Я не давила на маму, не напоминала ей о том, что жду от нее рассказа о прошлом. Мы плавали в море, загорали на лежаках, пили арбузный фреш с большим количеством льда. Когда официант поставил перед нами стаканы, я скривилась, вспомнив, что в Индии напитки со льдом лучше не пить. Но мама только рассмеялась, когда я сказала ей об этом. Этот день был самым обычным, словно мы знали друг друга всю жизнь, и обсуждать нам было нечего. Мы в целом не отличались от других туристов. Я заметила, что мама в этой стране неплохо адаптировалась. Она бегло говорила на хинди, могла шутить на нем. Когда нам принесли счет, она взглянула на него, сдвинула тонкие брови и что-то сказала официанту. Он возразил, она в ответ чуть не просверлила его взглядом. В итоге нам принесли новый счет, и сумма в нем была значительно меньше.

– Знаешь, как они делают? – сказала мать, когда официант удалился. – Пишут в чеке все, что ты заказываешь, лишнего не приписывают, тут нет подвоха. А вот когда считают количество, тут начинается самое интересное, – она накинула полотенце на плечи, – мы с тобой заказали два арбузных сока, они и написали два. Но у них тут свой особый метод подсчета: один плюс один у индийских официантов равно три. Нам с тобой посчитали еще один фреш, который мы не заказывали.

– Правда? – удивилась я.

– А то! Фреш стоит двести рупий, двести плюс двести – у всех четыреста, а у них тут шестьсот. Так и живут. А если клиент пьет пиво, да много, то сумму в чеке рисуют вообще с потолка, – она делилась этой информацией с гордостью, словно учила меня жизни. И пусть мы скоро улетали, мне было приятно, что она наставляет меня, как правильно вести себя с официантами.

После дня на море мы вернулись в домик, помылись по очереди и засобирались на ужин. И она, и я немного нервничали: впереди был тот самый разговор. К концу этого дня все тайны прошлого моей семьи должны были быть раскрыты.

На закате мы заказали ужин в ресторане, который относился к нашему отелю. Нам принесли рыбу, приготовленную на гриле, с кучей разнообразных гарниров. Сама рыбина красиво лежала на продолговатом блюде, а все свободное место вокруг было завалено овощами, вареным рисом, картошкой фри, зеленью. В качестве вишенки на торте была маленькая свеча, которую поместили в розочку, сделанную из кожуры помидора. Все это придало ужину некоторую торжественность.

Мы болтали обо всем на свете, кроме темы, ради которой затеяли этот ужин. Говорили о сезонности на пляжах Гоа, о том, когда тут лучше всего отдыхать. Мама рассказала, что в первые месяцы страшно боялась туалетов, что каждый поход туда был для нее пыткой. Я тут же поведала, как чуть не умерла в одном из них, когда ехала в Маргао. Она посмеялась.

Я смотрела и думала, зачем нам весь этот бесполезный треп на темы, которые ни для нее, ни для меня важными не были. Мы не виделись всю жизнь, нам надо было обсудить огромный пласт времени, но вместо этого мы болтали о каких-то пустяках. Но, надо признать, через эти ничего не значащие беседы я узнавала мать лучше. Оказалось, она не любит арахис и лук, боится пауков, склонна к мигреням. Думаю, что и она меня изучала. Каждая из нас сейчас спешно пыталась наверстать упущенное, преодолеть дистанцию, как можно скорее узнать другую. Впереди был непростой разговор, и мы, каждая по-своему, к нему готовились. Беседовать на сложные темы с человеком, которого хоть немного знаешь, всегда проще, чем с незнакомцем. Так я думала.

Мы доели рыбу, из гарниров попробовали только рис и овощи. Жареная картошка осталась нетронутой, свечка внутри розы из помидора уже догорала, а вместе с ней догорал и световой день. Пляж погружался во тьму после невероятного заката, на красоту которого вышли посмотреть сотни туристов и местных жителей. Все они стояли и провожали солнце, которое, прежде чем скрыться в море, одарило всех таким невероятным представлением, что я на время забыла обо всем. И просто смотрела на то, как обычные облака окрашиваются сначала в оранжевый, потом в золотой, а перед тем, как солнце скроется – в алый. Мама видела эти закаты каждый день много лет и вместо горизонта сейчас смотрела на меня. Ей было приятно, что я не могу оторвать глаз от этой красоты.

– К этому невозможно привыкнуть, – негромко сказала она. – Каждый день закат разный. Но в это время года особенно красиво. Столько красного и золотого не бывает летом. Только сейчас.

К нашему столу подошел официант и убрал со стола рыбу и грязные тарелки. Я обратила внимание, что те, кто уже закончил трапезу, брали свои бокалы и шли ближе к морю. Там, на границе воды и суши, выставили маленькие столики, на которых горели свечки. Люди продолжали вечер под шум волн с закусками и алкоголем.

– Катя, ты пьешь вино? – вдруг спросила мама.

– Да, но редко. А что? – я взяла со стола ароматную влажную салфетку, которую принес официант, и стала вытирать руки.

– Я думаю, что пара бокалов поможет нам обсудить все то, что мы собираемся. Как считаешь?

