мы разбили лагерь. Многие солдаты оставались там, где они спали. Изрешеченные пулями. Бесконечно уставшие, они проваливались в сон, не догадываясь о том, что он станет для них последним. Думая лишь о мозоли на пятке, о своей койке на базе или о холодном пиве в уютной прохладе кондиционера в баре в Сайгоне.

Но никак не о черной бездне. Не о том, что их трупы окажутся в гробах, накрытых звездно-полосатыми флагами.

Янг, толковый коренастый калифорниец, остался в живых. Единственный. На коленях. Лицо в крови. В глазах безразличная отрешенность.

Со всех сторон его обступили вьетконговцы. Человек десять, в своих черных пижамах, с «калашниковыми» в руках, нижняя половина лица закрыта полосой черной ткани, как у бандитов. Одни только блестящие глаза. Один из повстанцев обращался к Янгу на смеси вьетнамского и ломаного английского.

Он спрашивал у него, где остальные солдаты отделения. Янг молчал. Приставив дуло автомата ему ко лбу, вьетконговец крикнул:

– Сколько?

Янг продолжал молча смотреть в пустоту.

Рядом со мной зашуршали ветки, Фам выбрался на поляну, подняв руки, показывая, что он сдается, быстро тараторя по-вьетнамски. От неожиданности вьетконговцы вскинули свои автоматы. Фам рухнул на колени, с поднятыми руками, лихорадочно что-то говоря.

Три вещи произошли одна за другой.

Подняв на Фама взгляд, Янг сказал:

– Ублюдок!

Полуобернувшись, наш переводчик указал на заросли, в которых прятались мы.

Я вскинул «М-16» и всадил ему в спину три пули. Фам дернулся, поднялся на ноги, шагнул вперед и растянулся ничком.

Вьетконговцы вскинули «калашниковы» и открыли шквальный огонь, я обвел их из своей «М-16», но винтовку заклинило после первого же выстрела, и я распластался, прижимаясь к земле, а пули выбивали щепки из деревьев у меня над головой. Повернув голову, я увидел лейтенанта, который кричал, свернувшись в зародышевый комок.

– Господин лейтенант! – крикнул я, но сам не услышал свой голос в грохоте выстрелов.

Я подполз к нему и схватил его за штаны, стремясь привлечь его внимание. Глаза у Маззи вращались, как у обезумевшей лошади. Пули жевали землю, бросая комочки мне в лицо. Выругавшись, я отполз прочь, с полным земли ртом, в ушах грохот стрельбы.

Я полз, затем брел, спотыкаясь, затем покатился по мокрому склону. Не могу сказать, как долго я тащился прочь, обдирая грудь о корни, каска потерялась, не знаю когда. Задев подвернутой ногой о камень, я вскрикнул и тяжело повалился вперед.

Тяжело дыша, я даже не попытался подняться. В этот момент мне было все равно – пусть даже в затылок уткнулось дуло автомата. Я даже был бы рад этому.

В какой-то момент до меня дошло, что мои руки погружены в воду.

Я медленно поднялся на четвереньки. Я находился на краю заросшего тростником болота. Прямо напротив, на противоположном краю, где-то в миле или дальше, в густых зарослях мелькнули оранжевые вспышки, и над черной водой раскатился долгий бешеный рев. Темноту расчертили трассирующие пули, и джунгли напротив превратились в оживленный город, горящий яркими огнями. В небе повисли медленно опускающиеся осветительные ракеты, озаряющие землю своим дрожащим призрачным светом.

Где-то на противоположной стороне болота вело бой подразделение американской армии. Мои люди. Мои братья. Умирая в грязи, среди москитов.

Синеватый предрассветный мрак перешел в багрянец настоящего рассвета. Вода дрожала от грохота артиллерии. Я поискал компас – пропал. Нащупав сигареты, я облегченно вздохнул. В пачке три штуки, смятых. Вставив одну в рот, я пошарил в поисках зажигалки. Не найдя ее, с нарастающим раздражением вывернул карманы.

– Твою мать! – Я выдернул сигарету изо рта. – Твою мать!

Я промок насквозь от пота и грязи, а во рту тем не менее было сухо. Страх медленно прошел, сменившись жаждой. Зачерпнув воду пригоршней, я выпил ее – точнее, попытался выпить, но закашлял, подавившись солоноватой жидкостью. Со второй попытки мне удалось отправить в себя больше, но ненамного: желудок стиснуло в спазмах. Посмотрев влево и вправо, я не увидел концов болота, той точки, где оно бы изгибалось, направляясь туда, где вдалеке продолжалась стрельба. Я вздохнул.

Со стоном я поднялся на ноги, вытер пот и грязь из глаз и побрел в воду. Высокий тростник скрывал меня по грудь. То и дело мои ботинки соскальзывали с раздавленных стеблей, и я проваливался в грязную воду по пояс.

