Чем больше я узнавала Санджея, тем лучше понимала, что он не такой простой, каким казался в первые дни. С того вечера, когда мы были в храме, где я потеряла сознание, а позже поехали к нему домой, где вместе провели ночь, прошло уже две недели. За это время случилось много всего, но главное – я влюбилась по уши и без памяти. Санджей полностью завладел моим вниманием и сердцем, без него мне было грустно и тоскливо. Я, как могла, скрывала это, чтобы не казаться ему влюбленной, легкодоступной дурочкой. Даже какое-то время корила себя за то, что так быстро согласилась переспать с ним. Но влечение тогда было таким сильным, что противостоять ему я не могла. За плечами у меня были только одни продолжительные отношения с Аркадием. И пусть это был не самый удачный опыт, все же благодаря ему я знала, что из себя представляет жизнь с парнем.

Главная разница между двумя моими мужчинами заключалась в том, что Аркаша был прямолинейным, иногда излишне. Он что думал, то и говорил. В этом плане с ним было легко, он сразу в лоб объявлял все, что ему в наших отношениях нравится и не нравится. Помню, после первых двух ночевок он утром поцеловал меня, и пока я потягивалась в его кровати, сообщил, что волосы в ванной его раздражают, и лучше бы мне убирать их сразу, как приму душ. В первые же дни обозначил, что посуду надо мыть сразу, как поел, чтобы она не накапливалась в раковине. В обнимку спать не любил. Сразу предупредил, что если я решу закурить, то между нами все будет кончено. На старте эта прямолинейность меня страшно пугала, но чем дольше мы встречались, тем меньше у Аркадия было претензий и особенностей в поведении. Как только я поняла, как с ним жить, наши отношения наладились, и мы гармонично существовали, пока я не узнала, что его бывшая от него беременна.

С Санджеем все было совсем не так. Он прямо не говорил ни о чем, о многом мне нужно было догадываться. Это была своего рода игра. Он вёл себя уважительно, всегда был любезен, но никогда не озвучивал своих мыслей. Чаще всего мне надо было самой угадывать его намерения. Его прямолинейность закончилась в тот день, когда мы оказались в одной постели. Видимо, он тогда понял, что я не особо сильна в считывании сигналов, которые он мне посылал, если даже не сразу сообразила, что наша встреча в ресторане была свиданием. И решил расставить точки над «i» и прямо об этом сказать. Но чем дольше мы встречались, тем меньше я его понимала.

Санджей был совершенно из другого мира во всех смыслах. Он был из другой страны – хоть и наполовину русский, все же он родился и вырос в Индии. Детство его прошло в окружении нянь, он часто путешествовал. Семьи, с которыми дружили его родители, были очень уважаемыми. Я же выросла в частном секторе маленького города, где у некоторых до сих пор на улице стояли туалеты с выгребными ямами. Мы сформировались как личности в совершенно разных обстоятельствах. И я ежедневно старалась работать над собой, чтобы сократить эту пропасть между нами, наблюдала за Санджеем, угадывала его настроение.

А расшифровывать было что. Если я начинала говорить о чем-то, что ему не нравилось, он не прерывал меня, но начинал вести себя отстранённо. И по этой отстраненности я со временем научилась понимать, что тема ему не близка. Если я включала музыку, которая ему не нравилась, он не выключал ее и не возражал, а просто делал звук тише. Аркадий бы в этом случае прямо сказал, что песня – отстой. Санджей просыпался очень рано. Если я вставала на час или полтора раньше, то у него портилось настроение, но как только я начала вставать с ним, плохое утреннее настроение испарилось. Мы были такими разными, что это пугало. Я даже несколько раз хотела поинтересоваться у него, что он во мне нашел. Но напрямую об этом спросить я не осмелилась, да он бы и не ответил. В лучшем случае отшутился бы.

В наших отношениях было много вопросов, но на все эти вопросы был один весомый ответ: нам было хорошо вместе. Меня так сильно накрыло чувствами и эмоциями, что я даже испугалась за себя. Тайком от Санджея начала читать разные статьи на тему отношений и узнала, что наука на все давно нашла ответы. И даже любовь между глубоко закомплексованной девушкой из провинции и удивительной красоты мужчиной из экзотической страны могла объяснить.

