– Матерь Божья, блин, не могу поверить своим глазам! – воскликнула Фыонг Лэшли, когда Линь вошла в дверь. Поднятые брови, сигарета вертикально зажата между указательным и средним пальцами. – Ты заблудилась?

– Заткнись, – равнодушно бросила Линь.

Стоящая на пороге кухни Кайли Лэшли, похоже, обрадовалась при виде ее, но быстро постаралась скрыть свою радость. Теребя фартук, не зная, как себя вести, не зная, что сказать Линь.

Улыбнувшись, Фыонг просияла. Линь поймала себя на том, что копирует ее. Решительно подойдя к ней, Фыонг стиснула ее в крепких объятиях. На мгновение закрыв глаза, Линь прижалась щекой к щеке сестры. Ее тревога улетучилась. Актерская маска, за долгие годы ставшая такой удобной и естественной, что Линь забывала о ней, в присутствии сестры неизменно с нее спадала.

Отстранив Линь от себя, Фыонг разыграла целое представление, разглядывая ее с ног до головы.

– Дай-ка на тебя посмотреть. Непричесанная, глаза красные, вспотевшая. Пахнешь табаком и рыбным соусом. О, и еще с тебя капает кровь на ковер. Сестричка, ты не меняешься!

Линь опустила взгляд на пол. Порез медленно пролил большую красную слезинку.

– Ой, мне казалось, она остановилась.

– Мам, где аптечка первой помощи? – спросила Фыонг.

– В ванной, моя прелесть. Ой, Линь, что ты с собой сделала?

Линь скрестила руки на груди.

– Все в порядке.

– Мам, у нас нет наноспрея? – донесся из ванной голос Фыонг.

– О, дорогая, это я не дам.

– Так! Крайне неловко! Ты что, таким способом просишь прибавки денег?

– Нет-нет! – покраснела Кайли. – Буду рада помочь.

Фыонг загромыхала в ванной. Кайли и Линь ждали ее возвращения, не привыкшие к тому, чтобы находиться вдвоем, вместе. Когда сестра вернулась, Линь внутренне вздохнула с облегчением, позволяя ей залепить порез широким пластырем.

– По дороге сюда ты собирала долги? – спросила Фыонг, держа сигарету вертикально.

– Заткнись!

– Да я ничего не имею против, сестричка, – пожала одним плечом Фыонг. – До тех пор, пока ты делаешь пожертвования. – Выразительно подняв брови, она протянула руку.

Линь покачала головой. Фыонг. Ее сестра-близнец, внешне полная копия, однако у них не было ничего общего. Линь представляла собой образ «до», Фыонг – «после». Фыонг носила стильную одежду и пользовалась дорогой косметикой, подчеркивая свои нехарактерно широкие бедра и полные губы, – сегодня это были джинсы из модного бутика, бледно-розовая помада и тени в тон ей, – в то время как Линь всеми силами старалась скрыть эти внешние атрибуты. Здоровые пышные волосы Фыонг сияли, подстриженные в соответствии с текущими веяниями до средней длины, в то время как короткие волосы Линь оставались неухоженными. Казалось, все то, что делала Фыонг, давалось ей без каких-либо усилий. То, как она общалась с людьми, как одевалась. То, как она заводила друзей и завоевывала расположение незнакомых людей. То, как она выучила язык и обычаи, а затем начисто забывала об этом, когда ей было так удобнее.

Фыонг была личность громкая: жадная на расспросы, готовая быть очарованной своим собеседником, кем бы он ни был. В отличие от сестры, она никогда не стремилась сдерживать свои чувства, подстроить их под текущий контекст. Фыонг смеялась всем своим телом – руками, грудью, лицом, радостно сгибая спину.

