Линь находилась в двух кварталах от ханойских Башен, когда на улицу выбежал взъерошенный сумасшедший с огромным тесаком для разделки мясных туш. Первой его жертвой стал тощий старый тип, кативший велосипед. Изумленный, он застыл неподвижно, и тесак рассек ему лоб. И только после того, как старик повалился назад, на свой велик, улица откликнулась на происходящее. Пронзительно закричала женщина, прижимая к себе своего ребенка, группа подростков попятилась прочь, глиммер-мопед вильнул в сторону и врезался в другой мопед, ехавшее следом за ними такси резко затормозило, визжа тормозами.

Восемь часов вечера, ночь только начиналась. Вдоль одной стороны улицы тянулись витрины, на тротуарах велосипеды рядом с владельцами магазинов и жителями домов, готовящими ужин на газовых плитках. Вдоль другой стороны глухая кирпичная стена, за которой массивное административное здание. Пораженное мощным снарядом, начиненным «сверхновой», оно превратилось в почерневший остов, к которому местные приближаться боялись, опасаясь разгуливающих внутри призраков.

Линь поспешила отойти подальше. Лучше не связываться. Ее толкали руки и плечи – человек десять вывалились из тесного бара. Поток транспорта быстро сдал назад, загудели клаксоны, водители высовывали головы из окон своих машин. Впереди – мопеды, спешащие куда подальше прочь от человека с тесаком, сзади – ни о чем не ведающие водители, продолжающие напирать.

Сумасшедший разорвал на себе рубашку, брызнув во все стороны пластмассовыми пуговицами, и стал размахивать ею над головой. С глазами черными, как ночное небо, он заорал:

– Сюда! Сюда! Я здесь!

К нему приблизились двое охранников в дешевых синих мундирах, концы импульсных дубинок затрещали голубыми искрами. По мнению Линь, умирать за такое скудное жалованье не имело смысла. Возможно, охранникам просто было скучно. Линь оставила попытки протиснуться сквозь толпу, рассудив, что дело становится интересным.

Охранники подошли ближе, однако человек с тесаком не замечал ничего вокруг, его тощее тело оделось пленкой пота, глаза вылезли из орбит. Тот охранник, что помоложе, начал обходить сумасшедшего сбоку, а второй ткнул импульсной дубинкой его в поясницу, и псих исполнил джигу, выронив рубашку и выгнув дугой спину.

Но он не упал. Взревев, он прыгнул вперед, рубанув тесаком молодого охранника. Парню удалось принять лезвие рукой, импульсная дубинка вывалилась, дешевое форменное кепи слетело с головы, когда он отпрянул назад. Развернувшись, охранник нырнул в толпу.

Разрастающаяся аудитория, оказавшись между желанием посмотреть зрелище и неминуемой опасностью, снова попятилась, кто-то поскользнулся и упал. Сверкая безумными глазами, псих надвигался вперед, подталкиваемый шоковой дубинкой второго охранника. Линь оказалась прямо у него на пути, за спиной плотная стена людей, в бедро впился бампер такси.

Повсюду вокруг нее паника, толкающиеся люди, топчущие упавших, опрокидывающие мопеды, оставляющие вмятины на капотах и крыльях машин. Сумасшедший погрузил тесак в спину человека, распростертого на капоте такси, прямо перед Линь.

Та вздохнула.

И нанесла удар ногой, сумасшедшему сбоку в колено. Псих издал булькающий звук, пошатнулся, рука непроизвольно метнулась к ушибленной ноге, после чего его внимание вернулось к тому, чтобы выдернуть тесак из спины человека, лежащего на такси, – тот закричал, стараясь увернуться. Безумец высвободил лезвие, тряхнув нимбом своих всклокоченных волос, напрягая сухожилия плеч.

Шагнув вперед, Линь ударила его ногой по другому колену, на этот раз сильнее. Снова забулькав, безумец развернулся к ней, обрушив окровавленный тесак. Линь непроизвольно вскинула руку, что-то вонзилось в нее – боль от пчелиного жала. Она отступила на три шага назад, сумасшедший последовал за ней, бессвязно бормоча, однако ноги подкосились под ним, и он растянулся плашмя на мостовой.