Я узнала, что у влюбленного человека происходит выброс дофамина, от этого он становится особенно счастливым. Рядом с Санджеем я и правда пребывала как будто в состоянии легкого опьянения. Еще я узнала, что у влюбленных снижается активность миндалевидного тела и префронтальной коры, а это означало, что мои страх, тревога и возможность критически оценивать ситуацию притупились. Другими словами, даже если бы мой новый парень оказался подлецом, я бы, скорей всего, этого не заметила. Наши страстные ночи наука объясняла выбросом гормонов, которые бурлили в крови и заставляли нас заниматься сексом иногда по три раза за ночь. Бешеное количество окситоцина и вазопрессина стирало все границы, и мы чувствовали себя так, словно знакомы вечность.

Еще одним немаловажным фактором была идеализация. Я прочитала, что влюбленным свойственно закрывать глаза на все несовершенства партнера, не видеть большую часть минусов, а те, что игнорировать невозможно, превращать в плюсы. Я подумала, что если верить этой статье, то влюбленный человек в какой-то степени болен, только иногда эта болезнь проходит, а иногда остаётся неизлечимой. То есть иногда мы влюблены лишь недолгое время, а иногда – всю жизнь.

Нас тянула друг к другу сила, с которой мы не могли справиться. И если себя я понимала, то его поведение приходилось расшифровывать. Но одно то, что он каждый вечер хотел меня видеть, интересовался моей жизнью, занимался со мной любовью, свидетельствовало, что я в его жизни не случайная интрижка. Санджей любил нюхать мои волосы, гладить меня по спине. Он всегда просыпался раньше и слегка целовал меня в плечо. Я делала вид, что сплю и не замечаю этого, хотя сама в эти мгновения просто умирала от счастья. От постоянно работающего кондиционера в его квартире под утро становилось прохладно, и он накрывал меня одеялом. А затем выставлял на пульте более комфортную температуру, чтобы к моменту, когда я проснусь, в квартире было теплее.

С той самой первой ночи я почти перестала появляться в отеле. За это время ночевала там лишь дважды, когда моему новому парню нужно было уехать по делам в Дели. Я не совсем понимала, чем он занимается, но, судя по разговорам, его бизнес каким-то образом был связан с аюрведическими лекарствами и БАДами. Иногда по телефону он обсуждал какие-то поставки, утверждал макеты торговых точек и активно работал над тем, чтобы продавать свои лекарства в странах Европы и Америки. Один раз я слышала, как он получал консультацию у какого-то американца, как правильно продвигать свой товар на Amazon.

В квартире Санджея я чувствовала себя немного некомфортно, в основном из-за того, что у него была домработница. Ежедневно в десять утра приходила тихая, скромная девушка и начинала убираться. В этой квартире мы проводили мало времени. Я по-прежнему каждый день навещала мать, он ездил по делам, дома мы оказывались только к вечеру, предварительно где-то поужинав. Другими словами, наводить беспорядок нам было попросту некогда, но тем не менее приходящая домработница каждый день драила квартиру так, словно она была очень грязной.

Присутствие постороннего человека меня немного беспокоило. Я не понимала, как с ней общаться, как себя вести при ней. Не понимала, нужно ли с ней разговаривать. Выяснять у Санджея мне не хотелось, иногда мои вопросы его слегка раздражали. И пусть он не показывал виду, я все же чувствовала, когда спрашивала что-то не то. Он на домработницу не обращал никакого внимания, в прямом смысле слова ее не видел. Лишь кивал ей при первой встрече, и далее они начинали существовать в квартире каждый сам по себе. Я пару раз при нем пыталась с ней заговорить, но девушка улыбалась, вжимала голову в плечи и продолжала натирать краны или мраморную столешницу. В конце концов я решила, что она не понимает английского, и стала вести себя с ней так же, как Санджей: не реагировала на ее присутствие, хотя давалось это непросто. Я каждое утро предлагала ей чай или кофе, но она всегда отказывалась.

Моя жизнь в какой-то степени стала достаточно предсказуемой. Утром я ехала к матери и находилась в больнице до вечера. Ручи за это время стала мне подругой, и мы часто с ней обсуждали разные житейские вопросы. Она была старше меня почти на двадцать лет, но у нас всегда находились общие темы для разговоров. Ручи очень любила свою работу и много времени посвящала изучению разных медицинских статей, мечтала о том, чтобы скорее придумали вакцину от рака. А еще регулярно жаловалась, что нищие в Индии почти не имеют доступа к хорошей медицине. Как-то за обедом медсестра рассказала мне, что раз в месяц ездит в трущобы, где живут самые бедные слои населения, чтобы помочь им в разных медицинских вопросах: делает перевязки, ставит уколы, однажды даже вскрыла нарыв на ноге пожилой женщины.

