«Семнадцать ковбоев» были самым шумным, самым живым и самым непредсказуемым баром в Старом Квартале. Два этажа, над ними мезонин, все обито темным фальшдеревом. Сцена, подсвеченная снизу через голубые стеклянные плитки, филиппинская рок-группа, готовая исполнить любую песню, вьетнамскую или западную, какую только закажут. По периметру сцены красный и синий неон, барабанщик сбоку в клетке из пластигласа.

Бар обслуживали одни женщины. Все знойные, стройные, ботильоны на шестидюймовых каблуках, живот открыт. В ковбойских шляпах с нашитым спереди фетровым лицом ковбоя. Чернокожего ковбоя, желтые глаза которого, казалось, преследуют человека повсюду.

Бар находился прямо перед сценой, похожий на сплющенную подкову, повернутую боком. Стены были покрыты недостоверными в культурном плане изображениями американских индейцев. У дверей с каменным лицом стоял, скрестив руки на груди, здоровенный индеец; на ограждениях по периметру мезонина было закреплено еще несколько таких же суровых индейцев. На стенах висели ковбойские шляпы, пол был маринован пролитыми крепкими напитками и пивом. Это было место для опустившихся, для пьяных, для одиноких, для буйных. «Семнадцать ковбоев» представляли собой клетку из фальшдерева, наполненную хриплой рок-музыкой, бурбоном, шустрыми девицами и табачным дымом.

Во всем проклятом городе у Линь это было самым любимым местом.

Она устроилась в кабинке позади бара, наблюдая за представлением. Официантки знали ее; обслуживая ее, они флиртовали. Линь следила за тем, чтобы никого не обделить чаевыми. Официантки смеялись, практиковались в разговорном английском, брали деньги и говорили, что Нань придет позже.

В трех кабинках от нее группа ребят из «Биньсыена» с громкими криками «chúc sức khỏe!» усадила официанток к себе на колени. Когда Линь подошла к ним, они притихли и жестами пригласили ее присоединиться к ним. Не обращая на них внимания, Линь устроилась в отдельной кабинке. Дистанция – всегда нужно соблюдать дистанцию.

Поэтому Линь откинулась назад и стала ждать. Потягивая саке, слегка морщась от боли в руке. Эта таинственная драка накануне ночью. Куря, наслаждаясь жжением табачного дыма в легких. Пока рок-группа завывала на сцене, Линь расправилась с бутылкой бурбона. Прячась в полумраке и дыму, она улыбнулась, погружаясь в музыку.

Два часа спустя к столику, покачивая бедрами, приблизилась Нань. Высокая, стройная, молочно-белая талия открыта для созерцания со стороны как вьетнамских гангстеров, так и белых стариков с остекленевшими взглядами. Маленькие упругие груди, сексуальная, непристойная. Длинные волосы, точеные плечи, на губах всегда помада, но никогда не красная. Перед посетителями бара Нань разыгрывала из себя дурочку, хотя дурочкой она не была. Она была проституткой, как и все те, кто хотел выжить в военное лихолетье, не умирая с голода и не убивая.

Нань приблизилась к Линь вплотную. Сегодня помада у нее была синяя. Линь обхватила рукой ее за талию. Плоть мягкая, податливая.

– Возьми еще одну бутылку и присоединяйся ко мне.

– Я рада, что тебе лучше, – прошептала Нань.

Линь вопросительно подняла брови.

– О, знаешь… Вчера ночью…

– Со мной все в порядке, – раздельно произнесла по-вьетнамски Линь.

Нань пожала плечами, мгновенно забыв сентиментальный порыв.

– Бутылку я принесу. Что-нибудь еще?

– Сигареты, орешки, эту задницу.

Нань улыбнулась. Широко, искренне. Господи, какая же она красивая!

– Саке и задница сейчас будут, Молчаливая.

Когда бутылка опустела на треть и группа устроила небольшой перерыв, Линь сказала:

– Мне нужно найти одного человека.

– Меня недостаточно?

Линь окинула ее взглядом.

– Ты удовлетворишь практически любой вкус.

Широко раскрытые глаза, деланое разочарование.

– Практически?

– Да я все жду, когда у тебя из пиписьки потечет «ледяная семерка».

Нань на мгновение перевела взгляд, чтобы прочитать перевод на сетчатке, затем со смехом хлопнула Линь по руке.

– Ну как ты можешь говорить такое?

Линь постучала пальцем по импланту.

– Отправляю тебе фотографию. Перешли ее здешним девочкам. Спроси, знает ли кто-либо этого парня. Та, кто сможет что-нибудь рассказать про него, получит щедрые чаевые.

– Если он бывал в «Семнадцати ковбоях», я должна его знать.

– Мне нужно закинуть сеть шире. Все здешние девочки работают в двух-трех разных заведениях.

Пожав плечами, Нань расфокусировала взгляд, рассылая фотографию девочкам.

Откликнулись двое, предложив наугад случайных белых мужчин. Линь сверкнула на них взглядом, красноречиво говорящим: «Не вешайте мне лапшу на уши!», и оставила их без чаевых.

– Линь, она предоставила тебе доступ к каналу, – подалась к ней Нань.

– Что?

