Это был самый ужасный день в моей жизни. Я испытала все чувства разом: боль, разочарование, отчаяние. Все они перемешались в моей голове, и этот микс, словно яд, отравлял меня изнутри – медленно, капля за каплей. Чем больше времени проходило, тем хуже мне становилось. События того раннего утра поселились в голове и прокручивались по кругу раз за разом. Боль от разочарования была не только душевная, но и физическая. Я ее ощущала всем телом. Она сковала мои мышцы, сделала их тяжелыми. Я ходила, ела, дышала и вообще жила, преодолевая эту боль. Лучше бы эта женщина не приходила в себя, а продолжала и дальше болтаться между мирами, давая мне возможность думать, что она моя мать. Как было бы здорово, если бы она вообще из комы не вышла, а лучше бы умерла. Я бы похоронила ее, оплакала и зажила бы своей жизнью дальше. Ездила бы на могилу несколько раз в год, поставила бы там большой кованый крест, обнесла бы оградой, посадила куст сирени или вообще березу и жила бы с этим до конца своих дней. Но благодаря мои стараниям и заботе индийских врачей эта женщина смогла-таки выкарабкаться с того света и сказать мне, что она не моя мать. От мысли, что я ошиблась, и теперь надо все начинать сначала, мне становилось больно и страшно.

Эта новость повергла в шок весь госпиталь. Первой я сообщила Ручи. В восемь утра она пришла в палату с букетом цветов. На этот раз они были не от Аниты Дхаван, Ручи купила их сама и решила подарить мне. Но вместо благодарности я разрыдалась. Медсестра не знала, как реагировать. Сначала она думала, что это слезы радости, но затем поняла, что что-то случилось.

– Мама не узнала тебя? – она пыталась угадать, что произошло. – Она тебя обидела?

На каждое ее предположение я отвечала новым приступом слез. Прошло несколько минут, прежде чем я смогла говорить.

– Это… – захлебывалась я, – это не моя мать!

– Что? – Ручи от ужаса закрыла рот руками. Она смотрела на меня, не моргая. – Как не твоя мать? А кто она?

– Я не знаю… – я снова начала плакать, – точнее, знаю. Это какая-то блогер, – я закрыла лицо руками, пытаясь унять истерику.

Вторым новость узнал доктор Шарма. Он шел к нам, широко улыбаясь, но, увидев ужас на наших лицах, остановился на полпути. Ручи велела мне сидеть на подоконнике, а сама пошла к нему, отвела в сторону и что-то эмоционально ему зашептала на хинди. Пришло время доктору Шарме изумляться новостям. Он так удивился, что вместо слов выдал какое-то бормотание, затем достал телефон и начал куда-то звонить. Я наблюдала за всем этим с подоконника и не понимала, как дальше действовать. Такое количество людей переживали за меня и маму, прониклись моей бедой и предлагали помощь, а теперь всем им надо сказать: «Упс. Вышла ошибочка, это была не мать».

Я снова начала плакать, только теперь эти слезы были вызваны чувством стыда. Как я буду смотреть в глаза людям? Что я скажу врачам, Аните, Ручи, Санджею? Как я объясню свою ошибку? Никто из них не знал, что мать я ни разу в жизни не видела. Почему я не выслала ее фотографию тем, кто ее помнил, например, Лизе? Ведь она еще две недели назад могла бы мне сказать, что это не мать! Я вспомнила, как в кино люди в минуты отчаяния бьют себя по лбу за то, что не так что-то сделали. Мне же хотелось разбежаться и удариться лбом о стену, да так сильно, чтобы тоже впасть в кому и пролежать в ней до тех пор, пока проблема сама собой не разрешится.

Ручи нигде не было, я слезла с подоконника и пошла ее искать, она была единственным человеком, кто мог меня поддержать. Медсестра была в палате. В конце концов, моя это мать или не моя в кровати – факт оставался фактом: человек вышел из комы, и ему требовалось лечение, а Ручи исполняла свои обязанности. Я вошла в помещение и села в кресло, в котором спала всю ночь. Женщина посмотрела на меня, взгляд у нее был недобрый, я бы даже сказала – презрительный, хотя, возможно, я это выдумала.

