Странное дело, после смерти бабушки прошло много дней, а я никак не могла привыкнуть к мысли, что она ушла навсегда, что больше её никогда в моей жизни не будет. Чем дальше был день ее смерти, тем некомфортнее мне было в доме, который мы вместе строили. При ее жизни у каждого из нас было свое место, я чувствовала этот дом, а теперь ощущала себя как в гостях. Словно я приехала к кому-то неожиданно без приглашения и задержалась. С того дня, как на кухне упала крышка от кастрюли, произошло еще много всего странного: то в дом зашла чья-то кошка, походила по бабушкиной кровати и ушла, то раздавался какой-то непонятный звук с крыши. Я все время что-то слышала. Это, конечно же, могла быть паранойя. Люди, живущие в домах, подтвердят: в них все время слышны какие-то звуки. Но как бы я ни старалась оправдать логикой все эти странные события, мой дискомфорт только усиливался. В конце концов, я сдалась и пригласила Ларису опять со мной пожить, когда она в очередной раз зашла в гости. Говорить ей, что меня мучают смутные сомнения, будто бабушка все еще где-то тут ходит и шумит, я не стала. Просто сказала, что мне грустно и одиноко.

– Хорошо, я с тобой поживу, но я должна тебе кое-что сказать, – тетя села за стол и начала есть виноград. – Я, конечно, помню, что мать завещала вторую половину дома мне, но пока как-то не тянет сюда возвращаться, – она говорила так, словно это хорошая новость. Мол, смотри, Катя, какая я щедрая. Разрешаю тебе жить в огромном доме одной.

– Ну уже нет, бабушка же написала, что мы должны разделить дом пополам, – в этот момент мне показалось, что Лариса решила меня бросить.

– Понимаешь, Котенок, мне как-то тут неуютно. Ты вот зовешь меня тут переночевать, а мне так не хочется, буквально с души воротит, – она поморщилась, – но, как видишь, я здесь, – Лара выплюнула виноградные косточки в кулак, – иногда буду приходить, но жить тут не стану.

– Но как же так… – я растерялась. Нужно ли было говорить Ларисе, что оставаться одной в доме мне страшно. И так же, как и ей, мне иногда хотелось сбежать отсюда. – Бабушка же написала! – возмутилась я, но этот аргумент за месяц, прошедший со дня смерти, словно бы перестал работать. Она умерла, и слова ее, которые при жизни и сразу после ее окончания звучали как приказ, постепенно теряли силу.

– Слушай, – тетя замялась, отодвинула тарелку с виноградом, повернулась ко мне, – я тебе честно скажу. Я и в этом городе жить-то не хотела, просто боялась все эти годы матери сказать. Она бы меня убила. Вся эта ответственность страшно на меня давила…

– Какая ответственность?

– Ну вот, с матерью твоей такие проблемы. Ты маленькая была. Я думала – как я вас брошу? Да даже если бы и решилась, то не смогла бы. Мамка бы не позволила, – Лариса вздохнула. – Она же мне все эти годы рассказывала, какая я дуреха, какая я несамостоятельная. Думаешь, просто так? Это она мне внушала, чтобы я не сбежала от вас.

Лара была права. В нашей семье её и правда считали глупой. Бабушка, когда ее младшая дочь делала что-то не так, не ругалась. Наоборот, поджимала губы и, взмахнув рукой, говорила: «Чего от Лариски еще ждать. Ну, вот такая она у нас…».

– Ты что, уезжать куда-то собралась? Бабушке бы точно не понравилось.

Последние слова все же произвели на тетю должное действие.

– Котенок, скажи честно, ты хочешь работать в школе всю жизнь? – она смотрела на меня, не моргая. – Правда хочешь прожить среди этих грядок до самой смерти? А?

Я разозлилась. У меня все еще был траур, я все еще не отошла от смерти бабушки. Она всегда определяла, как мне жить, а теперь ее нет, и я словно потерялась. Думать о том, готова я к чему-то или не готова, сейчас точно было не время.

– Может, и хочу, – возмутилась я. – Что плохого в такой жизни?

– А что хорошего? Ты прости, но твоя мать, может, и права была, когда сбежала. Прожила бы с нами… – она замолчала, тема была очень скользкая.

