Я закрыла глаза и снова медленно открыла: женщина передо мной была не сном и не призраком. Она была настоящей, живой. И, видимо, чтобы доказать мне, что она не иллюзия, мать погладила меня по ноге.

– Я всегда знала, что этот день настанет, и мы увидимся.

Первые лучи солнца, пройдя сквозь кружевные шторы, отбрасывали на ее сухое, в мелких морщинках лицо причудливый узор.

Мне нечего было ей на это ответить, единственное, что я могла сейчас высказать – это обиды и претензии. Что значит – она знала, что этот день настанет? Значит ли это, что если бы я не начала ее искать, то она бы так и ждала меня в уверенности, что этот день когда-нибудь настанет? А он бы не наступил.

– Мама, знаешь что… – я встала с кровати. – Я, я не знаю, о чем с тобой говорить. Я так ждала этой встречи, а сейчас, когда ты тут… Ты вообще точно моя мама? – я повернулась к ней и уставилась в упор.

– Да, точно, – она смотрела на меня так, словно боялась, что я сейчас развернусь и убегу. – Я тебя родила, поэтому я твоя мама.

Она встала и сделала шаг ко мне – я отступила. Сцена выглядела максимально глупо. Меня, словно зверя, загоняли в ловушку. Мать снова ко мне приблизилась – я опять отошла. Черт возьми, что происходит? Почему я веду себя как дура?

Я закрыла лицо руками, чтобы не расплакаться, и в этот момент мать меня обняла. Только тут я почувствовала, как она дрожит, ее тело буквально гудело от эмоций, которые ее переполняли. Я оторвала руки от лица и бросилась ей на шею. В эту минуту мы обе разрыдались. Она целовала меня в мокрые щеки, гладила по волосам, снова обнимала. В целом ситуацией она владела лучше, чем я. Моим рыданиям не было конца и края. Когда слезы закончились, я отстранилась от матери. Она взяла меня за руку, и мы сели на кровать. Я положила ей голову на плечо, а она гладила меня по волосам, без конца что-то приговаривая на языке, которого я не понимала.

– А тебя все еще все называют Котенком? – тихо спросила она.

– Да, – но затем сама себя поправила. – Называли, больше некому. Бабушка умерла, Лариса меня бросила, – я тяжело вздохнула, – у меня никого нет.

– Теперь у тебя есть я, – она наклонилась и поцеловала меня в макушку.

– Мама, почему ты меня не забрала или даже просто ко мне не приехала? – я наконец-то перестала плакать у нее на плече и села прямо.

– Я пыталась, много раз пыталась, но у меня не вышло, – она вздохнула и стала смотреть в окно. – Я приезжала за тобой, но мне тебя не отдали.

– Я знаю, мне говорили, – я вытерла слезы. – Ну, а потом почему не дала о себе знать?

– Нам с тобой обо всем надо поговорить, а пока давай позавтракаем?

Это простое предложение неожиданно разрядило ситуацию, уменьшило напряжение. Впечатления от первой встречи постепенно отступали, впереди нас ожидали долгие часы объяснений, претензий, распутывание тайн, но прямо сейчас для всего этого не было ни сил, ни желания. Я нашла мать, впереди у нас была целая жизнь, спешить было некуда. И хоть затягивать с разговорами я не собиралась, все же взять паузу, чтобы прийти в себя, была не против.

Мы поочередно умылись, привели себя в порядок. Я хотела почистить зубы, но вспомнила, что у меня нет с собой зубной щетки и вообще никаких вещей. Моя сумочка осталась в доме сестры Татьяны.

– Ты готова? – спросила мать, заглядывая ко мне за перегородку.

Я вытерла лицо и руки грубым полотенцем, посмотрела на себя в зеркало. Вид был ужасный: глаза красные от слез, лицо распухло. «Очки Ручи не помешали бы», – подумала я, но их не было.

– Готова, – сказала я неуверенно.

Мы вышли из домика матери и пошли в чайную, которая была в одной минуте ходьбы.

– Вообще-то все завтракают сейчас в столовой, но мне там не нравится, мы попьем чай тут.

Мы поднялись по ступеням, в беседке никого не было. На столе стоял большой бак с краном, из которого поднимался пар, рядом я увидела чашки, кофе в банке и чай. Мать заварила мне и себе чай из пакетиков и поставила на стол, за которым я сидела. Затем она отодвинула занавеску, которая болталась под баком с горячей водой, достала оттуда банку с орехами и пачку крекеров, насыпала их в тарелку и вернулась за стол. Наш незамысловатый завтрак был готов.