– Думаю, что с радостью с тобой выпью… мама, – я заметила, что каждый раз перед этим словом делала паузу, словно не решалась его произнести.

– Вообще-то я пью крайне редко, можно сказать, не пью, но сегодня надо, – она улыбнулась и позвала официанта. – Попросим индийское вино? Оно недорогое.

На смеси хинди и английского мать сделала заказ. На что официант предложил нам перейти за столик к морю, чтобы тем, кто ждет своей очереди, достался наш стол для ужина. Мы согласились, взяли сумочки и, ступая по прохладному песку, пошли к самому дальнему столику, чтобы нам никто не мешал. Оказалось, что смотреть на ночное море не менее увлекательно, чем на дневное. Когда глаза привыкли к темноте, взору предстала удивительной красоты картина: черная вода, в которой отражался лунный свет. Звезды горели так ярко, словно мы находились в планетарии.

Официант поставил на стол ведро со льдом, из которого торчала бутылка, налил нам по бокалу, пожелал хорошего вечера и ушел.

– Я просила лишь два бокала, а он принес бутылку, – заметила мама. – Но, может, так даже и лучше. Что бы ты хотела знать, Котенок? – она сделала глоток вина и поморщилась, словно пожалела о том, что заказала его.

– Все, – сказала я и тоже отпила.

Мать какое-то время смотрела на волны, словно упорядочивая в голове все то, что собиралась сказать. Я ее не торопила, впереди была вся ночь, а может, и жизнь. Спешить было некуда. Я поудобнее расположилась на низком стуле и приготовилась слушать. Мама начала рассказывать:

– Я всегда ненавидела твою бабушку, а она всегда ненавидела меня. От одной мысли о ней у меня до сих пор вот тут, – она положила руку на грудь, – все клокочет. Никакие практики Виджая не помогли мне простить ее и принять все то, что она сделала. А началась наша ненависть друг к другу очень давно, – она взяла паузу, вздохнула, сделала глоток вина, снова поморщилась и продолжила:

– Я, мама и папа жили счастливо, у нас была самая обычная семья. Отец работал на автотранспортном предприятии, ремонтировал автобусы, мама трудилась учителем в школе, где и познакомилась с твоей бабкой, и они стали подругами. Зинаида часто приходила к нам в гости, у нее никогда никого не было: ни друзей, ни подруг, ни, тем более, ухажеров. Единственным человеком в ее жизни была моя мама. У них с отцом даже часто возникали ссоры на этой почве. Он никак не мог понять, почему пять дней в неделю Зина к нам ходит, словно ей больше пойти некуда. Мама говорила: «Тебе что, жалко? Видишь, какая она одинокая». Со временем маму позвали работать в отдел образования. Можно сказать, это было повышение. Тогда, помню, дома устроили посиделки, Зина тоже пришла. Ни с кем, кроме отца и матери, она не общалась. А еще она всегда приходила раньше всех и уходила позже всех.

– А ты как к этому относилась? – спросила я, чтобы дать понять, что я слушаю ее внимательно.

– Мне тогда было восемь лет, я многого не понимала. Сначала я ее стеснялась, а потом привыкла. Она ко мне никак не относилась, не пыталась со мной играть, не заискивала. Вела себя так, словно меня нет. Задавала какие-то дежурные вопросы, получала такие же дежурные ответы, и на этом наше общение заканчивалось. Но помню, что однажды Зина пришла ко мне на день рождения. Кроме отца и матери – ни одного взрослого, только она. Я страшно удивилась, даже спросила ее: «Что ты тут делаешь?» – за что вечером получила нагоняй от родителей. Мне сказали, что нельзя так разговаривать со взрослыми.

Это был первый момент, который заставил меня пристальнее следить за Зинаидой. Она была серой мышью, как бы сейчас сказали, какая-то все время безликая. Они в то время были молодыми, денег было мало, но и мама, и ее подруги старались как-то одеваться понаряднее, что-то шили, брали вещи в долг на рынке. А Зина все время была в одном и том же. У нее было пять-шесть вещей, не больше, которые она между собой комбинировала: блузка, сарафан, юбка, блузка с бантом, жилетка и кофточка на пуговицах. Она все это и носила всю жизнь, – мать поморщилась, воспоминания давались ей непросто. – Но однажды – это был Новый год, отмечали мы его вчетвером: я с родителями и Зина – она пришла в каком-то нарядном платье. И как же удивилась моя мама, когда открыла ей дверь в бигудях и халате! Оказалось, что и сама она купила точно такое же для Нового года. Тогда эту историю обернули в шутку. Мама хотела надеть что-то другое, но Зина настояла, чтобы она этого не делала. Есть даже фотография, ее сделала я. За столом сидят папа и мама с Зинаидой в одинаковых платьях, на матери оно смотрелось лучше.

Мать выудила из ведра кусочек льда и стала растирать его между ладоней. В этот момент я подумала, что они у нее вспотели. Такое часто случалось со мной, когда я волновалась. Это сходство мне очень польстило.

