Иосиф вызывал во мне какой-то жуткий страх. Я закрывала глаза и видела перед собой его злую, самодовольную физиономию, вспоминала его ухмылку, когда он схватил меня за шею на дорожке около моего дома, его дыхание. Удивительно, как человек, который внешне был достаточно симпатичным, одновременно мог быть настолько пугающим и отвратительным.

Я спустилась вниз, почти до самого пляжа. Там уже вовсю шли приготовления к концерту. Мужчины носили откуда-то сверху скамьи и ставили их в два ряда, словно это будет не сектантская посиделка, а свадьба на закате. Женщины втыкали в песок длинные бамбуковые жерди, к верхним концам которых были привязаны разноцветные ленты, развевающиеся на ветру. Я прошла немного вдоль пляжа и села около небольшой постройки, в которой хранились спасательные круги, лежаки, грабли для того, чтобы чистить песок, и прочий инвентарь для содержания пляжа в чистоте. С этого места мне хорошо было видно и чайную, и деревню. Поселение Виджая Джалала теперь было как на ладони. Я насчитала около двадцати одинаковых домиков. С виду они выглядели достаточно просто, я даже подумала, что каждую такую халупу при желании можно соорудить за день. Но были на склоне и другие дома – более старые. Такие я видела, когда шла по пляжу. Видимо, это были жилища местных жителей, которые вынуждены были продать их, чтобы не соседствовать с братьями и сестрами. Слева виднелся высокий забор, за которым тоже были дома, но уже поосновательнее и побольше. Скорее всего, там жил Виджай Джалал и его советники.

Также с моего места хорошо было видно и чайную. Татьяна сидела за столом с двумя молодыми людьми, что-то рассказывала и активно жестикулировала. Иосиф по-прежнему сидел один. Люди заходили в чайную и выходили из нее, но с ним никто не контактировал. Значит, его тут не любили. «Бедный, – подумала я, – везде ему не рады, даже в этой деревне дураков, ради которой он так активно трудится, выживая людей из их жилья».

Солнце коснулось моря – все вокруг погрузилось в алый полумрак. Волн почти не было. Я перевела взгляд с Иосифа на горизонт, передо мной предстала невероятная картина: небо, море, мокрый песок окрасились во все оттенки красного, пляж был гладким настолько, что в нем отражалось небо. Невозможно было понять, где проходят границы между сушей и водой, водой и небом.

– Вот это да… – прошептала я.

С моря подул прохладный ветер, в нос ударил приятный аромат. Раздался шум барабанов. Я посмотрела туда, где намечалось празднование. На скамьях уже расселись люди, большая часть лавок была занята. Иосиф разместился в первом ряду и ни с кем не общался. Из-за роста и высокого пучка на голове его хорошо было видно. Музыканты расположились на песке и начали отбивать ритм. Еще через пару минут лавки заполнились полностью.

Я вышла из укрытия и, не сводя глаз с пучка Иосифа, заняла место в последнем ряду. Десятки братьев и сестер, сидящих передо мной, надежно скрывали меня от его взгляда.

– Вот ты где! Я тебя обыскалась, – рядом со мной села Татьяна. – Ты куда пропала?

За это время она успела переодеться, теперь на ней было просторное красивое платье в мелкий цветочек.

– Извини, я увидела на пляже… – я на какое-то время задумалась, кого я могла увидеть, – обезьяну и побежала посмотреть.

– Обезьяну? Жуть, боюсь их, – она села рядом со мной, расправила подол. – Брата Шарля-Анри на водопаде Дудхсагар покусала одна, ему пришлось ставить прививки от бешенства, так что ты с ними поосторожнее.

Церемония еще не началась. Все собравшиеся сидели и непринужденно между собой болтали. Больше всего меня удивило, что эти люди не были какими-то блаженными или отстранёнными, не несли чушь про смысл жизни: они вели себя совершенно адекватно. Если бы они не называли себя братьями и сестрами, можно было бы подумать, что я приехала на какой-нибудь фестиваль фольклорной музыки. Я рассматривала спину каждого, кто был в поле моего зрения. Где-то тут была моя мать. Я была в этом почти уверена. Возможно, вот эта женщина с косой, а может быть, вон та, у которой короткая стрижка и на шее татуировка в виде штрих-кода. Или кто-то из тех двух, что разжигали костер в стороне.

– Начинается, – шепнула мне Татьяна.