Мать жевала орехи и запивала чаем. Я тысячу раз в своей жизни представляла, как она выглядит, и теперь, когда она сидела напротив, не могла оторвать взгляда. У мамы были густые волосы, стрижка под мальчика. На лице были морщинки, но она не казалась старой, наоборот, когда она улыбалась, все эти морщины делали ее как будто моложе. Я пыталась обнаружить сходство, но почему-то не получалось. Хотя, возможно, это были последствия того фиаско, которое я потерпела несколько дней назад, когда узнала, что женщина в коме – это не моя мать. Все то время, что я пребывала в иллюзии, я искала между совершенно чужой мне женщиной и мной какое-то сходство. И что самое ужасное – находила его.

– Мама, у меня к тебе вопрос. Кто такая Ольга? – я решила, что раскрывать секреты начну постепенно, от меньшего к большему.

Мама отпила чай, отряхнула руки от крошек, какое-то время думала, подбирала слова, а затем начала рассказывать:

– Она приехала к нам в деревню, чтобы заниматься йогой и поправить здоровье: так она нам сказала. Ей, как и всем тут, были рады, но в какой-то момент она стала нарушать правила. Их тут немного, но все же они есть. Ольга стала приносить алкоголь с пляжа, шумела, без конца снимала видео, выкладывала в интернет. Мы все пытались ей объяснить, что это не отель, что тут свои порядки, но она никого не слушала, – мать посмотрела на меня, словно хотела понять, верю я ей или нет.

– И что дальше? – прервала я паузу.

– Однажды она напилась и решила попасть в ту часть деревни, куда ей и многим другим заходить не положено. Братья и сестры хотели ее остановить, но она устроила скандал. Ее заперли в домике, чтобы она проспалась.

Рассказ матери сильно отличался от того, что я себе успела напридумывать. Ольга выдала мне совсем немного информации, но, с ее слов, она попала в секту, где ее пытались раскрутить на деньги.

– Мама, ты прости, но она мне сказала, что вы у нее тут вымогали деньги.

Мать пожала плечами, словно это было правдой, и ничего страшного она в этом не видела.

– Никто у нее ничего не вымогал: ее лишь попросили компенсировать ущерб, который она нанесла.

– Ущерб? – удивилась я.

– Она разнесла тот домик, в котором ее заперли. Превратила его в руины, – мать была возмущена и говорила с претензией в голосе, – ошибкой было запереть ее там, так нельзя делать, но другого выхода у нас не было, – она встала и пошла подлить себе кипяток в чашку.

– А как она оказалась в Мумбаи?

Мой чай стал таким горьким, что его невозможно было пить.

– Я не знаю. Я в тот момент уехала из деревни в Мумбаи по делам, мне нужно было встретиться со своей старой приятельницей, мы с ней когда-то сидели в одной камере.

При этих словах мама повернулась ко мне, видимо, чтобы понять, известно ли мне про ее срок.

– Это та, которая жила напротив Лидии Михайловны? – уточнила я.

– А ты откуда знаешь? – она удивлённо подняла бровь.

– Я много чего знаю, мама.

– Да, с ней. Когда-то мы вместе жили в этой деревне, но потом она познакомилась тут с парнем из Австралии, бросила ради него мужа, вышла замуж за этого австралийца, и они давно живут в Дели, – мать отпила чай. – Ну так вот. Она приехала в Мумбаи по делам, и я решила ее навестить. Виджай тогда предложил мне забрать эту Ольгу с собой и проследить, чтобы она села в самолёт. Мы доехали до Мумбаи на слипер-басе. Она всю дорогу пила, это было ужасно. Там, на вокзале, я взяла в аренду байк, и мы поехали в аэропорт. Я хотела ее там оставить и отправиться по делам, но по дороге в нас въехал грузовик.

Мать закрыла глаза, словно вспоминать это ей было страшно. Я рефлекторно протянула к ней руку и погладила по пальцам.

– Я не пострадала, потому что была в шлеме. А она свой сняла, пока мы ехали, потому что записывала видео, которое собиралась выложить в соцсети, – у матери дрогнули тонкие губы, – но она сама виновата. Я не нарушала правил, тот водитель поехал на красный. Если бы она тогда была в шлеме, ничего бы не произошло.

Мать замолчала и уставилась на море. Мне было неловко, что я заставила ее вновь пережить все эти моменты.

– А как твои документы оказались у нее?

Я вынула пакетик с чаем из чашки, встала и налила себе горячей воды. Чаю это не помогло, он все равно сильно горчил. Я поморщилась.