Сделав три шага вперед, Линь ударила его ногой в лицо. Нос сломан, глаза остекленели, безумство прошло, вернулись остатки рассудка. Линь нанесла еще один удар, под твердым носком ее ботинка громко хрустнула челюсть. Сумасшедший затих. Кровь нарисовала узоры на асфальте вокруг его головы. Тощий мужчина, бедняк, нездорово желтушная кожа, не видевшая солнечного света. Линь смотрела на него, чувствуя, как окружающий мир застыл в тишине, наступающей после всех ее поединков. Губы у нее дрожали – последствие «ледяной семерки», – и она провела по ним большим пальцем.

Так она стояла, опустив голову, пока ее органы чувств не выбрались из узкого тоннеля рукопашной схватки. Паника вокруг постепенно улеглась, сменившись приглушенным гулом голосов, шипением кипящего масла и шумом проезжающего мимо мопеда.

– Одним полоумным придурком меньше! – крикнул кто-то, и жизнь в Ханое вернулась в свое обычное русло.

Запоздало спохватившись, пожилой охранник подбежал к сумасшедшему и ткнул ему в затылок импульсной дубинкой. Распростертый человек судорожно дернулся, но не очнулся.

– Отличная работа, – сказала по-вьетнамски Линь.

Не уловив в ее словах сарказма, охранник кивнул.

Сделав глубокий вдох и выдох, Линь нашла свободное место на краю бетонного водосточного желоба. Достав из кармана пачку «Двойного счастья», она вытряхнула сигарету. У нее тряслись руки. Никотин частично расслабил натянутые нервы. Двое мужчин с осоловевшими от пива глазами подошли к ней и выразили восхищение ее точными ударами по колену. Линь молча кивнула, не желая вступать в разговор. Мертвого старика-велосипедиста и полумертвого типа в дешевом костюме перетащили на тротуар другие охранники в синей форме, внезапно в большом количестве появившиеся словно из ниоткуда. Привыкшие к безделью, заполненному лишь патрулированием пустынных улиц да дежурством у полуразрушенных зданий, они, наверное, впервые за несколько недель столкнулись с настоящей работой.

Линь курила. Где-то неподалеку плакал ребенок. Двое пострадавших от ножевых ран – незначительное происшествие, не заслуживающее упоминания. Не идущее ни в какое сравнение с глухим грохотом взрыва гранаты, с частым треском пулеметных очередей китайских солдат, преследующих вьетминьцев. Не идущее ни в какое сравнение с трупами с выколотыми глазами и отрезанными языками, не идущее ни в какое сравнение со стремительно растущим количеством сирот, с полчищами черных крыс, заполонивших весь город подобно знакам препинания трагедии.

Поток транспорта усилился, волнами накатывались обрывки голосов. Дети с криками бегали взад и вперед по тротуару. Неподалеку электрик взобрался на бамбуковую лестницу, разбираясь с проводами, частью многих тысяч километров толстых черных электрических кабелей, нередко состоящих из тридцати и более отдельных жил, сплетенных вместе, законных и незаконных, вьющихся по деревьям и столбам подобно каким-то зловредным тварям, стремящимся задушить всех своих соперников.

Воздух наполняли запахи пива, острого соуса, сточных канав и перца. Мимо проезжали глиммер-мопеды, оснащенные портативными акустическими системами, из которых неслись призывы доносить на инакомыслящих, ценить процветание и стабильность, принесенные Китаем, соблюдать правила дорожного движения и не использовать без необходимости автомобильные и мопедные клаксоны. Все то, на что обыкновенно никто не обращал внимания.

Старый Квартал не менялся десятилетиями. Даже дольше. Вокруг него Ханой разрастался, эволюционировал, возрождался. Этот процесс замедлился, остановился на какое-то время, в первые несколько лет после вторжения, но потом, когда Ханой был взят, хлынули китайские деньги – награда за безмолвно-покорную новую власть на Севере, в новой китайской провинции Цзяочжи[9].

Итак, город восстановился после затопления, вызванного тем, что китайцы разбомбили плотины, сдерживавшие разливы реки, после пожаров, превративших военные здания в обугленные остовы, после воронок, оставленных беспилотниками на месте инакомыслящих. Город разрастался вширь, по мере того как к нему присоединялись пригороды трущоб и деревень, разрастался ввысь, по мере того как желтые башенные краны возводили высоченные жилые дома, объединял пространство, возводились новые мосты через реку Хонгха. Про него говорили: «Ханой, столица демилитаризованной зоны, простирающейся на юг до самой семнадцатой параллели».