В палату вошел доктор Шарма, бросил на меня короткий взгляд, а затем приступил к осмотру больной. Ей стало значительно лучше, она хрипло отвечала на его вопросы, делала все, что он просил: поднимала и опускала руки, следила взглядом за его молоточком, сжимала и разжимала пальцы ног, назвала свое имя. Доктор что-то сказал Ручи, затем повернулся ко мне.

– Катя, вы могли бы пойти в мой кабинет? У меня к вам есть несколько вопросов.

Я молча кивнула, встала с кресла и пошла за ним. Чувствовала я себя как побитая собака.

Доктор сел в свое кресло, я села напротив. Он долго молчал, как будто не знал, с чего начать.

– Катя, кто эта женщина? – в конце концов спросил он.

– Ольга Коваль, – ответила я.

– Кем она вам приходится? – он спрашивал очень деликатно, без претензий в голосе.

– Никем, я ее не знаю… – голос дрогнул, приближались слезы.

– Почему вы решили, что она ваша мама?

Я заплакала, но спустя какое-то время смогла собраться. В тот момент, когда я справилась с эмоциями и хотела начать свой рассказ, в дверь без стука вошли двое полицейских. Я была удивлена, но доктор Шарма как будто их ждал. Он вышел в коридор, вернулся с двумя стульями, поставил их у стены, пригласил стражей порядка сесть, а затем представил им меня. Мужчины пробубнили свои имена, но я не разобрала, как их зовут, а переспрашивать не стала. Одеты они были в бежевую форму с короткими рукавами. У того, что постарше, были усы, а второй был гладко выбрит. Его передний зуб был наполовину сколот, что делало его суровый вид немного мягче.

– Катя, произошла нестандартная ситуация, я посоветовался с руководством госпиталя, и мы приняли решение заявить о случившемся в полицию, – он снова кивнул мужчинам в форме, те кивнули в ответ.

– Конечно, вы поступили правильно, – ответила я, хотя мне было очень страшно.

Доктор Шарма что-то спросил на хинди у полицейских. Тот, что с усами, ответил утвердительно.

– Офицеры хорошо говорят на английском, так что вы можете рассказать обо всем, что случилось, – врач поправил галстук, как делал всегда, и жестом разрешил мне говорить.

Раз меня никто не ограничил во времени, я начала с самого начала. Рассказ мой оказался не таким уж и длинным. Я поведала о том, как росла без матери и всю жизнь хотела ее найти. Сказала, что она сидела в тюрьме, но за что, я не знаю. Затем дело дошло до момента, когда мать вышла на свободу и пыталась меня забрать. Я рассказала про куклу, про то, как мы с бабушкой построили дом, которым теперь хочет завладеть некий Иосиф. Ну и закончила я свой рассказ тем, как услышала, что мать в коме в Индии.

– И вот я здесь, – я развела руками, – до сегодняшнего утра я не знала, что женщина, которую я считала матерью, на самом деле другой человек.

Рассказ произвёл большое впечатление и на доктора, и на полицейских. Они начали что-то обсуждать, периодически упоминая мое имя. Тот, что старше, говорил эмоционально, тот, что со сломанным зубом, тактично возражал. Это длилось несколько минут, затем более молодой офицер обратился ко мне:

– Вам известно, каким образом в вещах этой женщины оказалась страховка на имя вашей матери?

– Нет, я ничего об этом не знаю.

– И с этой женщиной вы незнакомы? – он достал блокнот и начал делать пометки.

– Нет, я ее не знаю. Но я смогла найти о ней кое-какую информацию, ее зовут Ольга Коваль, она из Беларуси, – я хотела достать телефон и показать им, но не стала.

– Это она вам сказала? – он пытался вывести в блокноте имя пациентки, но до конца его не дописал.

– Да, сегодня утром она мне назвала свое имя.

Доктор Шарма подтвердил, что больная действительно пришла в себя. Она все еще не до конца восстановилась, но уже в ясном сознании, и ее словам, сказал он, можно верить.