– Что? Ты хочешь сказать, что это бабушка виновата в том, что мать и отец меня бросили?

– Нет, ну или… я не знаю. Но я вот недавно думала, вспоминала. Ведь Надька неплохая была, веселая, жизнь любила.

Я уставилась на тетю не говоря ни слова, боясь, что могу не вовремя пресечь поток ее мыслей.

– Может, и не такой уж плохой отец у тебя был? Он же хотел с мамкой связь наладить, даже пытался по огороду помогать, но ведь она не дала, – Лара замолчала. – Не знаю я, Катюша, но мысли у меня какие-то странные, иногда сама их боюсь. Думала, страдать буду, переживать, – она встала и начала ходить по кухне, – а когда прочитала то письмо, вдруг такая тоска вот тут поселилась, – она прижала кулак к груди, – так страшно стало, что помру тут, в этой тоске непроходимой…

– Во это да… – только и смогла выдать я.

– Ну, а у тебя не так? Только честно… – Лара снова села.

У меня таких мыслей точно не было. Я, в отличие от тети, продолжала по инерции пребывать в трауре. Конечно, у всех нас отношения с бабушкой были непростые. У каждой, как оказалось, имелись свои секретики: у Ларисы – жажда перемен, у меня – тайный роман с Аркадием.

– Хорошо, иногда я с бабушкой была не согласна, – робко начала я, – но так ведь у всех бывает? Разве нет? – я, словно на допросе, боялась сболтнуть лишнее.

– Катюш, давай так, ты молодая, я… – она умолкла на мгновение, – я тоже еще молодая. Будем считать так. Нам же еще жить да жить. Так что давай подумаем над тем, чтобы как-то поменять все. Ну, или хотя бы пообещаем каждая сама себе – если представится шанс что-то изменить, то воспользоваться им. Что думаешь?

Я ничего не думала, мы за этот вечер наговорили столько, что мне стало страшно.

– Ты про какой шанс? – я все же решила уточнить, что тетя имела в виду.

– Ну вот я, например, всю жизнь хотела попасть на море. Какое оно? Соленое? А насколько соленое? Как рассол в банке с огурцами? Как суп? Как что? – она была такая возбужденная, что начала жестикулировать. – Если я в него прыгну, вода меня вытолкнет на поверхность или нет? А глаза, если морская вода в них попадет, щиплет? – она села.

– Тебя же звали на море, ты сама не поехала, – возразила я.

Много лет назад Ларису вместе с другими детьми из нашей области за хорошую учебу наградили поездкой в лагерь «Орленок», но она не поехала. О чем бабушка много раз говорила.

– Нет, Катя. Это она так устроила, чтобы я туда не попала, – Лара ткнула пальцем в сторону спальни своей матери, – сначала меня пыталась убедить, что мне туда не надо, а когда я нашла в себе силы возразить, разозлилась, ушла на работу, а на следующий день оказалось, что я «случайно» попала в список. Оказывается, никто меня в лагерь везти не собирался…

У Ларисы побежали слезы. Я ее обняла. Время шло, а раны не заживали и становились только глубже. У тети, по крайней мере.

Она много говорила о том, что жизнь изменилась, что надо что-то делать, куда-то ехать, заводить друзей, парней, красиво одеваться. Я слушала, не возражала. У Ларисы был вечер откровений, она должна была выговориться, а, кроме меня, было некому.

Перед тем как ложиться, она вдруг пришла ко мне в спальню и выдала:

– Давай съездим на море, а?

Я уже лежала в кровати.

– Давай эти ее деньги потратим на путевку? Не все, а только часть.

– Ты в своем уме? Она их копила всю жизнь! – я поднялась на локтях, сон как рукой сняло.

– Да мы же не всё, путевки же недорогие! Ну? На самолете полетим, иностранцев увидим. Зачем, в конце концов, мы зубрили этот чертов английский, если даже говорить нам на нем не с кем?

– Лара, давай так. Ты пойдешь спать, а утром мы продолжим: что-то я сегодня устала от твоих идей.

– Ладно, но утром я именно с этого начну – с обсуждения поездки на море. Поняла?

– Поняла. Спокойной ночи, – я отвернулась к стене, пребывая в полнейшем шоке.