Анита Дхаван в больницу больше не приезжала, но каждые два дня от нее привозили огромные букеты. В какой-то момент их стало так много, что мы с Ручи стали выносить вазы с цветами в коридор, разносить по другим палатам. Обязательно ставили один из букетов в кабинете доктора Шармы. Также Анита прочитала книгу Энн Гленконнер. И так впечатлилась ее историей про спасение сына, что решила сделать все, чтобы с моей матерью процедуры, описанные в книге, проводили регулярно, не пропуская ни одной. Она уговорила доктора Шарму согласиться принять от нее финансовую помощь и из своих денег оплачивала Ручи и двум ее коллегам ежедневное проведение процедур по методике Энн Гленконнер. Я хотела ей позвонить, но все же решила, что мы не так хорошо знакомы, и отправила большое благодарственное письмо на электронный адрес, указанный в визитке. Мне ответил внук Аниты. Он написал, что бабушка рада помочь и надеется, что моя мама поправится, сообщил, что Анита не дружит с электронной почтой и извиняется, что не смогла ответить лично.

Состояние моей матери оставалось все таким же тяжелым, но стабильным. Больше она не двигала руками, браслет Аниты по-прежнему болтался на ее запястье. После каждых процедур медперсонал аккуратно возвращал его на место, поднимая почти до локтя. Все знали, чей это подарок, и относились к нему очень почтительно, как к чему-то волшебному. Я свой браслет тоже носила каждый день, снимала его только на ночь.

Однажды утром я, как обычно, приехала в больницу и шла в палату к матери, чтобы рассказать последние известия. Я делала так каждый день. За завтраком изучала новостную ленту, находила хорошие события и затем рассказывала их ей. Во второй половине дня я читала ей вслух сейчас мы с мамой заканчивали первый том неаполитанского квартета Элены Ферранте. Уже на входе в палату меня окликнул доктор Шарма. Вид у него был немного взволнованный, и я забеспокоилась, не стало ли матери хуже.

– Не могли бы вы пройти в мой кабинет? – учтиво предложил он.

– Конечно. Что-то случилось? – меня охватило беспокойство.

– Я все расскажу, проходите.

Я зашла в кабинет, доктор закрыл за мной дверь, сел в свое кресло, скрестил руки на столе, затем жестом попросил меня присесть. Я задрожала от испуга. С таким лицом, какое было этим утром у доктора Шармы, говорят только плохие новости.

– Катя, я хотел бы с вами обсудить будущее вашей мамы, – он нервно поправил галстук.

– Ей что, совсем нехорошо? – я уже почти не сомневалась, что состояние матери ухудшается.

– Нет, нет, что вы! – доктор Шарма слегка улыбнулся. – Ее состояние такое же, как и вчера, и позавчера, и во все остальные дни…

– Тогда в чем дело? – я покосилась на подоконник. Розы от Аниты Дхаван завяли.

– Дело в том, что на следующей неделе страховка вашей мамы перестанет действовать, лимит почти исчерпан, – он снова начал теребить узел галстука, – а мы с коллегами думаем, что в таком состоянии ваша мама может провести годы.

– И что это значит?

– Я обсудил с другими врачами ситуацию, посоветовался с руководством госпиталя, и мы считаем, что ваша мама вполне способна перенести транспортировку на родину, – доктор говорил так взволнованно, словно выгонял дорогих гостей, которые слегка злоупотребили гостеприимством.

– Понятно, – промямлила я, хотя никакого понимания не было. – И что мне нужно делать?

– Транспортировка стоит недешево, она оплачивается отдельно, но часто расходы на себя берет та страна, откуда родом пациент, – он наконец перестал трогать свой галстук и заговорил более уверенно: – Я считаю, что вам нужно связаться с консульством и обсудить это с ними, ну, или оплатить перелет самой. Но, думаю, столько денег у вас нет, это дорого.

– Вы считаете, она сможет в таком состоянии долететь до России? – перед глазами стояло мертвецки бледное лицо матери.

