Линь проснулась с раскалывающейся от похмелья головой. Испустив стон, она положила на лицо тыльную сторону ладони. Отчасти чтобы облегчить головную боль, отчасти чтобы прикрыться от яркого света. Так Линь пролежала несколько минут, оценивая то, насколько сухо у нее во рту, как сильно болят глаза и насколько сильно ей хочется помочиться. В конце концов она сделала над собой усилие и потащилась в туалет. Там она обнаружила на себе великое множество самых разных синяков и ссадин, поймав себя на том, что понятия не имеет, откуда они у нее. Разбитые костяшки пальцев, здоровенная ссадина на бедре, длинная красная царапина на щеке, волдыри на больших пальцах обеих ног.

Волдыри. Линь вздохнула. Если она танцевала, похоже, она действительно была в полной отключке. Если кто-либо из ребят «Биньсыена» видел ее, она не узнает, чем все это закончится.

В кулере на самом дне булькало не больше стакана воды; Линь залпом выпила половину, но горло по-прежнему осталось высушенным, словно пергамент. Она мысленно выругала себя за то, что не заказала новую бутыль. Шаркая ногами, Линь дотащилась до клетки, в которой сидел Барри, забрала его воду и заменила ее остатками своей. Желтая канарейка дождалась, когда она закроет маленькую проволочную дверцу, после чего подскочила к лоточку со свежим питьем и ткнула в него клювом. Линь мутным взглядом наблюдала за птичкой. Барри упорно не обращал на нее никакого внимания.

Гибкий экран на кофейном столике медленно запульсировал зеленым светом. Линь ткнула в него большим пальцем, и появилось сообщение: «Не хотела тебя будить. Похоже, ты нуждалась в отдыхе».

Линь совсем не помнила, чтобы Нань приходила. Да и записка очень на нее не похожа. Во-первых, тем, что Нань вообще ее оставила; во-вторых, тем, что в ней сквозила чуть ли не забота.

Десять бесконечно долгих минут Линь потратила на то, чтобы отыскать сигареты. Пачка оказалась засунута в ботинок. Ну конечно, где еще она могла быть! Линь легла на спину на тонкий коврик, рядом со своими стоптанными ботинками, и выпустила дым в потолок, стараясь вспомнить то, что произошло вчера вечером, после того как она покинула квартиру Кайли.

Запаслась «ледяной семеркой» у Дрожащего Малыша, это точно. Поспорила с таксистом относительно того, какой дорогой тот ее повез, – на приборной панели его машины наклейки с золотым Буддой, бутылкой коньяка, гоночной машиной. Бурбон в баре «Бродячая собака», за столиком одна, уставившись на улицу. Несколько кружек пива в биа-хой на углу, точно нельзя сказать, какой улицы, в обществе Сайгона Тханя и Бычьей Шеи Буи. Затем затянутые табачным дымом бары, филиппинская рок-группа, исполняющая старые хиты, язык в стакане – последний глоток выпивки, мигающий стробоскоп, «Плоть на плоти»[15].

Нет. С Бычьей Шеей и Тханем она встречалась на прошлой неделе. Они отправились на кулачные бои, поставили по-крупному против тяжеловеса, связанного с «Биньсыеном», и спустили выигрыш на австралийское красное вино и блюда французской кухни в «Ла-Радиан».

Линь могла в любой момент вызвать все это на сетчатку глаза. Блин, она могла приказать искусственному интеллекту запустить программу анализа экзопамяти, которая отобрала бы самые яркие моменты вчерашнего вечера.

Но что-то удерживало ее от этого. Что-то такое, что она не хотела видеть. Впрочем, это не имело значения. Все эти ночи слились друг с другом, превратившись в одно размытое пятно. Те же самые лица, та же самая выпивка, те же самые бары, те же самые разговоры. Жизнь гангстера, которую Линь выбрала для себя, сама не зная почему. Она просто кивнула, когда Бао сказал, что научит ее драться, а через год она уже в предрассветный час ломала коленные чашечки на берегу озера Хоанкьем, думая только о следующей дозе «ледяной семерки», после которой можно будет забраться в теплую постель.

Из всех этих ночей кристально чистыми оставались в памяти только драки. Их Линь помнила. Победы, мгновения, когда в глазах ее противников гасла надежда. Эти бесконечно долгие мгновения, когда она стояла над ними, они лежали, поверженные, сломленные, а она оставалась живой и здоровой. В этих победах заключался окончательный довод. Больше никаких споров, никаких возражений. Лишь линия истины, прямая, непрерывающаяся. Только в эти мгновения Линь ощущала себя цельной – физически, эмоционально. Отточенной до совершенства, как ее и учили: «воля и действие», единое целое.

Что касается поражений – Линь также их помнила. Больше того, ночью проигрывала их на сетчатке, снова и снова. Анализируя, ругая себя, стараясь сделать так, чтобы впредь это никогда не повторялось. Отключаясь от окружающего, закрывая глаза и снова возвращаясь к каждому поражению. Снова и снова испивая боль, во сне и наяву. Если поражение было слишком болезненным, Линь приходилось менять исход схватки, чтобы она могла снова заснуть. Как это было с Толстяком Данем, который поймал ее в биа-хой после двадцати кружек пива и измочалил раздвижной дубинкой. Два дня спустя Линь выследила его и била лицом о решетку водостока, обрушивая на затылок каблук своего ботинка, до тех пор, пока у него не сломалась челюсть. В тот момент имела значение только ее истина. Лишь после этого она почувствовала себя цельной и несломленной.