Лариса выключила свет в моей комнате и пошла в спальню бабушки. Настроение у нее было приподнятое. Я ее не осуждала: она имела право распоряжаться своей жизнью так, как хотела, вот только взялась она это делать как-то сразу и очень круто. Ехать на море вдвоем, да еще и на бабушкины деньги – это было уже слишком. Я не сомневалась, утром она передумает. Просто сейчас, чтобы успокоиться, она позволила себе помечтать. А мечтать, как нам говорила бабушка, могут только те, у кого есть деньги, а у кого их нет, тем и мечтать не стоит. Я уже засыпала, когда в голову пришла мысль: «Но ведь у нас есть восемьсот тысяч. Это значит, нам уже можно мечтать?».

Примерно в три часа ночи мы проснулись от жуткого грохота. Выпрыгнув из-под одеяла, я выбежала на кухню и включила свет. Все было в порядке. Я повернулась в сторону бабушкиной комнаты, Лариса сидела на кровати, натянув до середины лица одеяло и куда-то в ужасе смотрела. Я зашла к ней, включила свет. Зеркало, которое висело на двери шкафа, каким-то непонятным образом рухнуло на пол и разбилось на мелкие осколки. Мы переглянулись, не говоря ни слова. И без того было ясно, что наши разговоры услышала бабушка и очень конкретно дала нам знать, что ей все это не нравится.

Всю ночь мы молча поднимали осколки, аккуратно, чтобы не порезаться, складывали их в большую коробку, затем пылесосом собрали те, что глазу были не видны. Лариса тихонько плакала. Может, бабушка и умерла, но уходить куда-то, куда в таких случаях отправляются усопшие, по каким-то причинам не хотела. У меня на этот счет были свои мысли: если уж от разговоров о вольной жизни такие последствия, то что будет, когда я в дом приведу Аркадия! Ну уж нет.

Завтракали утром мы почти молча. Тетя была бледной и испуганной. Говорили на какие-то очень сиюминутные темы, типа погоды и вкуса варенья, которым нас угостила соседка. Про событие, которое разбудило нас ночью, мы не упоминали, в комнату бабушки не заглядывали. И вообще вели себя так, словно ничего не случилось.

После завтрака Лариса собралась и ушла к себе. Я не стала уточнять, придет ли она ночевать снова. Ответ был очевиден. Не придет. От этого мне стало грустно и страшно. Очень хотелось позвать Аркадия, но я подумала, что в этом случае на нас может рухнуть крыша.

Наш роман тянул на звание самого странного романа года. Мы продолжали встречаться в библиотеке, это была наша традиция. Садились рядом и занимались каждый своим делом. Он читал и писал, я зубрила лекции и готовилась к семинарам. И каждый раз на этих свиданиях мы пили чай с «нашими кумушками», как звал их Аркадий. Маргарита, Изольда и Анаид всё время приносили к чаю что-то вкусненькое. Особенно мне нравилась стряпня Изольды. Эта маленькая хрупкая женщина, которая провела между книжными полками библиотеки почти всю жизнь, умела готовить так, словно была не архивариусом, а кондитером. Нам с Аркашей очень нравился ее торт «Наполеон». Тонкие слои коржей под толстым слоем заварного крема не теряли своей структуры и приятно хрустели. Иногда мы тоже что-то приносили, но в основном из магазина. Аркадий был скуп, как мне казалось, но воспитан и считал, что мы обязаны угостить наших кумушек минимум раз в неделю чем-то вкусным. Как правило, это были конфеты или зефир в шоколаде.

Я сама не поняла, как наши отношения начались так быстро. Мы три раза сходили на свидания: в библиотеку, в парк, в кафе. Четвертое свидание Аркадий назначил у себя дома. И я, и он понимали, что это значит. От волнения, которое охватило меня в тот день, я не находила себе места. Соседка по комнате, видя мое состояние, даже сбегала на проходную и принесла тонометр, который показал, что пульс у меня сто десять, а давление сто сорок на сто.

– Это все магнитные бури, – сказала Ульяна.

– Да, это именно они, – согласилась я.