– Да. Мы провели недавно обследование, в какой-то степени есть прогресс: ее мозговая активность улучшилась, она самостоятельно дышит, реагирует на раздражители. Думаю, что в том числе и благодаря той методике, о которой вы узнали из книги английской леди, – он встал, подошел ко мне, присел на край стола и продолжил: – Но вы должны понимать, что ваша мама, вероятнее всего, проведёт в таком состоянии всю оставшуюся жизнь. Я говорю жестокие вещи, но как доктор обязан вас предупредить.

У меня побежали слезы, и я ничего не могла с этим поделать. Все это время я жила в надежде, что мать очнется, буквально не допускала мыслей о том, что она никогда не выйдет из комы. Тот оптимизм, с которым я ежедневно вела с ней беседы, со временем перестал быть напускным. Я сама им заразилась и поверила, что мама может прийти в себя в любой день. А теперь горькая правда, как гром, прозвучала в кабинете, и все надежды рассыпались.

– Доктор, спасибо вам за все, – я встала, – я сегодня же свяжусь с дядей. Он знает, как действовать, он поможет.

– Еще раз извините, что заставил вас нервничать, – он пошел к двери, чтобы проводить меня.

– У меня еще один вопрос, – я остановилась у выхода, – я смогу самостоятельно ухаживать за мамой дома?

– Думаю, да. Ей необходимы массажи, мази и наблюдение врачей, которые могут к вам приходить раз или два в неделю. Так что да, ваша мама может находиться дома.

Я вышла из кабинета и пошла в палату к матери. Она лежала неподвижно, как и все дни до этого. Даже браслет Аниты на ее руке был там же, где и вчера. Ни малейшего желания говорить с матерью весело и задорно у меня не было.

– Мама, я к тебе с новостями, – я пододвинула стул к кровати и села у изголовья. – Доктор сказал, что тебе стало лучше, и тебя можно отвезти домой.

Я снова начала плакать, чуда не случилось. Ни старания докторов, ни песня Аниты, ни наша с Ручи терапия не вернули маму к нормальной жизни.

– Я сейчас займусь всеми нужными вопросами, мама. И скоро ты окажешься дома. И там, будь уверена, ты выйдешь из этой чертовой комы. Слышишь? Там мы поставим тебя на ноги.

Я гладила мать по лицу и по волосам, она была безжизненной, как будто пластмассовой. Кожа ее под моими пальцами хрустела, как бумажная, руки были холодными. Я сжала ее запястье и нащупала слабый пульс. «Тук-тук-тук, – выдавало запястье, словно отвечало на все мои слова. – Тук-тук-тук, я жива. Тук-тук-тук, хорошо, поехали домой».

В палату вошла Ручи. Она, как и я, до сегодняшнего дня не входила сюда без улыбки, но теперь, увидев меня в слезах, испугалась.

– Что случилось? – в ее голосе было беспокойство.

– Ничего, – я начала вытирать слезы. – Доктор Шарма сказал мне, что надо задуматься о том, чтобы перевезти маму в Россию.

Я пересказала Ручи наш разговор, она тяжело вздохнула и обняла меня. За эти дни мы стали друг другу родными, словно сестры.

– Не переживай. Дома ей станет лучше, вот увидишь. Дома родные стены помогут.

Я не стала говорить ей, что дом, в который я заберу мать, никогда не был ей родным. Что о земле, на которой он стоял, мать сохранила самые печальные воспоминания. Может, поэтому она хотела продать все и отдать деньги какой-то непонятной общине – потому что не чувствовала с этим домом никакой связи. И я, и эта земля, и вообще наш город были ей чужими. Иначе зачем бы она уехала так далеко?

Зашел медбрат с очередным букетом от Аниты и, не спрашивая нас, поставил цветы на подоконник. Сегодня это были алые розы, такие пышные, что я даже подумала, не искусственные ли они? Но аромат, которым наполнилась палата, говорил, что розы настоящие.

После всех процедур, которые требовались матери, я сказала Ручи, что мне надо поговорить с дядей, и пошла на улицу. Слева от входа в госпиталь росли пышные кусты, названия которых я не знала. В их тени стояли две скамьи, обычно медперсонал пил тут кофе или курил, но сейчас никого не было. Я стряхнула с поверхности сухие листья, села, набрала Игоря в мессенджере, он ответил почти сразу.

– Привет, ты с какими-то новостями? – бодро спросил он.

– Привет, да. Надо поговорить.

– Что-то с матерью? Ей хуже? – в его голосе послышалось беспокойство.

– Нет, все хорошо, если так можно выразиться. Настолько хорошо, что доктор сказал, что маму можно отвезти в Россию.

