Обед по случаю сорока дней, миновавших со дня смерти бабушки, проходил спокойно. Как и ожидалось, на него собрались только очень близкие люди. Приехала родня из соседнего города, пришли коллеги из школы. Соседка Лиза опять пыталась всем заправлять, но ей это быстро наскучило. Масштабы были не те, что в день похорон. Она лишь проконтролировала, чтобы мы с Ларисой правильно подавали милостыню, заставила нас надеть черные платки и настояла на том, чтобы всем, кто пожелает, наливали алкоголь.

– Бабушка ваша нет-нет да и выпивала, – сказала она, когда мы с Ларой попытались возразить. – Иногда приходила ко мне, и мы с ней могли пропустить рюмочку-другую. Особенно в последнее время, когда ты, Катя, стала в городе оставаться, – она погладила меня по плечу.

От горячительного неожиданно никто не стал отказываться. Соседка принесла большую бутыль самодельной настойки, на горлышке которой была прилеплена бумажка с надписью «черноплодка». Лиза щедро разливала фиолетовый напиток по рюмкам, и очень скоро поминальный обед начал напоминать одну из вечеринок, которые, к слову, бабушка не любила. Разморенные алкоголем гости снова начали вспоминать истории из жизни усопшей и после каждой громко смеялись.

– Дурдом какой-то, – возмутилась Лариса.

Мы с ней за столом не сидели. Всё то время, что длился обед, выполняли обслуживающую функцию: подавали милостыню, разливали компот, докладывали салаты и пироги, убирали грязную посуду.

– Мамке этот капустник точно бы не понравился.

Ближе к вечеру за столом осталось человек десять, не больше. Настойка черноплодки была допита, и соседка принесла новую бутылку, на этот раз «клюковку».

– Вы споить тут всех решили? – тетя вплотную подошла к Елизавете, которая наливала ароматную настойку в графин.

– Ты бы вместо того, чтобы возмущаться, села бы за стол, да тоже выпила. А то весь день на ногах, вот и злая, – та подняла рюмку, – на, глотни, расслабься.

Лариса постояла какое-то время, но затем все же взяла настойку и немного отпила.

– Надо же, какая сладкая!

– Вот! Мои настойки самые лучшие. Правда, ваша бабка сладкие не любила. Ей хреновуха нравилась.

– Есть и такое? – удивилась я.

– А то! Есть, конечно. Приходите потом, я вас угощу. Теперь-то уж можно веселиться, сегодня душа Зинаиды окончательно упокоилась, – соседка перекрестилась, а затем подняла рюмку. – Ну, за Зинаиду. Пусть земля ей будет пухом.

Гости шумно поддержали тост и выпили, не чокаясь.

Время шло, а никто не расходился. Мы с тетей решили, раз «пошла такая пьянка», присоединиться ко всем за столом. Уставшие после тяжелого дня на ногах, мы просто сидели и слушали рассказы про бабушку. Ничего нового не звучало, в основном одно и то же: какая она была строгая, но справедливая. Что ученики ее, хоть годы и прошли, английского не забыли. И всё в таком духе.

– Лариса, а помнишь, ты в школе щеночка прятала? – обратилась к тете директор.

– Что-то не припомню такого, – задумалась Лара.

– Да как же ты забыла? Расскажу сейчас, и вспомнишь, – директриса отодвинула тарелки, поставила локти на стол. – В общем, приходит наш кочегар и заявляет: «В кочегарке кто-то собаку держит». Я спрашиваю: «Как это так?» Он отвечает: «А вот так. Идите, – говорит, – сами посмотрите». Я, значит, иду туда за ним. А там и правда, в углу, за кучей дров, которыми он огонь разводит, прежде чем угля засыпать, собачка сидит. Маленькая-премаленькая. Ну, вы представляете? – засмеялась она. – И главное, не просто сидит, а там у нее покрывалко, чтобы мягко спалось, мисочки, игрушки. Кочегар спрашивает: «Что делать будем? Не место ведь ей тут. Буду, – говорит, – дрова доставать и раздавлю случайно». Решили мы с ним проследить, кто за собачкой ухаживает. Лариска, ну что молчишь? Ну ты же приволокла!

– Что-то вы путаете, по-моему, – Лара задумчиво смотрела на директора школы, – может, это была не я?

– Ну что, я совсем из ума выжила? В общем, слушайте. Сидим мы с кочегаром, как его звали, уж и не вспомню, хромой такой был, у него еще жена козу дойную держала…

– Петро, – подсказал кто-то из гостей.