Не знаю, сколько времени потребовалось мне, чтобы пересечь болото. Казалось, вечность. Целая вечность. Казалось, все мои воспоминания ограничивались тем, что я бреду по грязной жиже через тростник. Все мое прошлое свелось к чавкающему звуку ботинка, выдернутого из топкой почвы, чтобы сделать еще один шаг, – к беззвучному плачу, к нескончаемому жужжанию полчищ москитов.

Жара заметно искажала образы всего вокруг. Бесконечные ряды тростника, качающегося на ветру. Пожирающие меня насекомые. Первое время я еще отрывал пиявок от рук, но вскоре сдался. Не осталось сил даже на это. Лишь узконаправленный взгляд, всего на метр вперед, в ту точку, куда я сделаю следующий шаг. Затем следующий. Затем еще один.

Когда-нибудь потом, в очень отдаленном будущем, плеск прекратится и мои ноги нащупают что-то твердое. Это была моя мечта. Это была мечта, не оставлявшая меня; она заканчивалась тем, что я ложусь и долго сплю и никто мне не мешает.

* * *

Я очнулся на твердой почве, в кромешной темноте. Вокруг трещали сверчки. Ни звука шагов. Ни оранжевых вспышек выстрелов. Ни артиллерии. Одни только призраки.

Я застонал, ко мне вернулись ощущения собственного тела. Ноющая боль в ногах, пульсирующая боль в голове, растрескавшиеся губы слиплись. Я попытался провести по ним языком, но распухший язык застрял во рту.

Вода. Мне необходимо найти воду, пригодную для питья. И направиться на юг. Направиться на юг и не останавливаться. Не останавливаться до самого Сайгона, не останавливаться и там. Отсюда прямиком домой, к своим родным.

Я окинул себя оценивающим взглядом. Растянутые связки в голеностопе, порванные штаны, пиявки, несколько десятков царапин. Маловато. Для того чтобы получить «Пурпурное сердце»[25] и покинуть эту забытую богом землю, нужно что-то побольше.

Вернуться домой. На белый песчаный пляж. К сестре, которая меня любит, понимает. В место, не тронутое мертвой рукой войны, мертвой рукой, остановившей любое движение вперед, как страны, так и человеческого сердца.

Следя за тем, чтобы солнце всходило слева от меня, я хромал через заросли, почерневшие от пожара, все еще кое-где дымящиеся. Ни тел, ни ветра, лишь тонкие щупальца дыма, лениво поднимающиеся над обугленными стволами деревьев. Прошло несколько минут, прежде чем я сообразил, что мне это нравится. Найдя подходящий камень, я сел на него, достал из пачки предпоследнюю сигарету и приложил кончик к тлеющим углям. Полтонны напалма, сброшенного на пустой лес. По крайней мере, я извлек из этого хоть какую-то пользу.

Я курил, прижигая присосавшихся к ногам пиявок кончиком сигареты. Мысль о доме придала мне второе дыхание.

Докурив, я двинулся дальше на юг. Углубляясь в ночь. Спал я в выгоревшем лесу.

Точнее, пытался спать. Только я заснул, как меня разбудил чей-то плач, я резко встрепенулся, хватаясь за нож. Уже начинало рассветать, стало достаточно светло, чтобы разглядеть неподалеку заросли бамбука, проливающего красный цвет, словно кровоточащего. Я шел на протяжении почти всей ночи, и мне отчаянно хотелось спать. Но здесь, в этой разоренной глуши, ветер разносил слабое всхлипывание и шепот. Я тряхнул головой, испугавшись за свой рассудок, однако плач настойчиво продолжался.

Я двинулся навстречу рассвету.

Утром я нашел реку. Я упал в нее лицом, жадно поглощая воду, захлебываясь ею. Река текла более или менее на юг, поэтому я пошел вдоль нее. Я перешел на то, чтобы спать днем, в самую сильную жару, а идти ночью. Покрывшись пеплом и грязью, я сам превратился в призрака. И вот так дни и ночи.

В конце концов, через сколько точно дней, я сказать не могу, я наткнулся на район, испещренный воронками. Большие и маленькие, вырванные с корнем деревья, груды земли. Здесь царила неестественная тишина, ни одно животное не подавало своего голоса. Мне показалось, что вдалеке я увидел мост. Это показалось мне странным, ибо река к этому моменту уменьшилась до ручейка, хотя вдоль него по обе стороны тянулись широкие полосы грязи. Умирая от голода, я поспешил вперед, в надежде на то, что рядом с мостом находится город или хотя бы деревня. Что-нибудь такое, где найдется еда.