Однако обратно во Вьетнам ее приняли полностью, безоговорочно. Вначале работа в неправительственной организации, которая занималась поддержкой вдов жертв войны, выделяла небольшие ссуды местным бизнесменам, помогая им расплачиваться с долгами, предлагала здоровые завтраки детям бедняков. Фыонг занялась сбором пожертвований от состоятельных местных жителей, а затем и от китайских государственных органов. За этот последний грех любого обычного человека обвинили бы в предательстве, и к нему как-нибудь ночью запросто могли бы нагрянуть суровые разгневанные люди, жаждущие возмездия. Но только не Фыонг. Все ее любили, и, по слухам, Вьетминь объявил ее саму и ее благотворительность неприкосновенными.

Неотразимая, независимая, вызывающая всеобщую любовь. Долбаная Фыонг.

Не обращая внимания на протянутую руку сестры, Линь прошла на кухню.

– В этом доме есть что выпить?

– Я не знала, что ты придешь, – смущенно пробормотала Кайли. – Есть только пиво.

– Мам, не извиняйся! – одернула ее Фыонг.

– Пиво сойдет, – сказала Линь.

Кайли сделала было движение в сторону холодильника, но Линь сказала: «Я сама возьму», гораздо резче, чем требовалось. Остановившись, Кайли виновато пробормотала что-то себе под нос, а Линь внутренне вскипела, негодуя на себя саму и на слабость своей матери. Достав из холодильника золотистую банку пива, она отпила большой глоток, гася свою злость.

– Ты пьешь как шахтер, – язвительно заметила Фыонг.

– Мне нужно поссать, – ответила Линь.

Она прошла по короткому коридору в туалет. Квартира Кайли Лэшли была скромная: спальня с двуспальной кроватью и видом на бассейн внизу и другую башню напротив, гостиная с большим старым гибким экраном, кухонный уголок с хромированной отделкой, совмещенный санузел. Деревянные полы, поцарапанные и протертые, выцветшие зеленые занавески, свежесрезанные желтые цветы в вазе, которые, скорее всего, Кайли поставила туда сама.

Угрюмый консьерж на входе, медленные лифты, в вестибюле неестественно зеленые пластиковые растения, покрытые пылью. Потускневшая роскошь. Когда-то здесь жили состоятельные европейцы, но это осталось в далеком прошлом.

Письменный стол, втиснутый в угол гостиной, был завален фотографиями Кайли, Линь и Фыонг, сделанными еще тогда, когда сестры были детьми. Две маленькие вьетнамки и белая женщина на бескрайнем пляже, бирюзовая вода, все трое щурятся на ярком солнце. Тогда они были счастливы, не зная ничего другого. Во время одного из своих предыдущих посещений Линь бегло взглянула на фотографии. И зареклась больше этого не делать.

Линь посмотрела на себя в зеркало в ванной. Ссадина на виске от последнего задания, глаза красные благодаря четырем бурбонам в «Метрополе», в волосах над ухом одинокая полоска лапши. Линь не могла вспомнить, когда в последний раз ела лапшу.

– Господи, Линь!.. – пробормотала она, обращаясь к самой себе. Криво усмехнувшись, Линь поставила банку пива на раковину и достала из волос еду. Добавив в пиво каплю «ледяной семерки», она поднесла флакон к лицу и встряхнула его: в нем оставалось всего пара капель светящейся жидкости. Убрав флакон обратно в карман джинсов, Линь отхлебнула еще один солидный глоток пива и смяла пустую банку.

Она закрыла глаза, чувствуя распространение сияния, которое прикоснулось к окончаниям ее тревог, к началам ее ненависти. Выйдя из ванной, Линь достала из холодильника еще одну банку пива и устроилась на диване. Кайли возилась на кухне. Посмотрев на сестру, Фыонг подняла брови и сказала:

– Господи, как быстро ты успокоилась и расслабилась!

Не обращая на нее внимания, Линь позволила себе посмотреть на Кайли.

Черные вьющиеся волосы, в свои пятьдесят еще сохранила фигуру. На лице отголоски веснушек, смущенная улыбка, всегда готовая появиться на лице. Глаза проницательные, но не желающие видеть слишком много. Кайли была в джинсах и простой блузке. Одно время она повадилась носить вьетнамскую одежду, но отказалась от этого после того, как Линь несколько лет назад с издевкой высказалась по этому поводу.