– Она что, пришла в себя?

Игорь не понимал, что происходит, а я разозлилась на себя, что не смогла сразу внятно все объяснить.

– Мама все еще в коме, есть некоторые улучшения, но в целом она в том же состоянии. Доктор считает, что она хорошо перенесет перелет в Россию, да и страховка скоро перестанет покрывать расходы. В общем, он предложил нам подумать над тем, чтобы перевезти ее домой.

К лавке подошел уборщик и стал выгребать мусорную корзину.

– Понятно, – дядя замолчал, я даже подумала, что связь оборвалась, но он заговорил снова: – Наверное, надо связаться с консульством или с кем-то еще. Что-то не понимаю, как действовать.

Впервые у Игоря не было точного ответа. Обычно он готов был мгновенно начать решать любые вопросы и знал, что делать, но в данном случае быстрого выхода не нашлось.

– Давай так. Мне понадобится время, чтобы все выяснить. Попрошу Олеську кое-куда позвонить. Не переживай, Котенок, разберемся.

Удивительно, каким приятным и открытым был Игорь. Я подумала, что наша с бабушкой закрытая жизнь отдалила нас от всех, даже от родственников. А ведь все эти годы мы могли бы общаться, ездить друг к другу в гости, отмечать вместе дни рождения. Но вместо этого бабушка ограничивалась лишь короткими визитами к родне раз в год и встречами на чьих-то похоронах.

– Спасибо тебе, Игорь, – я даже хотела предложить ему видеться чаще, когда вернусь, но не стала, время для подобных разговоров было неподходящее.

– Да за что? – засмеялся он. – Пока не за что. Кстати, Лиза не рассказывала тебе последние новости?

– Нет, – я внутренне напряглась, – что случилось?

– Иосиф этот опять приезжал, снова попытался войти в дом, привез очередных головорезов, прибежала вся улица, случилась драка… – он чиркнул зажигалкой и, судя по звукам, закурил.

– О господи. Кто-то пострадал?

– Да нет, ничего серьезного. Мужики со всей улицы прибежали, помахались немного, но в итоге враг отступил, – дядя засмеялся.

– И что теперь делать? – я встала и начала ходить из стороны в сторону.

– Ничего. Думаю, они теперь не скоро приедут. Во-первых, Лизавета им все окна у машины выбила, пока все дрались, – он снова засмеялся. – А во-вторых, было принято решение в твоем доме временно кого-то поселить, чтобы эти гады видели, что дом не пустует.

– И кто там теперь живет? – я так удивилась этой новости, что не знала, как реагировать. С одной стороны, мне не нравилось, что какие-то незнакомцы будут находиться в моем доме, но с другой – лучше пусть кто-то незнакомый, чем головорезы Иосифа.

– А Лиза поселила каких-то своих знакомых. Я думал, ты в курсе, думал, она тебе написала.

Я вспомнила, что соседка звонила два дня назад, а я пропустила ее звонок. Но сколько бы раз я ей потом ни перезванивала, она так и не ответила, а позже написала сообщение: «У меня все хорошо, все сама решила». Я уточнила, что она имела в виду, но она промолчала.

Я попрощалась с Игорем и снова пошла в палату матери. По дороге я размышляла, как теперь нам быть с Санджеем. Мы встречались всего две недели и еще ни разу не обсуждали, есть ли у наших отношений будущее. Но сейчас это все потеряло смысл. Какое будущее может быть у пары, которую не связывает ничего? Как только я окажусь в России, у себя дома, наши отношения закончатся. Мысли, которые я гнала от себя много дней, сейчас обрушились, словно лавина, и я была уже не в силах с ними ничего поделать. Я любила Санджея так сильно, что от одного воспоминания о нем ощущала нехватку воздуха. Я любила в нем все! Любила, как он утром целый час укладывает волосы, перемещая локоны слева направо, справа налево, пока они не лягут так, как ему хочется. Любила его тактичность. Любила завтраки, которые он нам делал: в основном это были йогурт, хлопья и куча самых разных пилюль из баночек с БАДами.

– Это куркумин, он противовоспалительный и помогает пищеварению. Это с имбирем – для молодости организма и энергии. Это для кожи, волос и ногтей, это… – Санджей насыпал в маленькую мисочку себе и мне пригоршню капсул, рассказывая про каждую. У него было на одну больше, так как дополнительно он ел добавку для мужского здоровья.