– Тут ужасный чай, согласна. Индия выращивает чай для всего мира, а сами местные пьют эту гадость, – она отодвинула свою чашку. – У нее с собой был только паспорт и небольшая сумка с вещами. Когда приехала скорая, стали спрашивать, есть ли у нее страховка, я сказала, что есть, и отдала свою. Я продляю ее каждые полгода. Это одно из правил проживания в деревне. Тут строго следят за тем, чтобы у каждого была страховка. Лечиться в Индии дорого. Иосифу когда-то удаляли аппендицит, и так как страховки на тот момент у него не было, нам пришлось заплатить за его операцию тридцать тысяч долларов. С тех пор у нас у всех есть страховые полисы.

– Теперь понятно, – вздохнула я.

Одна тайна была раскрыта.

– Это не все, – мать снова встала, подошла к холодильнику и налила мне и себе лимонад из графина. – На вот, пей. Это мой любимый. На кокосовом молоке, – она поставила передо мной стакан.

– А что еще? – я отпила лимонад, но он мне тоже не понравился.

– Ее отвезли в больницу, персонал оформил ее под моим именем. Далее, как и положено, сообщили в консульство или куда они там сообщают. Из консульства позвонили в деревню, номер сестры Ирмы был указан в документах на случай экстренных ситуаций. Мы все так делаем, указываем кого-то из своих. В общем, и в деревне, и в консульстве решили, что я пострадала в аварии, – она улыбнулась, словно этот факт ее забавлял. – До меня дозвониться никто не мог, свой телефон я потеряла во время аварии. Добравшись до подруги, я связалась с Виджаем, он обрадовался, что со мной все в порядке. Когда я вернулась через несколько дней, то все страшно удивились, спрашивали, как мое здоровье. Я всем сказала, что уже поправилась. О том, что в больнице под моим именем лежит Ольга, знали только несколько человек, – мать отпила лимонад, – мы думали куда-то сообщить про аварию, переживали, что ее, наверное, ищут. Но потом, – тут мама замялась, – мы испугались, что у меня, да и у всей нашей деревни из-за этого будут проблемы, и решили никому не говорить.

Она встала, взяла чашки и стаканы со стола, помыла их в раковине, которая была прикручена в углу, вытерла крошки со стола и предложила пройтись по пляжу.

Какое-то время мы шли молча, но затем она решила закончить рассказ.

– Самое удивительное, что ее никто не искал, хотя в своих соцсетях, до аварии, она говорила, где находится, – мать шла на полшага впереди, – наши контакты есть в интернете, но нам никто не звонил, – она повернулась ко мне и улыбнулась. – Я звонила регулярно в больницу, интересовалась, как у нее дела. И однажды мне сказали, что к больной приехала дочь. Я подумала, что наконец-то про нее кто-то вспомнил. Я не знала, что это была ты.

Мне снова стало досадно и обидно за то, что вместо матери я выхаживала чужого человека.

Было раннее утро. Погода была настолько безветренной, что на море не было ни волн, ни ряби. Вода словно застыла. Я смотрела на нее и не могла поверить, что такое бывает. Облака, как в зеркале, отражались в водной глади. Я на секунду подумала, что если бы мы с матерью сейчас пошли в сторону воды, то могли бы по этой гладкой поверхности, как по стеклу, уйти куда-то далеко.

Настало время неудобных вопросов.

– Мама, ты знаешь, что Иосиф хотел выгнать меня из дома и продать его? – она остановилась, посмотрела на меня, вид у нее был виноватый.

– Знаю. Но он не знал, что я не в коме, и что со мной все в порядке. В тот момент, когда случилась эта авария, он был в России. Тогда ему и сообщили, что я в коме. А когда разобрались, что это не я, ему сказать забыли.

Я слушала мать очень внимательно, каждое ее слово сейчас могло качнуть маятник моего доверия или в одну сторону, или в другую.

– Допустим, но эта доверенность, откуда она взялась? Он же не мог ее сам написать, когда узнал, что ты в коме.

Мать начала нервничать, тереть лоб, поправлять на себе одежду. Словом, я пригвоздила ее своим вопросом, и теперь она не знала, куда деваться. Я видела, что она пытается найти нужные слова. Она могла выдать какую угодно ложь, например, что Иосиф и правда подделал документы, и я бы это проглотила. Но надо отдать должное матери, она не стала врать.

– Прости, – сказала она таким писклявым голосом, что я вздрогнула.

Ее уверенность и загадочность растворились, как утренний туман. И теперь передо мной была маленькая, хрупкая, беспомощная мать-кукушка, оставившая своего ребенка, про которого забыла. С глаз вдруг спала пелена, и я увидела ее такой, какая она есть: безвольная, слабая женщина, которая натворила дел и даже не испытывала чувства вины. Вся моя жизнь была одним большим страданием, марафоном, где в качестве приза я желала получить любящую мать. А вместо этого увидела женщину, которая дом родной дочери отписала каким-то сумасшедшим, которые строят новый мир на берегу моря в Индии.