Мост действительно был. Однако опоры с обеих сторон исчезли. Я никак не смог понять, каким образом мост просто висит в воздухе. Я присмотрелся, стараясь не обращать внимания на ползающих по моим ногам многоножек. Мне потребовалось какое-то время, но наконец я различил под мостом тени. Неподвижные тени. Трупы, трупы людей, нагроможденные друг на друга, подсунутые под мост, удерживающие его в воздухе. Где-то в нескольких милях позади американцы взорвали плотину.

Мухи были повсюду – повсюду. Полчища больших черных мух. Я попятился, слабо размахивая руками, а они устремились за мной. Очень большие, эти мухи, размером с десятицентовую монету. Я пятился, и одна залетела мне в рот. Принялась жужжать и ползать по языку, стараясь пробраться дальше в глотку. Я упал на колени, сотрясаясь в рвотных позывах; весь мой организм стремился исторгнуть муху из себя.

Но изо рта вытекла лишь тоненькая струйка желчи, повисшая на нижней губе.

Поднявшись на ноги, я побрел дальше. Как долго это продолжалось, сказать не могу. До тех пор, пока не прекратилось сводящее с ума жужжание. До тех пор, пока я не отключился.

* * *

Утром на следующий день я наткнулся на деревню, окруженную рисовыми полями. От нее остались дымящиеся развалины, но это не имело значения. Для меня деревня показалась цветущим оазисом. Там обязательно должно быть что-нибудь съестное, припрятанное, пусть хотя бы жалкие крохи. Там обязательно должна быть еда.

Подходя к деревне, я ощутил странное чувство. Как будто я входил в сожженный городок из вестерна. Ветерок, подувший наконец, впервые за много дней, нес мне в лицо струйки дыма. Я буквально ждал, что вот-вот появится шериф в черной шляпе. «Ровно в полдень»[26].

Слабая музыка, на пороге слышимости. Я покрутился по сторонам, стараясь найти источник. Музыка не померещилась – да, она звучала, но почему-то у меня в голове. Не музыка к фильму, не Эннио Морриконе[27], а неспешная струнная классика.

Мне было все равно. По мере того как я переходил от хижины к хижине, музыка становилась все отчетливее. Я топал ногой по земляному полу, стараясь найти пустоты. Рылся в золе, ища спрятанный в очаге рис, разбивал пустые глиняные кувшины. Две хижины, три, полный отчаяния, рубаха взмокла от пота. Руки у меня тряслись.

В четвертой я нашел Вашингтона. Лежащего на земле.

Я стоял в дверях, не в силах поверить своим глазам. Рядовой Вашингтон лежал на земле, его грудь плавно поднималась и опускалась. Он спал. Лицо его стало похоже на череп, обтянутый кожей, но он был жив. На груди у него стояла глиняная миска, наполовину полная риса, и манго.

Рот у меня тотчас же наполнился слюной. Упав на четвереньки, словно собака, я подполз к Вашингтону, протянул руку…

…и пальцы Вашингтона стиснули мне запястье. Словно сталь. В полумраке хижины блеснули белки его глаз.

Я попытался высвободить свою руку, но тщетно. Вашингтон медленно уселся, осторожно переместив еду себе на колени.

– Поесть! – прохрипел я.

– Нет.

– Что? Вашингтон, это же я!

Выражение его лица не изменилось. Просто череп, с пристально смотрящими глазами.

– Нет, сержант.

– Я умираю от голода!

Не отрывая от меня немигающего взгляда, Вашингтон взял щепотку риса и отправил ее себе в рот.

– Нет! – взмолился я.

Вашингтон съел еще одну щепотку.

Выхватив нож, я полоснул его по внутренней стороне запястья.

Вашингтон не понял, что я сделал. Я также этого не понял. Брызнувшая из раны артериальная кровь хлынула ему на колени, в миску с рисом. Он потянулся за новой щепоткой, увидел, что рис стал красным.

Черные зрачки снова уставились на меня.

– Ублюдок!

Вашингтон выбросил вперед ногу, и я почувствовал, как хрустнули кости носа. Затем я оказался на спине, уставившись на соломенную крышу. Вашингтон застыл надо мной, я слабо поднял руки. Он что есть силы наступил мне на живот. Воздух покинул мои легкие, а вместе с ним, казалось, и меня покинули остатки сил. Вашингтон топнул мне по лицу. Еще одна сломанная кость. Я отключился.

Когда я очнулся, Вашингтон был мертв.

Лежал ничком рядом со мной, лицо в двух шагах от моего лица, белки глаз по-прежнему сверлили меня насквозь. Кровь была у него на лице, на одежде, собралась лужицей на бамбуковой циновке. Умер от потери крови, на земляном полу в безымянной деревне, в стране, о которой он ничего не слышал до тех пор, пока Америка не решила, что она существует.