Барабаны начали выдавать ритм, со стороны чайной спустилось восемь человек: четыре женщины и четверо мужчин. Они прошли между рядами лавок, затем выстроились в ряд лицом к собравшимся и низко поклонились. Все они были облачены в одинаковые одежды голубого цвета. Затем все они уселись в позе лотоса на песок и начали молча синхронно раскачиваться из стороны в сторону. Далее одна из женщин спела короткую фразу на незнакомом мне языке: очень простая, незамысловатая мелодия, но в то же время очень красивая. Остальные певцы повторили за ней, и так несколько раз. В какой-то момент все сидящие на лавках стали подпевать артистам и раскачиваться с ними в такт. Сначала запели первые ряды, потом вторые и так далее. Мелодия и текст все время повторялись, меня охватило лёгкое волнение, возможно, от смущения, потому что мне тоже приходилось двигаться и петь, чтобы не выделяться из толпы. А может быть, эта красивая мантра волновала мою душу. «Наверное, так впечатлительные люди и становятся последователями Виджая Джалала, – подумала я. – Сначала поют и танцуют, а потом бросают прежнюю жизнь и перебираются жить в эти лачуги».

В отличие от остальных, я не сидела, склонив голову и закрыв глаза. Я всматривалась в лица певиц, они были единственными, кто не был ко мне спиной в эту минуту. Одна из них не подходила по возрасту, другая была азиаткой. Значит, оставались две. Могла ли мать быть одной из них? Вполне, подумала я.

Барабан стих, какое-то время на пляже была тишина, слышался только треск поленьев в костре и шум волн, даже птицы не кричали. Затем по рядам пробежало еле уловимое волнение, я посмотрела вправо и увидела, что к нам приближается высокая фигура в красном одеянии, с бесчисленным количеством бус на шее. Это был Виджай Джалал. Он медленно ступал босыми ногами по песку, словно не шел, а исполнял какой-то ритуальный танец. Ветер играл его длинными волосами, которые заметно поседели. Виджай прошел мимо нас, подошёл к певцам и поклонился. Они встали со своих мест и разошлись по сторонам, оставив своего лидера стоять одного в центре импровизированной сцены.

– Намасте, братья и сестры! – сказал Виджай.

– Намасте! – хором откликнулись все сидящие.

Далее он начал говорить речь на самом отвратительном английском, который я только слышала. Любой таксист в Мумбаи говорил в сто раз лучше, чем этот так называемый мудрец. Каждое слово давалось ему с большим трудом. Он четко выговаривал «р» там, где носители языка ее проглатывали, все межзубные звуки заменил громким «з». Он словно не говорил, а плохо читал по слогам. Содержание его речи было до ужаса банальным. Человек рожден для того, чтобы принести в этот мир частичку радости. Каждый из нас имеет право быть счастливым. Но самая важная наша миссия на этой земле после того как станем счастливыми – осчастливить других. Еще он говорил, что внутренняя гармония должна синхронизироваться с внешней, что сегодня состоится пример перерождения человека из просто счастливого в абсолютно счастливого.

Сидящие слушали внимательно, кто-то кивал головой, кто-то утирал слезы. Я же подумала, что за такое произношение моя бабушка поставила бы Виджаю Джалалу кол, выгнала бы из класса и оставила на второй год.

– Я приглашаю на эту сцену нашего брата Георга, – Виджай указал на место рядом с собой. С первого ряда поднялся грузный мужчина лет пятидесяти и встал рядом с говорящим.

– Брат, ты готов стать советником? – громко спросил Джалал.

Брат Георг низко поклонился.

– С этого дня принимаю тебя в свои советники. Отныне тебе открыты двери моего дома, двери домов других советников, теперь ты можешь выбрать место, где мы тебе построим твой новый дом.

После этих слов Виджай оглянулся куда-то в сторону, из полумрака вышла смуглая девушка. В руках у нее была металлическая чаша. Лидер общины взял посудину и пригубил из нее, затем передал ее новоиспечённому брату, тот тоже сделал глоток и вернул чашу обратно девушке. Затем брат Георг и Виджай обнялись, девушка с посудиной подошла к ним и вылила остатки жидкости им под ноги. Ритуал был закончен.

Собравшиеся на пляже бурно зааплодировали. Снова зазвучал барабан: с первого ряда поднялась женщина, в руках у нее была рубашка белого цвета. Новоизбранный советник Виджая стянул с себя серый балахон, вытянул руки вперед, и женщина надела на него обновку.