– В общем, однажды мама уехала на курсы повышения квалификации или что-то подобное. Ее не было, может быть, неделю. Но все это время Зинаида ходила к нам в гости каждый день. А самое удивительное, что меня это не волновало. Она была как кошка, которых я никогда не любила, но которые всегда у нас жили – я к ним привыкала и не обращала внимания. Так и с Зиной. Ну, есть и есть. Она готовила нам с отцом еду, убирала. Мама звонила каждый день, тогда мобильных еще не было, и я рассказывала ей, как наши дела, сообщала, что Зина опять приходила. Мама все время удивлялась. «Надо же, – говорила она, – как удобно. Есть кому за вами присмотреть». Ну а дальше, Котёнок, ты, наверное, понимаешь, что случилось.

Мама так неожиданно ко мне обратилась, что я вздрогнула.

– Она увела твоего отца из семьи? – предположила я.

– Да, именно так. Однажды у нас заболел физрук. Думаю, он просто запил, как это часто с ним случалось, и нас всех отправили домой. Я поднялась в квартиру, открыла ключом дверь и увидела, что отец и Зина… – она бросила в темноту то, что осталось от кусочка льда, – они были вместе.

– Да уж, – выдала я.

– Они долго пытались мне объяснить, что в том, что они делали, нет ничего страшного, что такое бывает. Предложили мне тут же поехать в магазин и выбрать все, что я захочу, при условии, что буду молчать и никому не скажу. Я была хитрая. Я сделала вид, что согласилась. Мне тогда купили куртку, велосипед и новый школьный рюкзак. До приезда матери Зинаида больше не появлялась. И вот, когда мама приехала, я рассказала ей все, что видела, и все, что слышала. За столом, при отце. Дождалась, когда он приедет с работы, мы сядем ужинать, и все выложила.

– И что было дальше?

Мой бокал опустел, к своему мать больше не притрагивалась.

– Всю ночь они ругались, кричали друг на друга. Мама позвонила Зинаиде, та решила приехать, чтобы сказать, что я все выдумала. Но мать верила мне, а не им. В итоге под утро она собрала вещи, разбудила меня и сказала, что мы уезжаем. Я спросила, куда, но она не ответила. Она взяла ключи от машины отца. Он в это время спал или его не было, я уже не помню. В общем, мы сели и поехали, мама плакала. У нее были права, как я позже узнала, но водить она боялась. Такое бывает. Но именно в то утро она решила, что должна сесть за руль. Мы выехали из города, там мама подумала, что самое страшное позади, что впереди ровная дорога, и можно прибавить скорость. На повороте она не справилась с управлением, и мы влетели в остановку, – мать закрыла глаза и опустила голову. Я хотела было взять ее за руку, но она жестом попросила этого не делать.

– Я не пострадала вообще, ни одной царапины. Мама меня пристегнула, а сама почему-то не стала. Она была жива, когда приехала скорая: лежала на руле, плакала и хотела что-то сказать. А я все никак не могла понять, что, и все время кричала: «Говори разборчиво, говори разборчиво!» Господи, какая я дура была. Мама умерла по дороге в больницу.

Глаза матери стали влажными, она посмотрела на меня.

– Ну что, как тебе начало? – она улыбнулась сквозь слезы.

– Ужасно, – выдавила я из себя, – если не хочешь, не продолжай…

– Да нет уж, раз начала, закончу. Самое страшное рассказала, – мать пригубила вина и опять поморщилась. И тут я заметила, что она не пьет, только делает вид.

– Не прошло и месяца, как Зина и папа решили жить вместе. Эту новость я восприняла как предательство. Ее не было на похоронах, не было после, но, оказывается, она никуда не пропала. Все это время они с отцом искали дом, где хотели поселиться, наша квартира была съемной. Въехать к нам она не осмелилась. Маму любил и уважал весь двор. Зинаида бы не смогла там жить. Все знали, из-за кого погибла мама. Переезд в этот дом и жизнь с ними стала для меня пыткой. Я знаю, что Зина пыталась сделать так, чтобы меня забрали какие-то дальние родственники, но отец настоял, чтобы я жила с ними. Лучше бы меня отдали… – мать замолкла, а затем начала оглядываться. – Схожу-ка я в туалет и заодно дух переведу.

Она нащупала ногой шлепки, надела их и пошла в сторону кафе, а я сидела и переваривала все, что услышала. Часть этой истории мне была известна. Далее, как я помнила со слов Лизы, будет рассказ про то, как мать и Зинаида воевали. В целом все сходилось: бабушка и правда носила всю жизнь одни и те же вещи, не имела ни друзей, ни подруг. Мужчин, как я знала, в ее жизни после смерти дедушки не было. Мама не врала, да и зачем ей было делать это?

– Попросила тебе фруктовую корзину, – мама села на место, – сказала, чтобы побольше ананаса порезали. Ты же ешь ананасы?

– Да, ем… – на автомате ответила я. Мне не терпелось услышать продолжение.

– В общем, дальше у нас началось кошмарное существование, какого и врагу не пожелаешь. Мы с Зинаидой дрались не на жизнь, а на смерть, – выдала мать, словно этой фразой старалась заменить большую часть истории. Но меня это не устраивало. Я хотела знать все.

– А из-за чего… мама?