Линь вытряхнула из пачки сигарету. Ее напитком было саке, но, черт побери, сигарета с пивом – это тоже неплохо.

– Кайли, что ты там готовишь? – спросила Линь.

– О, ну ты же знаешь. Сегодня воскресенье. Жаркое. Фыонг оно нравится.

– Нравится? – вмешалась Фыонг. – Мам, да твое жаркое – это просто бомба! Если ты пригласишь на это жаркое какого-нибудь мужчину, через неделю он заявится с обручальным кольцом.

– О, Фыонг! – залившись краской, улыбнулась Кайли. – Я слишком стара для этого.

– Твое тело так не думает. Выглядишь ты просто замечательно, мама.

– Фыонг!

– Это правда.

– Все еще стараешься готовить по-вьетнамски? – спросила Линь.

– О, иногда. – Кайли остановилась, перестав нарезать мясо. – У меня это никогда не получалось.

– Мам, не говори неправду, – возразила Фыонг. – Твой фо-бо[14] – это просто объедение!

– Ты слишком добра ко мне, – улыбнулась Кайли.

– Помнишь, как ты впервые попробовала приготовить его, еще на старом месте?

– Линь! – вздохнула Фыонг.

– В доме неделю воняло грязными носками.

– Мам, не слушай ее, – сказала Фыонг. – Она та еще стерва.

– О, она права. Это была просто катастрофа. – Кайли по-прежнему оставалась красной, но теперь больше уже не улыбалась.

– Это случилось тогда, когда приехал сосед, тот, который тебе нравился, Туан, правильно? Он настоял на том, чтобы съесть всю кастрюлю, несмотря на вонь. И сразу же после ужина извинился и вышел, вид у него был такой, будто его вот-вот вырвет. Больше я его никогда не видела.

– Он ушел, – натянутым тоном произнесла Фыонг, – потому что ты издевалась над мамой, и ему стало стыдно.

– А я убеждена, что всему виной был фо-бо.

Кайли уже какое-то время комкала в руках кухонное полотенце.

– Прошу прощения, я на минутку, – сказала она и с гордо поднятой головой покинула кухню.

Фыонг проводила мать взглядом, сочувствующим и грустным. Но когда она повернулась к сестре, от этих чувств у нее на лице ничего не осталось.

– Ты ради этого сюда заявилась?

Линь молча курила.

– Линь, это серьезный вопрос: ты заявилась сюда только ради того, чтобы сделать больно своей матери? Разве тебе не хватает того, что ты уже сделала? Ты занимаешься этим на протяжении всей своей жизни, блин!

– Она мне не мать.

– Какая же ты неблагодарная стерва! – с отвращением выдохнула Фыонг.

Линь пригубила пиво. Тревога, рассеянная «ледяной семеркой», возвращалась, завязываясь тугим узлом прямо под сердцем. Ей нужно было принять еще одну каплю, чтобы сохранить отрешенность.

– Зачем ты сюда пришла, Линь?

Вздохнув, Линь выпустила облачко дыма.

– Сама не знаю.

– Ты не знаешь. Что ж, Кайли очень обрадовалась твоему приходу. Она постоянно спрашивает о тебе.

Взгляд Линь оставался прикован к потолку.

– И посмотри, что это ей дало.

– Тут ты права. Она сейчас у себя в комнате, сгорает со стыда.

– Она постоянно делает что-то невпопад, стараясь стать частью чуждой ей культуры. Смотреть на это стыдно.

Загасив окурок в пепельнице, Фыонг подбоченилась.

– По крайней мере, она интересуется. По крайней мере, ей не все равно. Я рада, что мама не похожа на изнеженную иностранку. Такую, что боится задавать вопросы, считая это проявлением слабости. Приходя в ужас от мысли показаться несведущей в чем-либо. Мне нравится любопытство. Я просто обожаю мамины попытки «делать что-то невпопад». Наша мать – скромная женщина с мозолистыми руками. Я горжусь ею.