Полицейские снова начали о чем-то переговариваться, доктор Шарма несколько раз вставил короткие реплики, указывая на меня.

– Пользоваться страховкой другого человека – это преступление. Но мы думаем, что вы к этому непричастны, – полицейский убрал блокнот в карман, – а вот ваша мама, если она специально ввела госпиталь в заблуждение, нарушила закон. Вам известно, где она?

В моей картине мира этот вопрос звучал так глупо, что я чуть не рассмеялась в лицо полицейским. Все мои недавние приключения были следствием того, что я искала мою мать. Я хотела спросить его, слышал ли он мой рассказ, так ли хорошо понимает английский, раз после всего сказанного задает подобный вопрос. Но вместо всего этого просто ответила «нет».

Офицеры встали и спросили у доктора, могут ли они поговорить с женщиной, которую я до сегодняшнего дня считала матерью. Он сказал, что если разговор не будет долгим, то он не возражает. Друг за другом мы вышли в коридор, там я увидела Ручи, она отвела меня в сторону и обняла.

– Я все слышала, я стояла у двери и слышала каждое слово! – она гладила меня по волосам.

– Что мне теперь делать? – жизнь в данный момент и правда потеряла смысл. Я буквально не понимала, как действовать дальше.

– Тебе надо поехать домой, выспаться. Прийти в себя, а завтра ты решишь, как быть.

– Наверное, ты права, – я оглядела коридор и тяжело вздохнула. За две с лишним недели эти стены стали родными.

– Подожди меня у окна, я соберу твои вещи. Хорошо? – она снова погладила меня по голове.

Я кивнула и отправилась на свой любимый подоконник. Медсестра поспешила в палату, но вышла оттуда только через полчаса. Она несла пакет, набитый вещами, из которого торчали ноги куклы.

– Катя, извини. Я решила послушать, как проходит допрос. Доктор Шарма разрешил остаться, – она поставила мои вещи около кулера.

– Что ты узнала? – мы говорили полушепотом.

– Эта женщина – блогер, она приехала на ретрит по приглашению каких-то людей.

Ручи покосилась на палату, из которой в этот момент вышли полицейские и, не обращая на нас внимания, снова скрылись в кабинете доктора.

– Ну так вот, – продолжила медсестра, – ей там не понравилось, как я поняла, и она решила уехать, попала в аварию и оказалась тут.

– А как документы моей матери у нее оказались?

Дверь кабинета доктора Шармы открылась, оттуда к нам шел молодой полицейский.

– Я не знаю, она не сказала. Она вообще неважно соображает. Отвечала очень плохо.

Офицер подошел к нам.

– Катя, это мой номер телефона, – он протянул визитку, – если вы что-то узнаете о вашей маме, позвоните мне. У полиции нет к вам претензий, вы можете ехать домой, – он улыбнулся, видимо, пытаясь подчеркнуть этим хорошую новость, – только оставьте ваш номер для связи.

Он протянул мне свой блокнотик и ручку, я записала свой индийский номер, который мне продиктовала Ручи, после этого полицейский удалился.

– Я, наверное, поеду домой, – вздохнула я, – надо еще всем сообщить, что мать оказалась не матерью.

– Я буду держать тебя в курсе, как только что-то узнаю, сразу позвоню, – медсестра улыбнулась, – есть и хорошая новость. Твоя мама не была в аварии, она жива и здорова, ее только надо найти, – она снова улыбнулась.

– И правда хорошая новость, – пробубнила я, затем взяла пакет с вещами и пошла ловить тук-тук, чтобы поехать в гостиницу.