– А из-за того, что я решила посвятить свою жизнь тому, чтобы отомстить ей. Я думала, чем хуже ей будет, тем лучше будет мне. Я начала сводить ее с ума. Зина была очень ревнивой. И то, что мой отец изменил моей матери с ней, серой мышью, подкрепляло ее уверенность, что у него могут быть и другие женщины. Я этим пользовалась. Однажды купила в магазине какие-то ядреные женские духи и стала брызгать ими одежду отца. Она с ума сходила, истерила, орала. Я думала, что настанет день, когда я доведу ее до такого состояния, что Зина вышвырнет отца, и мы с ним будем жить вдвоем. У моей одноклассницы были длинные светлые волосы. Я однажды украла ее щетку для волос, месяц вытаскивала оттуда по волосинке и подкладывала то в машину, то на пальто отца.

Эта пытка длилась больше года, я доводила Зину до истерик не меньше трех раз в неделю. Однажды вырезала из журнала буквы, как это делают в кино, и слепила записку: «Ваш муж вам изменяет». Отправила ее почтой, все как положено. Конверт сбрызнула теми самыми духами. Но все, чего я добилась – это того, что отец стал реже бывать дома и чаще выпивать. Меня она в тот период особо не трогала. Я вела себя, словно я не при делах.

– И чем все это закончилось? – тут официант принес большую тарелку фруктов, где было много порезанного ананаса, его аромат тут же начал приятно щекотать нос.

– Ешь фрукты, дома такого нет, – скомандовала мать и продолжила: – Кончилось все это тем, что я попалась. Все шло к тому, что мачеха скоро должна была оказаться в дурдоме. Но однажды я прокололась. Купила помаду и стала оставлять следы губ на одежде отца. Это имело эффект разорвавшейся бомбы. Помню, что тогда она первый раз ударила папу, залепила ему пощечину. Он, как ни отпирался, не мог ей доказать, что не понимает, откуда помада на воротнике рубашки.

Я жевала ананас, сладкий сок стекал по подбородку. Мать достала из рюкзака платочек и протянула мне. Этот жест заботы снова теплом отозвался внутри меня.

– В общем, недели две я целовала его одежду, а однажды… – она улыбнулась куда-то в сторону, – забыла смыть помаду, Зина увидела и все поняла. Ужас, что началось. Она схватила какой-то шнур и стала бить меня так, что я чуть не умерла от болевого шока. Каждый удар обжигал меня так сильно, что я кричала. Вся улица слышала, что меня бьют, а потом, когда я выбежала из дома – и видела. Но никто не пришел мне на помощь. После того как она выпустила злость, она помчалась в мою комнату наводить обыск. Нашлись и духи, и журнал с вырезанными буквами, и щётка с волосами одноклассницы, и помада. Зина выбежала в огород продолжить избиение, но не осмелилась. Я валялась в кустах картошки и даже встать не могла.

От этого рассказа у меня все тело покрылось мурашками, я словно слушала не про свою бабушку, а про какого-то другого человека. Не про уважаемую женщину, которая посвятила жизнь педагогике, а про монстра, способного избить ребенка до полусмерти.

– А что сделал дедушка, твой папа? – спросила я. Хоть фрукты и выглядели вкусно, но аппетит у меня пропал окончательно.

– А это был второй удар в тот день. Он не сделал ничего. Вообще! Выслушал ее, посмотрел на духи, журнал и прочее и сказал мне: «Сама виновата». Вот и вся его реакция, – она снова помочила губы в бокале с вином.

– Но почему он тогда не ушёл от нее? – негодовала я. В эту минуту я ненавидела бабушку так же, как моя мама.

– Я думаю, что в тот момент он уже понимал, что совершил ошибку. Смирился со всем и топил свою боль в алкоголе – сначала по выходным, а потом почти каждый день.

– И как вы жили дальше?

К нам подошел официант – проверить, есть ли у нас вино. Убедившись, что бутылка полная, улыбнулся и растворился в темноте.

– Не поверишь, но неплохо. Той взбучки мне хватило надолго, я перестала мучить твою бабку, а она меня. Мы вынужденно существовали под одной крышей. И она, и я ждали, когда я закончу школу и навсегда покину дом. Возможно, я бы продолжила войну, но тут Зина забеременела, и я решила, что издеваться над женщиной в положении – это ненормально. И даже попыталась наладить отношения, но складывались они плохо. Как выяснилось, у твоей бабки был еще один повод меня ненавидеть…

Мама взяла шпажку, воткнула ее в сочный кусок ананаса и начала жевать, затем проделала это еще раз. Я не спешила задавать вопросы, ждала.

– В общем, как оказалось, за то время, что я пытала ее ревностью к отцу, она на нервной почве перенесла выкидыш, – мама пожала плечами, словно признавала свою вину.

– А как ты об этом узнала? – я достала бутылку и подлила вина себе и ей, хотя ее бокал был еще полон, а мой опустел только наполовину.

– Лиза сообщила. У нее жизнь, надо сказать, сильно изменилась с нашим переездом. То она от скуки помирала, а тут с утра до ночи страсти перед окнами. Она в какой-то момент даже перестала стесняться, перестроила веранду так, чтобы все лучше было видно, и сидела там с утра до ночи со своими семечками. Ну, и как-то постепенно влилась в историю и стала частью нашей жизни. Она до сих пор пялится на дом?