– Ты превращаешь ее незнание в добродетель.

– И это ты судишь ее? Ты, не окончившая даже среднюю школу, твою мать? Слушай сюда! – Фыонг гневно ткнула в сестру пальцем. – Мама живет здесь, в нашей стране, где сейчас идет война. В огромном мегаполисе, являющемся полной противоположностью маленькому городку в глуши. Этот долбаный Ханой, Линь! Ей страшно. Одной в этой квартире. Одна дочь не желает даже говорить с ней. Наша мать храбрая. Для того чтобы жить в этом мире, требуется мужество!

– Она раба привычки, Фыонг. Как и все мы.

Фыонг облизнула нижнюю губу.

– Ты ни хрена не знаешь, блин! Мы сами выбираем себе привычки, сестричка. И в числе привычек нашей матери две дочери, которых она безоговорочно любит.

Линь молчала.

– Ты забываешь о том, что мама сделала. Забываешь о том, откуда мы приехали…

– Хватит! – прошипела Линь. – Я знаю, откуда я приехала.

Фыонг зажгла новую сигарету. Она невесело рассмеялась, уставившись на ее тлеющий оранжевый кончик.

– Да. Мама вытащила нас из этой адской дыры. Ты знаешь, что сталось с остальными детьми, жившими там? Какую жизнь они сейчас влачат? Блин!

– Она забрала нас из жалости. Из заносчивой жалости. Тоже мне спасительница.

– Твою мать, Линь, как ты можешь так думать? Заносчивость? Мама боролась всю свою жизнь. Никогда ни о чем не просила, никогда ничего не получала, черт побери. Тут нет ничего сложного. Нет никаких тайных умыслов: мама просто хороший человек. В мире есть такие люди. Возможно, ты об этом забыла, учитывая то, где ты живешь.

– То, где я живу, помогает мне мыслить ясно.

– Ха! С саке и «ледяной семеркой» в качестве постоянных неотъемлемых компонентов твоей крови! Да ты ни разу не была трезвой с того самого дня, как ушла из дома!

– Ну, сестричка, не всем дано найти себе такого мужа.

– Это не имеет никакого отношения к тому, где я! – поджала губы Фыонг.

– Молодой офицер китайской армии. Со связями в партии. Ну да. Конечно. Абсолютно никакого, твою мать!

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что при всех разговорах о том, что к Вьетнаму нужно относиться с уважением, ты вышла замуж за захватчика.

Фыонг скрестила руки на груди.

– Ты критикуешь мой патриотизм? – тихим голосом спросила она. – Про «Биньсыен» можно сказать многое, сестричка, но патриотизмом там точно даже не пахнет.

Линь стиснула зубы. Ее спокойствие, обусловленное лекарством, лопнуло, словно проколотый воздушный шарик.

– Итак, – продолжала Фыонг, снова тыча в сестру сигаретой, – когда наша мать вернется к нам, ты будешь пить ее пиво, есть ее блюда и ты скажешь ей, как замечательно…

– Мы ей не дочери. Мы просто маленькие фарфоровые куколки, которые принесла домой бездетная белая женщина, чтобы играть с ними.

Шокированное молчание, дрожащая сигарета, широко раскрытые глаза, затем Фыонг решительно подошла к сестре и отвесила ей затрещину.

Поднеся руку к горящей щеке, Линь изумленно раскрыла рот.

– Неблагодарная стерва! – воскликнула Фыонг. – Убирайся на хрен из этого дома!

Стиснув кулаки, Линь поднялась на ноги, выставив подбородок, сверкая глазами.

– Что ты собираешься сделать, Линь? – неумолимо продолжала Фыонг. – Избить меня, словно конченого алкоголика, не способного возвращать долги? Давай, смелее! – Подражая сестре, она приняла такую же стойку. – Давай! Забей последний гвоздь в гроб своего сердца!

Линь сглотнула готовые сорваться слова, хрустнув суставами пальцев.

И ушла.