– За что тебя простить?

Она молчала.

Во мне закипала злость такой силы, что я понимала: вот-вот меня прорвет. Надо было или высказать матери все в лицо, чтобы дать выход этому гневу, или прямо сейчас убежать, пока не поздно. Я выбрала первое.

В отличие от безмятежного моря, на берегу которого мы стояли, внутри меня бушевал шторм и сверкали молнии. Я открыла рот, и весь этот ураган эмоций накрыл мать с головой. Я, не подбирая слов, начала вываливать ей все претензии: как Иосиф душил меня на дорожке около дома, как водил в мой дом покупателей, зная, что я в нем живу, как вся улица в настоящее время вынуждена дежурить у моих ворот, опасаясь, что в дом могут войти захватчики.

Мать закрыла глаза и вся сжалась, словно каждое слово причиняло ей боль. После рассказов про издевательства Иосифа я начала говорить о том, как искала ее всю свою сознательную жизнь, как по крупицам собирала о ней информацию, как она своей ложью забрала у меня Ларису. Затем я вспомнила и рассказала, как нашла отца. И он тоже оказался малодушным: мелким, жалким алкоголиком, который строил жизнь с новой семьей и давно забыл, что в сорока минутах от его убогой квартирки живет дочь, которую он бросил. Когда я закончила говорить, мать еще какое-то время молчала, но затем посмотрела на меня и еле слышно прошептала:

– Прости меня, котенок…

– Знаешь что, мама? Я тебя не прощаю. Я не принимаю твои извинения. Вали к своему Виджаю Джалалу или как его там, живи дальше и делай вид, что у тебя нет прошлого и нет дочери. Бабушка была права, что всю жизнь оберегала меня от любой информации о тебе. И хорошо, что не отдала меня тебе после тюрьмы. Я тебя НЕ ПРО – ЩАЮ! Поняла? – на этой фразе мой гнев закончился, и силы тоже.

– Поняла, – прошептала мать.

Она стояла, вся скукожившись, словно ожидая, что я ее сейчас побью. Из воды высунулась голова черепахи, от которой по воде разошлись круги. Она как будто специально вынырнула, чтобы посмотреть, кто тут так орет.

– Тебе есть что сказать, мама? – я села на песок, взяла камень и бросила в воду, словно хотела прогнать черепаху, но ее уже давно не было.

– Есть, но не сейчас, – она наконец-то немного расслабилась и выглядела не так жалко, как минуту назад.

– А когда? Мне, вообще-то, домой пора лететь. Или ты думала, я к тебе жить приехала?

– Давай поговорим позже, мне надо собраться с мыслями. Сейчас я не готова, – она поправила волосы и вытерла слезу, скатившуюся по щеке.

Затем она развернулась и пошла по дорожке, ведущей в деревню. Я шла следом и смотрела ей в спину. Сквозь платье я видела ее худое, костлявое тело. Мать была маленькой и щуплой. Про таких моя бабушка говорила: «Еле-еле душа в теле». Она шла впереди, не оглядываясь. Я плелась следом, ощущая слабость после всего того, что я устроила на пляже. Но вместе с тем я испытала и облегчение, как будто камень, который висел на моей шее много лет, наконец упал, позволив мне поднять голову и выпрямить спину.

Мы дошли до чайной, где завтракали час назад. Там собрались люди, которые весело общались, среди них сидел и Иосиф. Рядом с ним, как и вчера, никого не было. Он поднял взгляд и увидел нас с матерью, но, заметив, что мы смотрим на него, отвернулся.

– Котенок, – мать повернулась ко мне, по ее бледному худому лицу разлился румянец, отчего щеки стали пунцовыми. – Где ты остановилась? На Палолеме?

– Да, а что?

– Как называется твой отель? – она говорила четко, не мямлила.

– Не помню, но администратора зовут, кажется, Рао.

Мать кивнула, словно поняла, где я живу.

– Я тебя там найду, иди к себе.

Она поднялась по ступеням в чайную, подошла к Иосифу, который поднял лицо от чашки с чаем и что-то хотел ей сказать, но не успел. Мать размахнулась и со всей силы, на какую была способна, влепила ему пощечину. От удара его голова отшатнулась назад. В чайной повисла гробовая тишина. Мать вышла оттуда и, не оглядываясь в мою сторону, ушла к себе в домик.