– Ага, – подтвердила я, – она первая увидела Иосифа. А еще, когда он меня за грудки хватал, пробила ему голову банкой кукурузы.

– Да ты что! – мать засмеялась. – Так ему и надо!

– И что было дальше, мама? – мне было приятно, что я ее развеселила и позволила отвлечься, но пришло время продолжить рассказ.

– Когда родилась Лариска, в нашем доме наконец-то наметилось перемирие. Она была такая смешная, такая хорошенькая, я ее обожала. Вот вроде должна была ненавидеть, а не могла. Смотрела в эти ее глазищи и умирала от любви к ней. И она ко мне тянулась. Мы с ней не расставались, я ее сажала в коляску и возила по всей улице. Все мои подружки ее обожали. Зина сначала переживала, что я могу с Ларкой что-то сделать, но увидела, что я люблю ее, и со временем успокоилась. Я учила Ларку и ходить, и писать, и считать. Зина стала завучем, уважаемым человеком, меня заставляла учить язык. Тебя тоже? – спросила мать и тронула меня за руку.

– Еще как! – поддержала я. – Я таблицу неправильных глаголов знаю лучше, чем все англичане вместе взятые.

– Вот и я так же. Но на меня она не давила, я к языкам способная была, да и до сих пор остаюсь, – она оглянулась назад, словно кого-то искала, – тут, например, их язык за год почти выучила. Иногда придуриваюсь, что не понимаю, и слушаю, что они говорят про меня или вообще про кого-то. Смешные они, но добрые. Ничего злого не говорят.

– Значит, Лариса вас помирила? – я снова вернула мать к рассказу.

– Помирила. Ларка за мной везде бегала как хвостик. Училась она плохо, прямо тяжело. Но мы ей помогали: и я, и Зина, каждая по-своему. Между нами по-прежнему пролегала бездна ненависти, но Ларка была мостиком. Сейчас вспоминаю – и даже увидеть хочется. Но как подумаю, что она сделала, – мама нервно заерзала на стуле.

– Что она сделала? – вопрос прозвучал прямо, мне даже показалось, что этим я сбила ее с нужного настроя.

– В глубине души я всегда ненавидела твою бабку и не скрывала этого. Она меня тоже. Много лет эта ненависть жила где-то далеко. Но однажды я дала ей выход, – мать обмакнула губы в вино, облизала их и продолжила: – К тому моменту, как я закончила школу, а закончила я ее с отличием, не посрамив мачеху-завуча, отец уже спился. Каждый день они ругались из-за его пьянства. Все эти годы он жил, как бог на душу положит. Прогнулся под Зину и делал все, как она ему указывала. Из красивого, статного мужчины превратился в сгорбившегося алкоголика, который потерял интерес к жизни. Я его любила, и он меня тоже. Часто он встречал меня у школы, мы шли в магазин, где он вечно был должен из-за частых визитов за водкой. Отец брал мне мороженое или конфеты, и мы сидели где-нибудь в кустах и ели. Болтали обо всем и ни о чем. Про маму он не говорил, но я знала, что он скучает и так себя и не простил.

Перед самым выпускным они с Зиной поругались: она опять его пилила за долги. И вдруг он ей возьми и скажи: «Ты испортила мне жизнь, увела из семьи, а теперь в чем-то обвиняешь». Я опешила, но внутри обрадовалась. Оказывается, отец все эти годы думал то же, что и я, да и вообще – все так думали! И вдруг она его ударила! Подошла и влепила ему пощечину. Я бросилась заступаться, а она мне говорит: «Не лезь не в свое дело, а то выброшу и тебя, и его». И тут я поняла, что никакого мира между нами никогда не будет. И мы снова перестали разговаривать. На выпускном мне как лучшей ученице и падчерице завуча дали слово. Я взяла микрофон и произнесла речь, которая навсегда сделала нас врагами!

Рядом со столом снова появился официант. Он задул почти догоревшую свечку, затем выудил ее остатки из банки-подсвечника, поставил туда новую и поджег. Мир вокруг стола стал ярче, я увидела, что мама нервничает: в ее исповеди мы приближались к тому моменту, когда в ее жизни появилась я.

– И что было в той речи? – я занесла руку над свечой и стала опускать ниже, пока не стало больно, я почему-то с детства любила так делать.

– Я взяла микрофон, поблагодарила всех учителей за то, что дали нам знания. Говорила всю эту банальную чушь про то, что мы будем все скучать по школе. Зина сидела в первом ряду и кивала, как и все остальные учителя, но затем я сказала примерно следующее: «Только Зинаиде Павловне я не говорю спасибо. Эта женщина переспала с моим отцом, когда он еще был женат на моей маме. А потом моя мама погибла в аварии, уезжая от отца, когда узнала, что он спит с ее лучшей подругой! Мама, я верю, ты на небесах и все видишь. Знай: и я, и папа по тебе скучаем и никогда не забудем, что в твоей смерти виновата Зинаида Павловна. Спасибо».