– Да, именно он. Значит, сели мы с Петром в засаде. Я думаю, ну поймаю хулигана, ну устрою ему! Я же тогда молодая была, директором только стала, такое допустить в своей школе не могла. И вот сидим мы и видим, как Лариска идет. Посмотрела, значит, по сторонам. Мол, не видит ли ее кто? А потом – шмыг в кочегарку.

– Я этого точно не делала, – прошептала мне тетя, – она или напилась, или от старости с ума сходит, – а потом уже громко, чтобы директриса услышала, заявила:

– Я вам говорю, не я это была!

Но та не обратила внимания.

– Мы с этим самым Петром заходим в кочегарку, а она сидит в уголке, щеночек этот у нее на коленочках, и она ему что-то там вполголоса поет. Я как рявкну: «Кто это у тебя?» А она… – директриса уже не могла сдерживаться и залилась смехом, – «Митхун!». Ну что молчишь? – уставилась она на Лару.

– Я вам говорю, это была не я, – громко и четко сказала тетя.

– Да как же я могла перепутать? Тебя же потом мать взялась лупить так, что насилу отобрали. Я даже уж и пожалела, что рассказала Зинаиде Павловне о том случае, – она перестала смеяться. – Или подожди! Точно! Это была не ты, это была На… дя, – она умолкла, и вместе с ней замолчал весь стол.

Мы с Ларисой переглянулись. Эта история была о моей матери.

– Товарищу директору больше не наливать, – рявкнула соседка. – И вообще, дорогие гости, пора вам и честь знать, – она встала. – Девки, несите милостыню тем, кому еще не подали. И на сегодня будет.

Все разом встали и засобирались, словно это было застолье в Хогвартсе, и кто-то в разгар веселья произнес имя Того-Кого-Нельзя-Называть. Лиза встала у дверей и поторапливала каждого, кто мешкал. Директриса, раздавленная конфузом, прежде чем уйти, отвела меня в сторону.

– Катюша, я, как и обещала бабушке, держу за тобой местечко, ты давай, не медли, мы тебя ждем. Как и договаривались с Зиной, будешь преподавать английский. Так что не тяни.

Она похлопала меня по плечу, виновато поджала губы и пошла к выходу.

Мы с Ларисой убирались весь вечер, ноги гудели. Голова каждой из нас, я уверена, была занята историей, которую рассказала директриса. Теперь, когда бабушки не стало, информации о матери стало появляться больше. Я ждала удобного момента, чтобы подробнее расспросить Ларису, помнит ли она тот случай. Тетя словно знала, что ее ожидает допрос, и, как могла, затягивала уборку. То пылесосила по два раза, то пол натирала так, словно хотела смыть узор с линолеума. Когда дом был в полном порядке, мы сели на кухне пить чай. Лара поставила на стол нарезанные сдобные пироги с яблочным повидлом и конфеты. Я решила, что это самое подходящее время для разговора.

– Лара, ты слышала раньше эту историю про щенка?

– Так и знала, что ты не оставишь ее без внимания, – она села вполоборота, всем своим видом показывая, что тема ей неприятна.

– Ну это же про мою мать. Ты же понимаешь, я хочу хоть что-то о ней знать.

– Ну зачем тебе это? Что тебе это даст? – она повернулась и не сводила с меня глаз.

– Зачем? Что значит зачем? Ты думаешь, легко это – всю жизнь не знать, кто твои родители, на кого ты похожа, какими они были? – я встала и начала ходить по комнате. – Ты пойми, это очень непросто. Я все детство чувствовала себя брошенной, какой-то ненормальной. Словно я ненужная. Спасибо вам с бабушкой, конечно, но все же я хотела, чтобы у меня были мама и папа, – Лара слушала, не перебивала. – Я не знаю, как тебе объяснить, но я хочу хоть что-то знать. Я ведь даже не знаю, как мать выглядела. А отец? Кто он? Чем занимался? Почему он меня не искал? Я бы очень хотела их встретить и спросить у них!

Тетя поднялась со своего места, подошла ко мне, и мы обнялись.

– Котенок, не плачь.

Только тут я поняла, что по щекам катятся слезы.

– У меня никаких фотографий не сохранилось, а вот у Лизы точно есть. Поговори с ней.

– Ты права, завтра понесу Елизавете ее бутыли и спрошу. Может, и правда, она что-то знает.

– Но ты ведь помнишь, что мамка просила тебя не искать Надюху, ты же не забыла об этом?

– Помню, конечно, – я немного успокоилась и снова села за стол. – Просто иногда так накатывает, что дышать трудно.

– Котенок, я сказала все, что знала. Правда.