– Правда, красиво? – шепнула мне Татьяна, которая молчала весь вечер.

– Да, очень. Мурашки… – я вытянула руку, чтобы мне поверили. И пусть никаких мурашек не было, соседка по скамье закивала.

– Теперь эту рубашку он будет надевать только по особым случаям. Все советники носят белое, но в обычной жизни их одежда из хлопка, а на посвящение и на важные мероприятия они надевают шелковую. Может, и у меня такая будет когда-нибудь.

– А что для этого нужно? – пусть ответ я знала, но мне хотелось чем-то отвлечь соседку, чтобы она не увидела, что я смотрю по сторонам, изучая каждую женщину вокруг меня.

– Надо вложиться финансово, я же тебе говорила днем про это. Ты что, меня не слушала? – немного раздраженно сказала она. – Георг, например, продал долю в ресторане в Тбилиси и теперь стал советником.

Я посмотрела в сторону Иосифа, он сидел на том же месте, внимательно наблюдая за происходящим на так называемой сцене.

– Ты тоже хочешь продать что-то? – спросила я.

– Я? Нет, – улыбнулась Татьяна, – мне и продавать нечего. Да и вообще я тут ненадолго, как-то мне тут с ними скучновато. Поживу до апреля и уеду домой, – она говорила так, словно была в гостях.

– А разве из вашей семьи можно просто взять и уехать? – удивилась я.

– Разумеется, можно, – пожала она плечами. – Тут все время кто-то приезжает, кто-то уезжает. Конечно, много кто и остаётся, и проникается духом и атмосферой, но я не такая.

– Просто ты сказала, что хотела бы тоже примерить на себя белую рубашку, вот я и подумала…

– Ты меня не так поняла. Эти рубашки, они очень красивые, из дорогого шелка. И вообще все, что шьет сестра Надежда, очень красивое. Это платье она мне сшила. Ну, скажи же, красота? А как она работает с шелком! Не каждый так сможет, – она погладила подол платья, словно оно было шелковое.

В эту минуту у меня перехватило дыхание. Я совершенно четко осознала, что сестра Надежда – это моя мать. Я вспомнила все наряды, которые она сшила для моей куклы, каждый из них был изготовлен так тщательно и аккуратно, что только искусная швея могла с этим справиться. Пришить все эти микроскопические кармашки к брюкам, пуговицы к платьям и сшить из капризного шелка удивительной красоты рубашку могла только мама.

– Скажи, а эта сестра Надежда, она сейчас тут? – спросила я как бы между делом.

– Минуточку, – Татьяна вытянула шею, словно утка, сидящая в камышах, и стала изучать толпу. – Что-то я ее не вижу. А зачем тебе?

Я заволновалась и из-за этого не знала, что ответить, словно вот-вот меня должны были раскусить.

– Да вот, думаю пошить такое же платье, как у тебя, ну, или какое-то другое… – нашлась я.

– Ну, как у меня, наверное, не надо, но другое, думаю, она тебе легко сошьет, – соседка постучала по спине смуглого парня. – Скажи, а где сестра Надежда? – спросила она на английском.

– Она уехала в Кералу за тканью, скоро приедет, – ответил он, слегка наклонившись к нам.

– Ага, понятно, – улыбнулась Татьяна. – Вон ее дом, сразу за чайной, не перепутаешь. Там у нее на террасе стоит этот, как его, ну… – она стала щелкать пальцами, чтобы помочь себе вспомнить, – манекен. Она на нем одежду отпаривает.

Я посмотрела в сторону дома матери. Свет в окнах не горел, значит, она еще не приехала.

Церемония закончилась, новопосвященный советник принимал поздравления. Виджай Джалал сидел рядом с Иосифом и о чем-то говорил. Люди стали подниматься со своих мест. Мне надо было уходить, пока дылда с пучком на голове меня не увидел. Я встала и медленно стала отходить в сторону домика с инвентарем, за которым пряталась вечером.

– Это вам! – я вздрогнула, темнокожий парень протянул мне большие наушники.

– Зачем? – удивилась я, но он прошел дальше, каждому раздавая наушники из коробки.