От этой речи я покрылась мурашками с головы до ног. Для бабушки репутация в коллективе и среди учеников была наиважнейшей вещью в жизни. Ничем она так не дорожила, как уважением коллег-учителей и выпускников, которые всегда ее поздравляли со всеми праздниками, даже много лет спустя после того, как покинули школьные стены. Она тщательно следила за тем, чтобы ее имя не было опозорено, чтобы про нее не говорили дурного слова. Даже я была вынуждена быть идеальной ученицей, чтобы своим поведением или успеваемостью не отбросить тень на бабушкину репутацию. Теперь я поняла, откуда была эта паранойя.

– Это был удар по самому больному, – сказала я. – Бабушка такого не прощала.

– Это да. Тогда я под звук своих шагов спустилась в зал, физрук схватил микрофон и начал что-то нести. Позже заиграла музыка, выпускной продолжился, а я пошла домой собирать вещи. Я уже знала, что переезжаю.

– А куда ты переезжала?

– Я тогда познакомилась с Вовой, он учился на филфаке на втором курсе, снимал комнату в коммуналке. Мы договорились, что я перееду к нему сразу после окончания школы. Мне исполнилось восемнадцать, никто бы не смог меня остановить.

– Вова – этой мой отец? – зачем-то спросила я, хотя и так знала: в моем свидетельстве о рождении было написано «Екатерина Владимировна».

– Да, можно и так сказать, – скривилась мать, видимо, между ней и Вовой не все было так гладко. – Когда я пришла домой собирать вещи, то Зина была там. Я испугалась, подумала, что будет скандал, но она была на удивление спокойна. Только глаза заплаканные. Она мне вдруг говорит: «Я всегда хотела сына, даже имя ему придумала – Артем. И он у меня должен был родиться, но беременность оказалась замершей. Доктор тогда сказал, что это на нервной почве. Не буду тебе говорить, что я пережила. Единственное, что я спросила – мальчик у меня был или девочка. Он сказал – мальчик. Так вот, Надежда, это ты его убила. Убила моего сына. Убила всеми этими издевательствами надо мной, всеми этими записками, чьими-то волосами, помадой. А сегодня ты убила мою репутацию. Хорошо, что ты отсюда уезжаешь. Но пока ты не ушла, я хотела бы тебе сказать вот что: я не забыла ничего и не забуду. Знай, что однажды наступит день, когда ты будешь плакать кровью и молить о пощаде. Будешь ползать у меня в ногах, а я переступлю через тебя и сделаю все, чтобы ты до конца дней своих корчилась в этих муках!»

– Господи, – только и смогла произнести я.

Уже было понятно, что слова бабушки не были пустым звуком, она исполнила свой план буквально, а мстила она через меня.

– Мама, если ты не хочешь говорить дальше, давай не будем, – я взяла ее за руку, – для одного дня достаточно.

– Когда умер отец, я училась на первом курсе, – без лишних слов продолжила мать. – И тут началось самое интересное. Оказалось, что он и Зинаида не были расписаны. Более того, он не был вписан в свидетельство о рождении Ларисы. В момент, когда она родилась, у них, как выяснилось, был очередной скандал, и твоя бабка импульсивно поставила прочерк в графе «отец». Почему они позже не оформили документы как надо, я не знаю, но так вышло, что единственным наследником стала я. Более того, отец понимал, что если не позаботится заранее, то мне ничего не достанется после его смерти. И он оставил завещание, в котором указал только меня. А еще он написал письма родственникам и Зинаиде, в которых говорилось, что дом – мой. Ох, как ее корёжило, когда она приехала ко мне «решать вопрос с наследством». Пела она совсем по-другому, но я ее не слушала. Сказала, что дом мой, и точка. Если бы не Лариска, я бы ее вышвырнула оттуда.

– А с Ларой ты тоже перестала общаться? – я вдруг вспомнила про тетю.

– Нет, ты что, мы встречались. Она приезжала в гости, иногда с позволения матери, иногда тайком. Даже частенько говорила, что хочет с нами жить. Вове она тоже нравилась. Ей я первой сказала, что беременна, – тут мать посмотрела на меня, мы добрались до кульминации.

– И что было потом, мама?

– Мы с Вовой подумали, что нам надо уехать куда-то, начать новую жизнь. Решили, что возьмем академический отпуск, отправимся в какой-нибудь большой город, подальше от проблем. Беременность протекала тяжело, я все время лежала, мне помогала только Лариса. А когда ты родилась… – мать смахнула слезу.

– Мама, перестань, не надо дальше. Я вижу, как тебе больно, – я отодвинула свечу, взяла ее за руку.

– Нет, нет, – она улыбнулась, – давай лучше закончим сегодня, а завтра начнем жизнь с чистого листа. В общем, Лариска тебя обожала, как когда-то я ее. И вот, когда тебе был месяц, может, побольше, мы решили, что уедем. Стали собираться. Лариска все это заметила и, видимо, проболталась Зине, – мать снова вытерла слезу, но голос ее при этом звучал ровно.

– И что она сделала? Забрала меня у вас?