Хотя Лариса, конечно, врала. Почему не говорила про то, что у бабушки с мамой были сложные отношения еще до того, как они поссорились из-за моего отца? Тетя всю жизнь прожила, скрывая от меня правду наравне с бабушкой, и делилась ею очень нехотя. Сейчас, когда запрет на правду был снят, я решила докопаться до истины. Или копать столько, сколько смогу. Зачем мне это, я себе до конца объяснить не могла, но каждая новая информация о родителях делала яму в моем сердце менее глубокой.

Лариса ночевала у себя дома. То ли оттого, что я устала, то ли оттого, что бабушкина душа и правда упокоилась после поминального обеда, но спала я прекрасно, никакие посторонние шумы меня не тревожили.

Вечером я должна была встретиться с Аркашей, мы не виделись уже три дня. Поскольку я все еще скрывала его ото всех, то домой звать боялась. Мы созвонились утром, я рассказала, как прошел обед, а он о том, как сходил в гости к нашим кумушкам, и передал мне от них привет.

– Я по тебе очень соскучилась, – шёпотом сказала я, хотя была одна в доме.

– И я по тебе. Считаю, что уже пора нам рассказать твоим родственникам, что мы встречаемся. Сколько можно ждать? Или ты боишься, что я им не понравлюсь?

– Понравишься, очень даже понравишься. Просто время сложное было, но теперь, наверное, можно будет. Вот только надо мне всех предупредить, – хотя кроме Ларисы предупреждать было некого.

– Может, ты ко мне сегодня приедешь и останешься? Завтра у меня в первой половине дня нет никаких дел, выспимся.

Идея была заманчивая. Я любила оставаться у Аркадия, там мне было гораздо комфортнее, чем у себя дома. Я любила слушать его разговоры про то, что и сколько стоит, про учебу, про планы на жизнь.

Аркадий был очень конкретным человеком. Кто-то бы счел это занудством, а мне, наоборот, нравилось. Он, например, недавно бросил курить – после того, как посчитал, сколько денег у него уходит на сигареты в год. Умножил эту цифру на пятьдесят – столько он планировал еще прожить, полученный результат пересчитал с учетом инфляции. Ужаснулся и в тот же день завязал с вредной привычкой. Цветов я от него, кроме тех двух роз, одна из которых досталась не мне, больше не получала, но он предупредил, что на восьмое марта и на день рождения букеты обязательно будут. Аркаша так же, как и я, был из бедной семьи и совершенно этого не стеснялся. «В бедности нет ничего плохого, если она не постоянна. Скоро я получу диплом, стану адвокатом и в течение двух лет постараюсь заработать себе такую репутацию, которая позволит мне брать с клиентов большие деньги. Но не со всех. Какие-то дела я буду брать бесплатно. Так надо делать, это правильно».

За это он мне и нравился. С одной стороны – расчёт, с другой – очень доброе сердце. У Аркадия отсутствовали нюансы и полутона. Он весь состоял из конкретики. Жил согласно принципам, которые сформировались у него с детства. Милостыню бездомным давать нельзя, но если это бабушки, то можно. Фрукты и овощи можно есть только в сезон, кроме зеленых яблок, их можно есть всегда. Замороженные вареники – это ужасно, зато пельмени – очень даже вкусно. Лучше не убивать насекомое, если есть возможность. Кроме тараканов, этих надо уничтожать безжалостно. Признаваться в любви надо не от избытка чувств, а когда действительно понимаешь, что влюбился. Секса без привязанности не признавал: исключением были только те моменты, когда терпеть было совсем невозможно. Каждый день я узнавала о нем что-то новое. Я иногда думала, что еще пара месяцев, и я изучу его полностью, смогу выписать все его пунктики в блокнот, и это будет инструкция по применению Аркадия Невзлина.

– Ну так ты ко мне приедешь сегодня? – прервал он мой поток мыслей. – Если да, то я бы озаботился ужином.

– Я приеду. На ужин привезу еду, которая осталась со вчерашнего обеда. Есть холодец, борщ, пироги с капустой, сдобные пироги, гуляш и картофельное пюре.

Он задумался. Я по телефону слышала, как его операционная система переваривала предложенное меню.

– Вези все, кроме холодца. Мне от одного этого слова дурно. Б-р-р…

Я засмеялась, но в глубине души мне стало немного грустно. Холодец был неотъемлемой частью нашего с бабушкой праздничного застолья. Его мы готовили много и ели с горчицей и хреном. Даже в самые голодные времена, выбирая на Новый год между селедкой под шубой и холодцом, мы предпочитали последнее, хотя свиные ноги, из которых готовилось блюдо, стоили на рынке недешево.