Я надела их и тут же сняла, в них играла музыка. Мощный ритм долбил так часто, что я на секунду подумала, что поранила уши. Большая часть братьев и сестер собралась на пляже, надела наушники и стала танцевать. Татьяна была в центре толпы и прыгала выше всех. Я приложила динамик к уху: это была какая-то очень быстрая транс-мелодия, и пока я слышала музыку, танцующие не казались мне странными. Как только я убирала наушники, толпа прыгающих в тишине людей напоминала мне сбор умалишенных, которые напевают, пыхтят, стонут, кричат в полной тишине. Танцевал даже Иосиф! Он поднял руки над головой и сейчас был словно гигантский богомол, который пришел на бал к мухе-цокотухе.

Я бросила наушники в подсобку на пляже, а сама, стараясь оставаться в темноте, поднялась до чайного домика, обошла его справа и увидела дом моей матери. У дверей действительно стоял манекен без головы.

Я потянул дверь на себя, она открылась. Видимо, в этом поселении никто ни у кого ничего не воровал, все жили в полном доверии друг другу.

В домике мамы стояла одна кровать, значит, с ней никто не жил. Мебели было больше, чем у сестры Татьяны с ее соседками. У окна стоял большой стол, на нем – швейная машинка. К стене была прикручена доска с крючками, на которой висели ножницы, лезвия, банка с карандашами и мелками, линейка, какой-то замысловатый нож. Слева от стола находилась табуретка, на ней аккуратно сложенная ткань, видимо, будущая рубашка для очередного брата или сестры. На подоконнике выстроились в ряд одноразовые пластиковые стаканы с пуговицами, бусинами, пайетками.

В комнате, несмотря на обилие всего подряд, были чистота и порядок. Я села на кровать, заправленную сшитым из разных кусочков ткани покрывалом, взяла подушку. На ней был каштановый волосок. «Вот какой у тебя цвет волос, мама», – подумала я. Подушка пахла очень приятно: чистыми волосами и еще чем-то неуловимым, тонким, сладким. На глаза навернулись слезы. Я словно уже нашла мать. Глаза привыкли к темноте, и теперь все убранство комнаты я видела отчетливо. На тумбочке у кровати нашлась книга «Алхимик» Пауло Коэльо: я тоже ее читала. Там же, в ящике, был крем для рук неизвестной мне марки, капли для носа, зарядка для телефона, наручные часы, такие старые, как будто им сто лет. Там же были очки, наверное, мама надевала их, когда читала.

Затем я заглянула за перегородку, где располагалась душевая, там все было более чем скромно: гель для душа с запахом кокоса, как я люблю, шампунь и бальзам для волос одной марки, вязаная мочалка. На полке над раковиной стояло два стакана. Один был пустой. Видимо, там мать хранила зубную щетку и пасту, но сейчас забрала с собой в поездку. В другом находилась косметика: помада, карандаш для глаз, тушь. Чуть в стороне я увидела флакончик духов. Я открыла крышку и нанесла их на запястье. Это был приятный аромат жасмина и чего-то горького.

Я вернулась в комнату. Шкафа тут не было, вся одежда висела на крючках, а носки и нижнее белье нашлись в коробке под кроватью. Мама была стройной, все ее платья были в лучшем случае 44 размера. Мне нисколько не было стыдно, что я вот так нагло обшарила жилище. Всю мою жизнь я ждала ее, собирала по крупицам информацию о ней и вот оказалась в ее доме, битком набитом вещами матери. Даже если мы никогда не увидимся, теперь я словно знала о ней все.

Я снова села на кровать, решив ждать ее тут. Если верить тому смуглому брату, мама должна была вот-вот вернуться. Я не испытывала никакого волнения, никакого страха или паники. Встреча была неизбежной, оставались часы, а возможно, и минуты.

Примерно час я сидела на кровати, но мамы все не было. Я выглянула в окно, в свете луны люди в полной тишине вихлялись на пляже. Я задернула штору и легла на кровать.

– Мама, ты можешь сколько угодно медлить, но знай, я тебя дождусь… – прошептала я, обняла подушку и долго вдыхала ее запах. Этот аромат проникал в меня, наполнял теплом и легкие, и сердце. Под утро, когда уже стало светать, я закрыла глаза и крепко заснула, мама так и не появилась.

Проснулась я оттого, что луч солнца упал на мое лицо и обжигал кожу. Я прикрылась рукой, но теперь стала гореть и она. Я оторвала голову от подушки, зевнула и потянулась.

И только тут поняла, что в изножье кровати сидит хрупкая, красивая женщина с короткими каштановыми волосами. Вид у нее был умиротворенный, словно она давно наблюдала за мной и ждала, когда я проснусь.

– Намасте, Котенок, – сказала она.

– Намасте… мама…