Я совершенно не помню, как собиралась на то свидание, но точно помню, что на мне было чистое белье. Я должна была распрощаться с невинностью, и от этого внутри сжималось все. Бабушка никогда не обсуждала со мной интимную часть жизни. Разговоры на подобные темы заходили, но лишь в рамках «вот выйдешь замуж, родишь детей», а о процессе, который предшествовал деторождению, не говорилось ни слова. Не то, чтобы я была совсем дурочка, все же я жила в общежитии, в котором кто-то с кем-то занимался сексом постоянно. Достаточно было выйти в коридор и пройтись не спеша вдоль дверей, чтобы услышать чьи-то ахи-вздохи. Но в нашей с Ульяной комнате ничего подобного пока не случалось, не считая поцелуя с ее братом.

У меня по этому поводу было два страха. Первый – собственно, сам процесс. Я переживала за то, как это пройдет, и будет ли мне больно. Второе и самое главное – я страшно боялась забеременеть. «Принести в подоле», как моя мать, было самым большим страхом, и я даже думала отказать Аркадию в близости, когда он приступит к процессу, но затем решила действовать по обстоятельствам.

Аркаша жил далеко от общежития от его остановки нужно было идти еще минут десять. Дом был старый, с деревянными рамами на окнах. Первые этажи, как водится, были зарешечены. Он встретил меня на остановке, и мы молча шли по разбитому тротуару. Я несколько раз хотела завести разговор о том, что я не готова, но каждый раз сдерживалась. Аркадий жил на втором этаже, окна выходили на пустырь, и в целом открывался неплохой вид на старые тополя и голубятню, которую кто-то соорудил на крыше гаража. На этом прелести жилища заканчивались. Жил он в очень стеснённых условиях. Кровати не было, вместо нее при входе справа у стены лежал высокий матрас. Также в комнате были старый стол с лампой, стул, комод и телевизор на нем. Новыми были только шторы. Я предположила, что их он купил непосредственно к свиданию, потому что складки от долгого лежания в упаковке не разгладились, и ровные квадраты тянулись от пола до потолка. Кухня была очень маленькой, буквально три на три метра, в центре стоял круглый стол, вдоль стены – кухонные шкафы и плита. Шторы тут были такие старые, что уже давно потеряли цвет. Но в целом квартира была убранной, пахло чистящими средствами, где-то под мебелью виднелись влажные разводы. Мне понравилось, что Аркадий готовился к нашей встрече и помыл всё.

– Вот так, собственно, я и живу.

Мне показалось, что он смущается, хотя это было ему не свойственно. Он не стеснялся того, что у него нет средств, что мать его работает уборщицей в доме культуры. Всегда считал деньги и если что-то покупал, то прежде сам себе обосновывал эту трату.

– Это квартира моей тети, она больна и живет у моего двоюродного брата. Они все вывезли, пришлось выкручиваться.

– Так вот почему у тебя нет кровати, – улыбнулась я.

– Да, именно поэтому, зато у меня очень удобный матрас. У меня был выбор: купить кровать и матрас подешевле или просто матрас, но подороже. Я выбрал второе, здоровая спина важнее койки, – он прошел на кухню и открыл духовку, оттуда вырвался горячий воздух и аромат чего-то очень вкусного.

– Ты что-то готовишь? – спросила я так удивленно, что смутила его.

– Ну… да. Надеюсь, ты ешь курятину? – он закрыл духовку. – Будет еще картошка и салат из свежих овощей. Я не то, чтобы кулинар, приготовил то, что умею.

– Звучит аппетитно. Я могу чем-то помочь?

– Нет, иди мой руки, и можно садиться за стол.

В ванной я смотрелась в зеркало и удивлялась сама себе. Весь день я провела в страшном волнении, пришла к выводу, что сегодня ничего не случится, а сейчас почему-то успокоилась. Что такого сделал Аркадий, что я решила этим вечером поставить точку в своей невинной жизни? Неужели меня покорили чистый пол и запеченная курица? Немного же мне понадобилось для того, чтобы сказать парню «да».

Я вернулась на кухню. На столе уже стоял салат, тарелка с сыром и колбасой, два бокала и бутылка красного вина. Аркадий резал курицу, стоя ко мне спиной. В этой маленькой комнате он казался мне еще больше, чем был. Его широкие плечи закрывали почти половину кухонного гарнитура. Он однозначно меня привлекал. Значит, точно «да».