Улицы Мумбаи уже не казались мне ни грязными, ни вонючими. Я настолько адаптировалась и привыкла ко всему, что почти не обращала внимания ни на пробки, ни на нищих, которые слонялись туда-сюда. Этот город вообще, как я считала, принял меня. Не считая инцидента с матерью, ничего страшного со мной за эти дни не случилось. Меня не ограбили, я не отравилась, не погибла под колесами сумасшедших таксистов, не обгорела на солнце, не была покусана бездомными собаками, которые стаями носились по городу, не видела ни одной змеи. За все это время со мной случались сплошь положительные вещи. Я влюбилась, нашла если не друзей, то хороших знакомых, увидела море, пусть грязное, но все же. Тайком от Санджея я несколько раз ездила на побережье, чтобы полюбоваться волнами. У берега и правда плавали тонны мусора, но я не смотрела на него, я смотрела вдаль, туда, где вода была чистой, где летали птицы, где красиво клубились облака. Купаться я, конечно, не рискнула, но насмотрелась на море вдоволь. Люди вокруг не проявляли ко мне никакого интереса, даже попрошаек на берегу не было. Так что знакомство с морем прошло очень даже благополучно.

Я села на лавочку у госпиталя, рядом курил молодой медбрат. Увидев меня, он протянул мне пачку сигарет, но я отказалась. Впервые за две недели я была совершенно свободна. Обычно в это время я была в палате, а сейчас необходимость сидеть там отпала, и я не знала, куда себя девать. С одной стороны, я могла поехать к себе в отель, а с другой – можно было бы отправиться к Санджею. Ключей от его квартиры у меня не было, мы всегда уходили и приходили вместе, но в это время он точно был дома. Я подумала, что рассказать ему лично обо всем, что случилось, будет гораздо уместнее, чем по телефону. В конце концов, если его нет, то его безмолвная домработница точно натирает в квартире краны и пустит меня.

Я привычным маршрутом дошла до стоянки авторикш, которых за это время успела запомнить почти всех. Один из них поднялся с земли, где пил чай со своими коллегами, и указал на свой тук-тук. Я забросила пакет, забралась следом и назвала адрес Санджея. Водитель показал мне точку на карте, которую открыл в телефоне, я подтвердила локацию, и мы поехали. Из колонок звучала музыка, водитель подвывал певице, не стесняясь ни меня, ни того, что не попадал ни в одну ноту. Пробок не было, мы неслись по улицам, останавливаясь только на светофорах.

Ситуация с матерью меня немного отпустила, и, глядя на мелькавшие городские пейзажи, я начала думать, как быть дальше. Мама, скорей всего, была как-то связана с тем ретритом, на который приезжала Ольга. Если узнать, кто его организовывал, то, наверное, можно было бы попробовать с ними связаться и выяснить, что им известно о ней. От мысли, что надо опять возобновлять поиски, мне стало плохо. Если мать так усердно не хотела находиться, то, может быть, и не стоило ее искать? Пусть она сама когда-нибудь меня найдет. Ведь предпринимала же она попытки раньше. Значит, мысль найти меня может посетить ее еще раз. И в отличие от нее, я жила там, где она видела меня в последний раз.

Но тут мне вспомнился Иосиф. У него были документы на дом, подписанные матерью. Настроение испортилось. Она знала, что я живу в нем, и все равно их подписала. Все это время я испытывала к матери чувства, которые ничем не были подкреплены. Я почему-то решила, что она жертва обстоятельств. Женщина, которую вынудили меня бросить, заставили уехать из родного дома. Довели до того, что она сошла с пути истинного и сначала попала в тюрьму, а потом связалась с какой-то то ли сектой, то ли преступной группой, где ее вынудили выбросить родную дочь на улицу. Почему за все это время мне ни разу не пришло в голову, что мать отказалась от меня осознанно? Может быть, я была ей не нужна? Да, она меня родила, но не прожила со мной ни дня. В конце концов, она могла вполне обоснованно не испытывать ко мне никаких чувств. Я была для нее фактом биографии, не более того. Надо ли мне ее искать? Я очень хотела сама себе ответить, что нет, но не получалось. Бросить все и вернуться я не могла, но и продолжать поиски сил не было.

Надо было как-то сообщить Игорю, Олесе и Лизе, что я все это время заботилась о женщине, которая оказалась не моей матерью. А еще надо было поговорить с Санджеем. Во-первых, поставить его в известность обо всем случившемся, а во-вторых, обсудить наши отношения. Если я вдруг решу не искать мать, а я была близка к тому, чтобы отказаться от этой идеи, то следовало подумать, как нам жить дальше. Я была влюблена и не хотела это скрывать ни от себя, ни от него.