Вечером я собрала еду в пакеты, но прежде чем уехать, решила отнести соседке бутылки из-под её настоек. В одной из них осталось немного клюковки, я перелила ее в контейнер и тоже решила взять с собой, угостить Аркадия. Заодно я планировала разузнать у Лизы что-то о матери.

Соседка, как и полагалось, сидела на крыльце своего дома с миской семечек. Все свободное время она предпочитала проводить именно так. От злоупотребления семенами подсолнуха на ее переднем зубе образовалась глубокая выемка, а пальцы все время были черными.

– Котенок, а вот и ты. Проходи. Будешь семечек? Только что пожарила.

Она пододвинула миску, когда я села рядом с ней. В воздухе витал невероятный аромат, у меня потекли слюнки.

– Я вам тут ваши бутыли принесла. Спасибо, что угостили всех. Это было вкусно, – я взяла пригоршню семечек и начала ногтями ковырять их.

– Да что ты. У меня полный погреб, вам не жалко. Приходите, еще угощу.

С годами соседка стала тучной и неповоротливой. Я только сейчас обратила внимание, что она заметно постарела.

– Я с вами хотела поговорить кое о чем… – начала я.

– Конечно, что случилось? – она щелкала семечки, словно бешеная белка, сплевывая лузгу в свёрнутую конусом газету

– Помните, вчера директриса рассказала историю про… ну, вы поняли…

– Помню, как же не помнить. Наклюкалась клюковки и несла чёрт-те что.

– Вы же давно тут живете, вам отсюда все видно, – я посмотрела на наш участок. С крыльца Елизаветы обзор был идеальный – Может, помните что-то про… Ну, вы поняли, – я никак не могла сказать слово «мама».

– Про Надьку? Ничего не помню, ничегошеньки, – ответила она, не задумываясь, и уставилась куда-то вдаль.

– Просто понимаете, какое дело. Бабушка нам оставила письмо после смерти… – начала я.

– И вам тоже? Вот же какая писательница. Всем оставила. И вам, и Елене, и мне.

– Вам она тоже написала? – я была так удивлена, что семечки высыпались на ступеньку.

– А как же. Мы давно с ней договорились, что если кто первым помрет, то должен оставить после себя указания.

– И что же она вам написала?

Соседка так смачно сплевывала, что часть шелухи летела в меня.

– А ничего интересного, даже обидно как-то. Велела, когда газ на улице будут проводить, проследить, чтобы ты тоже себе провела. Чтобы напомнила тебе, когда и как грядки сажать. Чтобы не разрешала Лариске с пьющим встречаться, – она вздохнула.

– А почему вам обидно?

– Да как-то все сухо, без души. Я уж плакать приготовилась, когда конверт открыла, а там сплошные указания. Хоть бы прощения попросила, – Лиза загребла новую порцию семечек в кулак.

– А за что?

– Да мало ли. Думаешь, не было у нас с ней ничего такого? Очень даже было. Вон, когда они сюда переехали, она ведь даже не здоровалась. Все боялась, что я к ее Васе приставать буду. Это дед твой. А он, ты уж прости, конечно, ну совсем плюгавый был, да еще и с прицепом.

– С чем? – я так громко это произнесла, что испугала соседку.

– Ой, что это я. Смотрите-ка, заговорила, – она встала. – Спасибо, что принесла бутыли. Такие сейчас не делают, так что надо беречь, – она засобиралась в дом.

– А вам не интересно, что бабушка про вас написала? Там ведь и про вас в письме было.

Она замерла на месте.

– И что же там такого про меня было? – Лиза села рядом.

– Ну, знаете, как бы сказать, – я начала экстренно фантазировать, – бабушка написала, что, если нам помощь какая-то понадобится или тяжело будет, чтобы к вам шли, – у Елизаветы затряслась нижняя губа, – сказала, что вы не бросите. Мол, хоть и не родственница она вам, а как родная.

– Так и есть, Катенька, так и есть, – Лиза положила руку мне на плечо и говорила прямо в лицо, – вот же я дура старая, прочитала ее письмо и обиделась. А она вам, оказывается, про меня написала, да смотри как, от самого сердца, – она вздохнула. – Приходите в любую минуту. Помогу, чем смогу. Мои-то вон как далеко убрались, а с вами мне и не так тоскливо.

Я немного осмелела и продолжила врать.

– Бабушка написала, чтобы маму я не искала, что от этого мне будет только хуже, – эта часть была правдой. – Но, если что захочу узнать, чтобы к вам шла. Все, что надо, она вам рассказала.

Соседка напряглась.

– Так и написала? Слово в слово?

– Ну, не слово в слово, но смысл примерно такой. Вот я и решила узнать, что она имела в виду.