– У Вовы был сосед по коммуналке, мутный тип. Имя не помню, фамилия была Бояринов, он торговал какими-то запрещенными веществами. Не знаю точно, чем, но к нему все время шли сомнительные люди. Я не общалась с ними и Вове не разрешала. Но как-то этот Бояринов пришел к нам в гости, они о чем-то шептались с Вовой. Как позже выяснилось, он просил его спрятать у себя какой-то сверток. Вова не хотел, но согласился. Я об этом не знала, а вот Лариса подслушала.

– И что? Неужели она об этом рассказала бабушке?

– В ночь перед отъездом к нам нагрянула полиция и нашла то, что искала. Нас арестовали по статье «Хранение с целью сбыта». И я, и Вова угодили за решетку, – мать взяла бокал, который так и оставался почти полным, сделала большой глоток, поморщилась и продолжила: – На суде мы, естественно, от всего отказывались, вину не признавали. Но свидетели показали, что мы и правда распространяли…

– Какие свидетели? – удивилась я.

– Зинаида Павловна, Лариска и соседка Лиза, – с этими словами мать допила остатки вина, громко выдохнула, – не пила лет десять, но видишь, не сдержалась! Ух…

– Лиза? – я очень удивилась.

– Ага, Лиза… – мама тяжело вздохнула.

– Ничего не понимаю. Если она вместе с бабушкой засадила вас в тюрьму, то зачем она мне все это время помогала тебя искать?

– Думаю, ее замучила совесть, – предположила мать. – Она еще тогда пыталась все исправить: после суда ходила в полицию, заявила, что оговорила нас, что все это неправда. Но ей там объяснили, что если так, то это дача ложных показаний, и за это могут дать срок. Лиза после этого успокоилась, – мама откинулась на спинку кресла и смотрела на меня.

– Лиза могла бы все сразу рассказать, столько бы времени мне сэкономила, – я начинала злиться на соседку.

– Ну вот и спросим у нее, когда домой вернемся.

Она стала вытирать слезы. А я сидела, словно громом пораженная, и не могла пошевелиться. Вот почему все были против того, чтобы я искала мать. Вот из-за чего Лариса сбежала в другую страну.

– А что они тебе сказали, когда ты вышла из тюрьмы и приехала за мной?

Мама в этот момент уже стояла и смотрела вдаль.

– Что если я не хочу снова оказаться там, откуда вернулась, лучше мне к ним не приходить и про тебя забыть. Еще просили переписать дом на них, и я даже согласилась. Но потом мы с подружкой уехали, все как-то закрутилось. Словом, было не до документов.

– И ты думаешь, что они правда могли бы тебе что-то подбросить? – я подошла к маме и заглянула ей в глаза.

– Лиза уверяла, что моя мачеха и Лариса сказали ей, будто нашли кое-что запрещенное и планировали все провернуть, если я к ним еще раз приеду. Вот я и сдалась. А теперь ты тут, и я не знаю, как мы будем жить дальше.

Из моих глаз полились слезы, я бросилась на шею матери и стала говорить, что жить мы будем лучше всех, что теперь нам никто не помешает. Убеждала, что и я, и она еще молоды, что впереди много времени, что теперь мы заживем всем на зависть. Ее руки висели вдоль тела, словно сил у нее больше не осталось. На все мои причитания она говорила: «Ага», «Все так», «Заживем, Котенок».

Мы расплатились по счету и пошли в домик. Мама долго умывалась в ванной. Я слышала, что она всхлипывала, но когда вышла в номер, вид у нее был спокойный.

– Катя, я знаю, что надо было раньше тебя найти, раньше все рассказать, – она села на кровать, где я лежала, – но ты меня тоже пойми. Я так устала жить прошлым. В какой-то момент, когда Виджай и его братья и сестры предложили мне начать жизнь сначала, я согласилась. Я, можно сказать, сдалась. Ни сил, ни денег, ни возможностей у меня не было. Я знаю, что поступила подло, но я надеюсь, когда-нибудь ты меня поймешь и простишь.

– Мама! – меня снова захлестнули эмоции, я села с ней рядом и обняла. – Тебе не за что просить прощения. Слышишь? Но если тебе от этого станет легче, то знай, я тебя простила. Ты поняла меня? Я тебя простила!

Мать сжала губы и заплакала. И я вместе с ней.

Остаток ночи мы проговорили. Я рассказала маме, как получила куклу, как с этого момента стала искать ее, про нашу жизнь с бабушкой, про Ларисин бизнес, про то, что она все еще не замужем. Когда речь зашла о тете, мама особенно оживилась, задавала вопросы. Я открыла телефон, показала ей фотографии Лары. Мать смотрела очень внимательно, увеличивала изображение, кивала головой, улыбалась. Я видела – несмотря ни на что, она любит сестру и скучает по ней. Также мать узнала и про то, как я нашла отца. Тут она занервничала, но когда узнала, что я ему так и не открылась, успокоилась. Сказала, что она его так и не простила за то, что он тогда решил помочь соседу. Мама аккуратно спросила про личную жизнь, и я рассказала про Аркадия. А когда я сообщила ей, что бросила его из-за того, что от него беременна другая, очень удивилась.