Нань поднесла палец к импланту за ухом.

– Одна из девочек, она сбросила его мне.

– Которая?

Нань смущенно заморгала.

– Она хочет сохранить все в тайне.

Разумно. Кому нужна репутация шлюхи, которая целуется, а затем всем об этом рассказывает?

Линь протянула пустой стакан. Нань наполнила его, старательно изображая покорность. Откинувшись назад, Линь закрыла глаза.

– Скинь мне этот клип.

Погруженный в полумрак клуб, мигающая цветомузыка, полированная хромированная стойка бара. Девушки-вьетнамки в морских костюмах, в блестящих золотом топах, в обтягивающих костюмах в стиле Мао, в розовых мини-юбках. Красная губная помада. Мужчины-китайцы, молодые, свободные от службы военные, кожа хорошая – вероятно, офицеры; мужчины-вьетнамцы с зализанными волосами в шелковых рубашках, три верхние пуговицы расстегнуты. Заведение дорогое, расположенное где-то за пределами Старого Квартала.

Женщина проходит мимо танцующих, пьющих и игроков, с остекленевшим взглядом прильнувших к выведенному на сетчатку азартному каналу. Она задерживает взгляд на пожилом белом мужчине, сидящем в одиночестве в дальнем конце зала над танцевальной площадкой. Он сидит на высоком табурете за маленьким круглым столиком, между средним и безымянным пальцами «косячок», и наблюдает за залом.

Женщина подходит к нему и трогает его за плечо. Голос веселый, флиртующий:

– Привет!

Герберт Молейсон поднимает на нее налитые кровью глаза и сухо усмехается.

– О, привет, молодая леди!

– Я могу вам что-нибудь предложить?

– Гм, замечательный вопрос, – говорит Герберт. Выпуская дым носом, он мысленно составляет ответ. – Дорогая, я искренне хочу заняться грязным сексом с одной из девочек в баре, и ты бы идеально подошла для этой цели. Но для этого мне придется потратить полгода на ужины в ресторанах и дорогие подарки, все это время выслушивая нескончаемые рассказы про покупки в каком-нибудь убогом местном магазине. А это, скажу честно, слишком большой срок, чтобы потратить его на содомию. Посему ответ на твой вопрос: я хочу курить свою самокрутку и наблюдать за тем, как резвятся эти милые молодые существа. Предпочтительно, чтобы ты прижималась ко мне, наливая мне бурбон, а потом помассировала мне плечи, когда я скажу, что устал. Итак, дорогая, как тебя зовут?

Женщина отвечает ему, но звук приглушен. Судя по всему, передавая запись Нань, она вырезала свое имя.

– О, замечательное имя, – говорит Герберт. – Итак, ты можешь делать все это, имя снова приглушено, не сомневаясь в том, что я тебя очень щедро отблагодарю.

Какое-то время женщина молчит, затем сжимает ему плечо.

– Вы такой большой! – Предположительно, у нее есть заготовленный набор ответов на нудную предсказуемую болтовню своих клиентов. Речь Герберта вышла за пределы этих рамок, поэтому ей просто пришлось перейти ко второму шагу.

– Точно, – отвечает Герберт, осматривая ее с головы до ног, прежде чем снова обратить взгляд на толпу. – Последствия злоупотребления солеными закусками, в особенности после того, как я выпустил дым в воздух. В сочетании с несклонностью выходить на улицу – вуаля! – Он разводит руки в стороны.

Шаг третий.

– И красивый!

– Дорогая, – грустно усмехается Герберт, – это не про меня. Тут гораздо лучше подошел бы эпитет «выдающийся». Честное слово, за свои деньги я жду более высококлассного вранья. А теперь, имя опять приглушено, покажи-ка то, на что способна, иначе я буду вынужден пригласить на прослушивание какую-нибудь другую девицу.

Женщина медленно моргает несколько раз. Затем склоняется ближе, проводит рукой по серебристому пиджаку.

Выдающийся и богатый.

Герберт поводит бровями.

– Уже лучше. Вот видишь, все легко, если постараться.

Щедрый.

– Возможно.

– И… – Женщина склоняется к самому его уху и добавляет по-английски: – Мне нравится в задницу.

После этих слов Герберт громогласно смеется, тряся кудрями.

– У тебя получится замечательно, у тебя получится просто замечательно! А теперь принеси какой-нибудь жутко дорогой граппы и два стакана.

– Стоп! – Линь откинулась назад.

Нань внимательно смотрела на нее.

Линь закурила.

– Ничего! – в перерывах между затяжками сказала она.

Нань дождалась окончания песни, потягивая саке, улыбаясь группе молодых вьетнамских бизнесменов, прошедших мимо кабинки. Скрытая в полумраке, Линь кивала в такт музыке, зажмуриваясь, когда вокалист-филиппинец вколачивал высокие ноты. Голод терзал ее желудок; она ничего не ела с самого утра. «Семнадцать ковбоев» не славились своей кухней. Когда песня закончилась, Линь приветствовала музыкантов, подняв стакан с саке, после чего залпом осушила его.

Нань оглянулась; ее длинные ресницы оказались подсвечены сзади огнями сцены.

Получилось прекрасно, как всегда.