Лишь после этого она смогла спать.

Линь докурила сигарету, лежа на полу. Комната нагревалась по мере того, как день разгорался; в полосках солнечного света плясали пылинки. Какое-то время Линь смотрела на скопившееся под потолком облачко дыма.

Когда таймер на сетчатке показал половину двенадцатого дня, в дверь постучали.

– Кто там? – спросила Линь по-вьетнамски, лихорадочно вспоминая, куда положила импульсный пистолет.

– Брат Москит. С вашим заказом.

Искусственный интеллект проверил сигнатуру голоса и выдал на сетчатку зеленую надпись: «Полное соответствие». Линь потянулась, поднялась на ноги, поморщившись, и открыла входную дверь.

У нее раздулись ноздри. Еда.

И не просто еда, а бань-ми[16] с искусственно выращенной ветчиной плюс два яйца вкрутую, шесть картофельных оладий, круассан, вода для кулера, два стакана кофе нау-да[17], две пачки «Двойного счастья» и очищенный ананас.

Брат Москит протянул поднос. Дерганый, он никогда не смотрел никому в глаза, особенно Линь. Худющий, низкорослый, судя по всему, недоедал в детстве. Родился не в то время, лет пятнадцать-шестнадцать назад, в голод, вызванный началом боевых действий с Китаем. Один глаз полуприкрыт – давнишняя травма, о которой Москит никому не рассказывал. Привязанный к Линь, тихий, хорошо владеющий ножом. Подхватив стоявшую у него в ногах бутыль с водой, парень, с красным лицом, напрягая мышцы спины, быстро шагнул в комнату и поставил ее в кулер.

Линь не помнила, чтобы заказывала все это, – вероятно, это случилось часов в пять утра, – но она жадно облизнулась, перекладывая еду на кофейный столик.

Всю, кроме ананаса.

– Это еще что, твою мать? – сказала она, протягивая его Москиту.

– Сегодня утром вы прислали сообщение, старшая сестра. Вы попросили ананас.

Линь пробурчала что-то невнятное. Она терпеть не могла фрукты. Подозвав парня, Линь вручила ему ананас, отделила от пачки банкнот пару купюр и вложила их ему в руку. Улыбнувшись, Москит кивнул и подошел к клетке Барри. Просунул мизинец между бамбуковыми прутьями. Подскочив, канарейка ткнула клювом в квадратный сантиметр плоти.

Линь сверкнула глазами, затем кашлянула, наконец, выругалась. Только тут до Брата Москита дошло, что ему нужно проваливать. Он поспешно ушел.

Линь села на диван. Полив горячим соусом бань-ми, картофельные оладьи и яйца вкрутую, она уничтожила их. Запив все это большим стаканом воды, она прошептала:

– Да, твою мать!..

Отрыгнув, Линь вытерла рот и откинулась на спинку дивана, держа в руке стакан с ледяным вьетнамским кофе. Полуденное солнце жгло сквозь жалюзи, раскрашивая комнату черными и красными полосами. Линь дополнила кофе сигаретой, наслаждаясь промежутком между одним делом и следующим, между величием завтрака после алкогольного похмелья и жалким остатком дня, между мягкими очертаниями грез наяву и суровой реальностью улицы.

Во всем квартале Линь единственная жила в квартире одна: целых две комнаты в ее полном распоряжении. В моду возвращалось неоконфуцианство, провозглашавшее грехом независимую жизнь молодежи. Остальные жители дома перешептывались насчет Линь, осуждали ее за то, что она не живет со своими родителями, с мужем; они наблюдали за тем, как приходят и уходят доставщики еды, сгибаясь под тяжестью пива, саке и заказанной среди ночи лапши; проходя мимо ее квартиры, они вдыхали ароматы приготовленных ею блюд, в те редкие моменты, когда она заглядывала на кухню; вылупив глаза, они смотрели на то, как к ней приходит любовник, а затем судачили и об этом.

Соседи не знали, как относиться к ней, как воспринимать ее причуды. Линь была вроде бы здешней, но вроде бы и иностранкой. Чужаком, тем не менее обосновавшимся в самом подбрюшье города. Они сходились только в том, что ей нельзя доверять, этой молодой гангстерше, которая живет сама по себе на третьем этаже. Господи, тут они были абсолютно правы.

Взяв с кофейного столика свою драгоценную книгу «Невзгоды войны», Линь разыскала нужное место.

«Кажется, моя жизнь мало отличается от жизни сампана, который тащат вверх по течению в прошлое. Будущее солгало нам, давным-давно. Нет никакой новой жизни, никакой новой эпохи, нет никакой надежды на прекрасное будущее, которая сейчас вела бы меня вперед: как раз наоборот. Надежда осталась в прекрасном довоенном прошлом.

Трагедия военных лет наделила меня душевной силой, позволяющей мне бежать от бесконечного настоящего. Маленький…»

Тихо пискнул си-глиф, привлекая внимание Линь. На сетчатке появилось сообщение – от нее самой: «Полдень. Пора приниматься за работу, твою мать».