– А по твоим рассказам я подумала, что он порядочный, – мы лежали лицом друг к другу и болтали, как подруги, – а он тебе изменил.

– Ну, если честно, то он не изменял. Она забеременела до его знакомства со мной, а узнал он об этом уже после того, как мы начали встречаться.

– И ты его бросила? – мама так удивилась, что я на секунду подумала, что она на его стороне. – Если он хороший парень, надо было подумать. Каждый может ошибаться, у каждого есть прошлое, у него оно такое…

– Возможно, но теперь уже неважно, – вздохнула я.

Затем я рассказала про Санджея, про то, как он некрасиво себя повел, про Ольгу, за которой ухаживала, думая, что она моя мать. Мама только и могла, что вздыхать в этой части моего рассказа. Мне было приятно, что она мною восхищается, что ее впечатляют мои приключения. Я, конечно, совершила много ошибок, но все же смогла ее найти. И это было главное.

– А еще, мама, мы теперь с тобой должны Лариске много-много денег, – улыбнулась я.

– Как это? За что? – она подняла голову от подушки.

– Я все это время искала тебя на ее деньги. Бабушка оставила ей их в наследство, а я на них сюда полетела, – мы засмеялись.

– Мы все ей отдадим, – сказала мать. – Если, конечно, Лара найдет в себе силы к нам приехать, – она села повыше, чтобы было удобнее смотреть на меня. – Я ее простила давно. Я знаю, что это все Зинаида придумала, а Лара – она глупенькая: как ей сказали, так она и сделала.

– Мама, давай ей напишем? Она меня везде заблокировала, кроме ВК. Там она мне один или два раза ответила.

– Не надо, давай в другой раз. И Лизе тоже говорить не будем, чтобы ее удар не хватил на старости лет, – мать смотрела в темноту.

Комната освещалась лишь лампочкой с террасы.

– Как скажешь, мама, как скажешь… – я тоже села повыше. – Но нам надо решить, как дальше жить. Ты же вернешься со мной в Россию? У меня теперь новый большой дом, вернее, у нас. Он же принадлежит тебе, – при этих словах она улыбнулась.

– Да, наверное, надо ехать, хватит скитаться по миру. Раз у меня теперь есть и дочь, и дом, надо возвращаться.

– Завтра я попрошу Игоря, ты же помнишь Игоря? – мама кивнула. – Он купит нам билеты, и мы улетим. Тут красиво, но я хочу домой, – я зевнула. – Как хорошо, что мы поговорили сегодня и все друг другу рассказали, – я снова улеглась на подушку. – Теперь у нас нет никаких тайн. Ты же все мне рассказала? – я посмотрела на мать, она словно призадумалась, но затем повернулась ко мне, погладила по волосам и кивнула.

– Наверное… Давай спать.

Она легла ко мне спиной, я обняла ее, прижала к себе. От мамы исходил необычный, новый для меня запах. Я подумала, что теперь это будет мой самый любимый аромат – аромат мамочки. Точно не могу сказать, но, по-моему, я уснула первой. Впервые за много дней я засыпала абсолютно счастливой.

Когда я открыла глаза, мамы рядом не было. Я покосилась на дверь, за которой была ванная, там была тишина. Я вскочила, сон улетучился моментально. Сумка, стоявшая в углу комнаты, исчезла. Я в панике распахнула дверь и замерла на месте. За столом на террасе моего домика сидели мать, Виджай и Иосиф.

– Котенок, ты прости меня, но я решила остаться в Гоа, – очень четко и внятно произнесла мать. – Не обижайся.

Она начала приводить какие-то доводы, говорить, что не хочет уезжать отсюда, что она нашла себя тут, что в России у нее нет будущего. Шум в ушах поднялся такой, что заглушал и ее слова, и шум моря. В чувство меня смог привести только Иосиф.

– Катя, вы тоже можете остаться тут, мы вам будем ра…

– Заткнись, урод, – прошипела я. – Убирайтесь все отсюда! Прямо сейчас. И своего душевнобольного забирайте!

– Это вы обо мне? – Виджай Джалал удивленно поднял бровь.

– Именно! – рявкнула я, зашла в номер и захлопнула дверь.

Снаружи послышались голоса. Мать и ее братья говорили полушёпотом, они ее в чем-то убеждали, она возражала, но в конце концов они там до чего-то договорились. Послышался звук двигающейся мебели, от их шагов мой плетеный домик зашатался.

– Котенок, – раздался голос матери, – ты знаешь, где меня искать. Я всегда тебе рада, но пойми, я не могу поехать с тобой, – она помолчала какое-то время. – Пошли с нами, если хочешь. Можем вместе жить в особняке за забором, рядом с Виджаем. Продадим наш дом в России, и на эти деньги нам построят самый большой…

– Уходи! – прокричала я.

– Котенок, открой дверь, поговорим…

В эту минуту я как будто умерла. Руки и ноги окаменели, шея не двигалась. Я стояла у дверей, словно гипсовая фигура. Шок был такой сильный, что я не могла вздохнуть.

– Уходи, мама, – только и смогла произнести я.

– До свидания, Котенок, – сказала она и снова исчезла из моей жизни.