Новое руководство Вьетнама признало культурное и научное превосходство большого северного брата и согласилось на гармоничное существование в рамках установленного мирового порядка. Марионеточный президент Нгуен Ван Хыонг отправился в Пекин, чтобы поблагодарить Китай как великую державу, которая спасла мир от изменения климата, закрыв все до одной теплоэлектростанции, работавшие на угле, и законсервировав все угольные шахты, за что ее населению пришлось заплатить очень высокую цену. Китай – страну, принесшую стабильность в глобальную систему после крушения экономик Западных стран. Но в первую очередь для того, чтобы заверить Пекин в том, что миролюбивая страна на юге признаёт свое привилегированное историческое положение в китайских владениях. На протяжении девятисот лет Цзяочжи оставалась самой южной провинцией Китая, до тех пор, пока не взбунтовались вьетнамцы. И вот теперь она вернулась в родное лоно, поскольку ей самой судьбой уготовлено быть частью Срединного царства[10].

Китайские новостные каналы транслировали эту речь снова и снова. Транслировали до тех пор, пока президент Ван Хыонг не перестал появляться на людях, то ли от страха, то ли от стыда, никто не мог сказать точно. И не только речь президента. Не всегда. Время от времени выступали обычные люди, повторявшие слова Ван Хыонга. Но только тут все получалось по-другому. Эти люди казались искренними, никто их не принуждал. Матери с печальными глазами говорили о своих сыновьях и дочерях, которые воевали в джунглях, отдавая свою жизнь ни за что. Мирное сосуществование гораздо лучше войны, в которой невозможно одержать победу. Вьетнам будет независимым, Вьетнам является независимым, просто в составе большого государства. Север радуется тому, что покорился; это принесло процветание. Казалось, они действительно верили в то, что говорили. То ли стирание памяти, то ли искреннее убеждение – Линь не могла точно определить. Впрочем, это практически одно и то же.

За пределами тридцати шести улиц Ханой преобразился. Надземная транспортная система, сверкающие машины, кварталы пассивных многоквартирных жилых зданий[11], люди в шикарных костюмах, заключающие шикарные сделки, оборудованные кондиционерами торговые центры с бутиками «Дольче и Габбана», «Фуцзянь ориджинал» и «Ицинь Инь»[12], с выставочными залами «Теслы» и китайскими заведениями быстрого питания, предлагающими органический кофе.

Тридцать шесть улиц оставались районом, в котором время искривилось. После многих лет кровопролития, разрушений и упрямства, граничившего с нигилизмом, китайцы предпочли политику сдерживания, основанную на шатком перемирии. Китайские патрули останавливались, дойдя до границы лабиринта; если они двигались дальше, это требовало значительных сил, и случалось такое крайне редко.

Внутри тридцати шести улиц дроны наблюдения – крохотные кузены беспилотников, бросающих бомбы с высоты несколько тысяч футов, – беспощадно сбивались, устройства глушения радиоэлектронных сигналов были повсюду. Линь никак не могла взять в толк, как такое сходило с рук: глушилки можно было легко отследить, а наказанием за их использование был гулаг в джунглях.

Поэтому китайцы использовали человеческий материал. Такой как Бао Нгуен и его банда «Биньсыен».

По руке Линь текла струйка крови. Порез неглубокий, длиной пару дюймов. Отличный предлог для того, чтобы развернуться и отправиться домой. Прошло уже несколько недель с тех пор, когда она в последний раз присутствовала на воскресном обеде, ее никто не ждет. Пот собрался лужицей у нее в гортани, щекочущий.

Прикоснувшись рукой к куртке, Линь нащупала контуры книги во внутреннем кармане. Убеждаясь в том, что она не выпала. Да, книга на месте. Подарок Бао, сделанный целую жизнь назад. Потрепанное сокровище в мягком переплете, «Невзгоды войны»[13], Линь снова и снова перечитывала ее, бережно обернув в обложку из блестящего гладкого паутиножелеза, защищающую книгу от непогоды. А также защищающую сердце самой Линь от пули, от ножа.

Выдохнув густое облачко табачного дыма, Линь уронила руку и поднялась на ноги. Выбросив окурок, она побрела к своему старому дому.