Елизавета задумалась. Было видно, что в ее голове мысли носятся, как рой пчел, запертых в тесном пространстве. Глаза бегали туда-сюда.

– Ладно, слушай. Многого я не знаю, но что знаю, скажу, – она придвинулась. – Приехали они сюда примерно года через три после меня. Раньше тут семья многодетная жила. Потом они дом продали твоим и съехали, – Лиза задумалась. – Лариски еще не было, а вот Надюшка уже была. Отец, это значит, дед твой, ее обожал. Вся улица нищая, в рванье, сама понимаешь, а она в сарафанах. Все зимой в рваных телогрейках, а она в пальто. В общем, баловал. Ну, а как не баловать было? Она ведь вон что пережила…

– Кто? – мне начинала открываться правда какого-то запредельного уровня.

– Ну, мать твоя! Ты не слушаешь, что ли?

– А что она пережила? – у меня от напряжения сердце словно остановилось.

– Да я подробностей не знаю, но мать ее, твоя бабушка, как-то страшно умерла буквально на ее глазах, – соседка поджала губы и покачала головой, – они же не рассказывали. Только вот так, как я тебе, между делом.

– Тетя Лиза, вы что несете? – я даже хотела заставить ее дыхнуть на меня, чтобы проверить, не пьяна ли она. – Бабушка, мама моей мамы, умерла сорок дней назад!

– Неродные они были, Катя! Говорю же, Вася ей с прицепом достался, с мамкой с твоей!

По моему ошарашенному виду Елизавета поняла, что, возможно, сказала лишнее.

– Зинаида точно в письме писала, что тебе можно такое спрашивать?

Я, ни секунды не задумываясь, перекрестилась.

– Ладно. Тогда вот что еще скажу. Надя и Зинаида не ладили. Страшное дело как. Воевали не на жизнь, а на смерть. Ты на бабушку не обижайся за это. Мать твоя ее изводила страшно, – она снова уставилась на дом, словно там сейчас происходил скандал, свидетелем которого она являлась.

– Вот это да… – только и смогла выдавить я.

– Они же ко мне по очереди прибегали: то одна, то вторая. Мать твоя обычно тут, на яблоне этой пряталась, – соседка махнула в сторону дерева, – а Зинаида приходила жаловаться.

– А дедушка что?

– Вася? Он, конечно, на стороне Надюхи был. Зинаида ее вечером выпорет, а он на другое утро дочке сарафан новый покупает. Вот так они и жили. Потом, правда, успокоились. Лариска родилась, – Лиза вздохнула. – Надюша в ней души не чаяла, с утра до ночи таскалась с коляской. Стирала, кормила. Словом, жизнь у них наладилась, – она снова посмотрела на наш дом. – Но вот поначалу такие войны были, что страшно становилось.

– Спасибо вам большое, тетя Лиза. Вы мне много такого рассказали, чего я не знала.

Я поднялась и уже собралась уходить, как увидела на крыльце разбитую картину. Такие раньше висели в каждом доме: широкая золоченая рама вокруг какой-то репродукции за стеклом. Елизавета перехватила мой взгляд.

– Ты представляешь, оторвалась и рухнула на пол, я чуть не родила…

– Мистика какая-то, – я хотела рассказать про зеркало в спальне бабушки, но не успела.

– Да никакой мистики, говно китайское. Мы с Зинаидой увидали в магазине на диване эти жидкие гвозди, которыми к стене можно «хоть автомобиль приклеить». Заказали, а это не жидкие гвозди, а сопли зеленые. Оторвалась картина и разбилась вот, – она горестно вздохнула. – А у вас как? Зеркало на шкафу еще держится?

– Да вроде бы, – зачем-то соврала я. – Ладно, пора мне. Я сегодня к подружке в гости еду, там и переночую. Так что, если увидите, что у меня свет не горит, не переживайте.

– Спасибо, что предупредила. Я, между прочим, нет-нет да присматриваю за тобой, обещала же, – она улыбнулась, – иди, обниму тебя. Хорошо, что мы с тобой тоже как родные, – Лиза прижала меня к пышной груди и покачала из стороны в сторону. – А вам бабушка случайно не написала в письме, зачем она Надюшу перед смертью срочно искала?

Я замерла на месте. И, все еще стоя в объятиях соседки, пробубнила ей в шею:

– Нет. Не говорила. А вам?

– И мне не говорила, а то зачем бы я спрашивала?

Она выпустила меня из теплых рук, и я, не чувствуя ног, поплелась в сторону остановки. Чтобы переварить такое, требовалось время. Прости, Аркадий, но сегодня я буду сама не своя.