За столом мы говорили об учебе, о том, что район у него хоть и считается неудачным, но зато рядом есть стадион, на котором Аркадию удобно бегать. Я удивлялась тому, какой непринужденной была наша встреча. Первые три свидания были менее комфортными, я несла какую-то чушь, он мне противоречил, и мы никак не могли ни в чем совпасть. А вот сейчас наши разговоры были логичными, я была почти счастлива. От вина голова немного кружилась, взгляд поплыл. Аркадий тоже стал мягче, напряжение улетучилось, и он расслабился. В целом до этой минуты не происходило ничего такого, что напоминало бы свидание. Мы были словно старые знакомые. Но после того, как ужин закончился, он накрыл мою руку своей ладонью.

– Я бы хотел, чтобы сегодня ты осталась у меня. Ты понимаешь, о чем я?

Я кивнула, пульс участился, и в висках застучало. Видимо, мое давление было снова сто сорок на сто, а может, и все сто восемьдесят на сто двадцать.

– Понимаю, – мы поцеловались. Это был не первый наш поцелуй, мы делали это на всех трех свиданиях. – Но я должна тебе кое-что сказать.

– Не надо. Я знаю, – он улыбнулся, – не надо ничего говорить. – Идем в кровать.

– Идем на матрас, ты хотел сказать? – мы засмеялись.

Так в моей жизни появился мужчина, к которому я очень привязалась, и о котором не знал никто, кроме «наших кумушек».

Я много раз думала рассказать о нем Ларисе, но тогда у нас появился бы секрет от бабушки, и этот факт сильно пугал меня. Но, как оказалось, у тети секретов и от меня, и от ее матери было не меньше. Одно желание съездить на море чего стоило.

В тот же день, когда мы с ней расстались, она написала мне сообщение: «Выйди во двор, есть разговор». Я накинула пальто и вышла на ступени, Лариса сидела на лавочке за забором.

– Иди сюда, надо поговорить, – вид у нее был странный.

– Ты почему не заходишь? Ничего не случилось? – я села рядом с ней.

– Нет, не случилось. Есть разговор, не хочу, чтобы мать слышала, – она покосилась на дом.

– Ты что несешь? – я хоть и возмутилась, но догадалась, о чем она.

– Короче, ты же понимаешь, что зеркало рухнуло не просто так? Понимаешь, что мать все еще там, – тетя кивнула в сторону дома, – и ей не нравятся все эти разговоры.

– Понимаю… – я вздохнула, – на самом деле это уже не первый случай.

Лара выпучила глаза.

– Ты шутишь?

Я рассказала обо всех странностях, которые случались с домом. О кошке, которая непонятно откуда взялась и куда пропала, о звуках, раздающихся со стороны потолка, о падающих крышках от кастрюль. Глаза Лары становились все больше и больше.

– Так значит, мамка и правда с нами, – она придвинулась ко мне вплотную и зашептала, – я сегодня навела справки. На Затоне живет женщина, которая общается с усопшими. Вызывает духов, и через нее с ними можно поговорить.

– Ты что такое несешь? Ни с кем я говорить не собираюсь! – я отшатнулась от тети.

– Я тоже не собираюсь, просто вдруг эта медиум знает, как дух выпроводить по-хорошему, чтобы не разозлить.

– Мне кажется, что если бабушка и с нами, то только потому, что любит нас и решила задержаться.

– Думаешь? Может, и так. Сорок дней еще не прошло. Говорят, после сорока дней душа окончательно улетает.

– Давай подождем сорочин, а там посмотрим, – предложила я.

– Ну, что поделать, давай. Уже недолго, всего-то четыре дня.

– Ты останешься у меня ночевать? Очень прошу, останься! – я сложила руки в умоляющем жесте.

– Ладно, но никаких разговоров про море. Давай молча смотреть телевизор. Включим индийское кино, не против?

– Нет, – сказала я. И мы пошли в дом.

В эту минуту в окнах погас свет. Сам по себе. Против индийского кино была бабушка, а может, и против чего-то еще. Например, против Аркадия.