Я попытался подняться. В этом я преуспел только с третьей попытки. Я нашел опрокинутую набок миску с рисом. Дрожащими пальцами я взял щепотку пропитанного кровью риса и отправил ее в рот. И тотчас же вскрикнул от боли. Нижняя челюсть не двигалась. Сломанная. Распухшая.

Я рассмеялся, и смех мой получился похожим на крик раненого животного. Я заработал «Пурпурное сердце». И еду. Чувство голода пересилило боль. Давясь, я съел рис, затем пальцами разорвал манго и застонал от наслаждения, когда сочная мякоть оказалась у меня во рту.

Музыка началась снова, в то самое мгновение, когда я услышал «вертушку». Мои пальцы прекратили свою лихорадочную пляску по плоду. Шатаясь, я вышел на свет, разинув рот, косточка манго вывалилась у меня из руки.

Дубадубадубадуба.

Над рисовыми полями в небе появился зеленый ангел.

– Я здесь! – прохрипел я. Волоча ноги по земле, я двинулся к нему.

Дубадубадубадуба.

Все еще в полумиле от меня. Он мог меня не заметить. Он должен был меня заметить. Липкими от манго руками я сорвал с себя рубаху и замахал ею над головой.

– Я здесь! – крикнул я, обретая силу голоса. – Я ЗДЕСЬ!

Дубадубадубадуба.

Вертолет полетел ко мне. Ветер усилился, пригибая стебли риса. Я выбежал из деревни на приподнятую дорожку, проходящую между затопленными полями. Поколебавшись немного, вертолет повернулся ко мне боком с открытой дверью. Я различил голову в шлеме с опущенным забралом, смотрящую на меня.

Мое лицо расплылось в широкой улыбке. Я снова замахал рубахой над головой, опьяненный облегчением, недоеданием, с плещущимся в мозгу безумием.

Медленно описав круг, зеленый ангел завис над деревней. Над пустой площадкой посредине, идеальным местом для приземления.

Я успел сделать один шаг обратно к деревне, когда реактивная граната ударила в хвост зеленому ангелу. Вертолет закружился на месте, от застывшего хвостового винта повалил дым.

– Нет… – прошептал я, чувствуя, как у меня в ушах нарастает музыка. – Нет! – снова. Я упал на колени, а вертолет, описав еще одну обезумевшую петлю, рухнул боком на рисовое поле.

Громкий удар-всплеск сопровождался грохотом лопастей несущего винта, которые, отломившись, разлетелись в разные стороны над мутной водой. Кабина вспыхнула, из нее повалил густой черный дым. Никто не пытался выбраться.

Раскрыв ладони, я уронил их на бедра и пробормотал в последний раз:

– Нет…

Музыка прекратилась.

Где-то вдалеке пронзительно запела какая-то птица.

Я нащупывал последнюю сигарету, когда из воды вокруг меня поднялись призраки. Вьетконговцы, мокрые, с черными платками, закрывающими нижнюю половину лица. Все они смотрели на меня черными бездонными глазами гремучей змеи.

Они издали боевой клич.

У меня затрепетало сердце. Вскочив на ноги, я бросился бежать…

…и напоролся на штык. Вонзившийся мне в живот по самую рукоятку, закрепленный на дуле «калашникова». Я не видел того, кто держал автомат. Только его руки с побелевшими костяшками пальцев, сжимающие оружие. Выдернув штык из своего тела, я закричал, увидев хлынувшую кровь, и повалился навзничь в воду.

Приподнялся, жадно глотнув воздух, но что-то ударило меня в плечо, и я снова оказался под водой. Я принялся лихорадочно молотить руками – не знаю, откуда только взялись силы, – и поднялся на четвереньки, опять глотая воздух. Что-то ударило меня в спину, отбросив на шаг вперед.

Опустив взгляд, я с удивлением увидел острие ножа, торчащее из груди у плеча. Приоткрыв рот, я изумленно смотрел на то, как алая кровь расплывается по рубахе.

Я потрогал острие пальцем, не в силах поверить в то, что это происходит на самом деле. Раздался новый удар в спину, затем еще один. И еще.

Музыка зазвучала снова. Теперь уже никакой ошибки: это не галлюцинация, она мощно нарастала у меня в ушах.

Силы оставили меня, руки провалились в воду.

Но тело не последовало за ними. Меня удерживали вонзенные в спину лезвия – даже не могу сказать, сколько их было. Я с тоской посмотрел на воду внизу. Она нежно плескалась у моих коленей, сверкая в лучах солнца. Нежно, в отличие от всего остального в этой войне. Нежно, в отличие от последнего штыка, который вонзился мне в горло, положив конец моей жалкой истории.

Под заключительные ноты адажио для струнных Барбера[28], звучащего над рисовыми полями, наступил мрак.