Тук-тук остановился у дома Санджея, я рассчиталась с водителем, который не переставая пел всю дорогу, взяла пакет с вещами и вышла на улицу. Набрала пароль на домофоне. Санджей никогда мне его не говорил, но я так много раз видела, как он набирает цифры, что запомнила их: три, три, пять, пять, решетка. Замок открылся, я потянула ручку на себя и уже почти зашла в холл, как вдруг услышала женский голос. Ко мне обращались на английском.

– Придержите дверь, пожалуйста.

Я оглянулась. Из такси, припарковавшегося у обочины, выбиралась загорелая девушка европейской внешности. Одета она была немного странно: просторная рубашка с грубой вышивкой, в волосы вплетены нити, перья и колечки, на руках множество браслетов-фенечек. Таких в Мумбаи было много, они толпами гуляли по городу. Чаще всего от них пахло дымом от запрещенных веществ.

– Конечно, жду, – я остановилась, придерживая дверь спиной.

Девушка достала из багажника такси огромный фиолетовый чемодан и поволокла его по ступенькам. К ручке была привязана ярко-розовая лента. «Видимо, чтобы не перепутать его ни с чьим другим в аэропорту», – подумала я. Хотя такой яркий чемодан перепутать было трудно, если только она не дальтоник.

– Спасибо большое!

Девушка прошла в холл, поставила чемодан на колеса и покатила в сторону лифта. Я шла следом за ней.

– Ну и жара. Я пока доехала, чуть не умерла. У водителя не работал кондиционер, – она стала обмахиваться ладонями, стоя у лифта.

– Да, сегодня очень жарко, – согласилась я.

– Вы живете тут? – она несколько раз нажала на кнопку лифта, словно от частых нажатий он мог быстрее приехать.

– Да, можно сказать и так. А вы? – хотя ответ был очевиден, передо мной была туристка, которая, скорей всего, нашла квартиру на одном из ресурсов по суточной аренде.

– О нет, я бы не смогла тут жить. Индия – не моя страна.

Перед нами открылись двери лифта, мы вошли в кабину. Я нажала на кнопку рядом с цифрой пятнадцать.

– Вам на какой этаж? – повернулась я к ней.

– И мне на пятнадцатый, – она снова обмахивала себя.

На этаже, где жил Санджей, было три квартиры: в одной жил он, в другой – молодая пара с ребенком, в третьей я никогда никого не видела. «Значит, она и сдается», – подумала я.

– Мой парень живет здесь, мы познакомились с ним на круизном лайнере, где я работаю, – она наконец-то перестала себя обмахивать. – Он с родителями отдыхал, ну а я работала там аниматором. Теперь вот раз в три месяца видимся. Сегодня мой корабль как раз вернулся в порт, и мне дали неделю отдыха. Я ему не сказала, что буду в городе. Это сюрприз, – она вытерла пот со лба, – если вы живете на пятнадцатом этаже, то, наверное, знаете его.

Она достала телефон и повернула ко мне. На экране в качестве заставки была установлена фотография, прямо под цифрами, показывающими время – на палубе корабля стояли в обнимку Санджей и эта девушка. Они улыбались и были счастливы.

– Впервые его вижу, – промямлила я. Лифт остановился на пятнадцатом этаже.

Девушка выволокла свой чемодан и оглянулась.

– А вы почему не выходите? – она смотрела удивленно, а я не знала, как реагировать.

Вместо ответа я нажала на кнопку с надписью G, что означало «Ground floor». Двери медленно начали закрываться, но в последний момент я просунула между ними руку.

– На самом деле я знаю вашего парня, я вспомнила, что мы знакомы, передавайте ему привет от Кати.

Она кивнула и хотела что-то ответить, но я отступила назад, двери закрылись. Лифт стал опускаться вниз. А я начала молиться о том, чтобы его трос не выдержал масштаба горя, которое только что на меня свалилось, оборвался, и кабина устремилась вниз, унося меня с собой на тот свет.