Конечно, у него были минусы, у каждого они есть. Но смысл любви в том и состоит, что все хорошее перекрывает недостатки, делает их невидимыми или незначительными. Он, например, имел привычку свысока общаться с персоналом в ресторане, смотрел на свою домработницу так, словно ее не существует, был достаточно равнодушен к попрошайкам на улице. Все эти несчастные дети, которым я была готова отдать все деньги, что у меня с собой были, его совсем не трогали, он просто проходил мимо.

Однажды Санджей, не задумываясь, перешагнул через нищего, который лежал на тротуаре. Я поинтересовалась у него: не стоит ли остановиться и помочь бедолаге, вдруг он болен или умирает? Но Санджей удивленно посмотрел на меня и спросил: «Ты о ком?». Он переступил через человека и даже не заметил этого. Это все немного пугало меня. Но, с другой стороны, это его страна, и ему лучше знать, как себя тут вести. Его так воспитали. Ведь ко мне Санджей относился с уважением, заботой и любовью. Ежедневно он подробно выспрашивал о состоянии моей матери. И пусть в ее жизни все было без изменений, мы каждый день беседовали о ней. Он трижды приезжал ко мне в больницу, разговаривал с матерью, рассказывал ей, какая я хорошая, какая добрая и красивая. Он был единственным, кто увидел между нами сходство. Сказал, что у меня линия роста волос на лбу, как у матери, и что у меня ее руки. Это было очень трогательно и приятно. Я прожила с ним две недели, а по ощущениям – целую жизнь.

Он был моим лекарством от горя. Мысли о матери убивали меня, вгоняли в депрессию. Но каждый раз, когда на меня накатывало отчаяние, я вспоминала про Санджея. Он уравновесил мою жизнь, вернул мне радость. Я, конечно, периодически задумывалась, как нам быть в будущем, но так как ответа не было, то гнала от себя все эти размышления. Смогли же мы, два совершенно разных человека, встретиться и полюбить друг друга. Значит, сможем и разобраться со своим будущим, нужно просто пустить все на самотек, и все само собой образуется.

Благодаря Санджею я перестала думать про Ларису, перестала писать ей. Даже допускала мысль, что если вдруг мы с ней никогда не возобновим отношения, то я это переживу. Пусть все эти тайны прошлого развели нас по разным концам земли, отдалили и сделали чужими. Что ж, так и быть. Я приложила все усилия, чтобы снова начать общаться с Ларой, но она отвергла меня. Пустота, которая образовалась после этого, заполнилась Санджеем. Он закрыл все пробелы, залатал дыры в моей душе. Там, где были пустоты, теперь была любовь к нему. С ним я окончательно забыла про Аркадия.

Но совсем скоро я должна была бросить Санджея и уехать. И все ради матери, которую, собственно говоря, не знала. Даже если она очнется, снова станет полноценным человеком, какими будут наши отношения? Сможем ли мы стать матерью и дочерью в привычном понимании? Сможем ли полюбить друг друга, простить, разобраться со всеми этими тайнами? Получится ли у нас жить вместе? В душе нарастала злость на мать. Вся моя жизнь шла наперекосяк именно благодаря ей, ее малодушию и секретам. Она испортила все. И вот теперь, когда я влюбилась так сильно, что не могла жить без этого человека, она снова забирала эту любовь, не приходя в сознание.

Я присела на подоконник в коридоре, ведущем в отделение, где была палата матери. Готова ли я всю жизнь посвятить тому, чтобы сидеть с ней рядом, пока она находится в коме? Две недели назад я бы, не задумываясь, сказала «да», но сейчас в моей жизни появился еще один смысл, еще один человек, которому я тоже готова была отдать всю себя. Приходилось делать выбор, и он был очевиден. Я и моя мать в самое ближайшее время вернемся домой, я потеряю Санджея. И пусть в аэропорту мы поклянемся, что обязательно скоро встретимся, что-нибудь придумаем, но в глубине души и он, и я будем знать, что расстаемся навсегда. По моим щекам побежали слезы.

– Катя! Катя! Вот ты где! – ко мне бежала Ручи, вид у нее был настолько перепуганный, что я сразу поняла: случилось страшное. – Катя, я тебя везде ищу, почему ты не отвечаешь?

Я достала телефон, там было несколько пропущенных звонков.

– Что случилось? – я уже знала ответ. Мать умерла, других причин быть в таком состоянии у медсестры не было

– Твоя мама, – она задыхалась от волнения, – твоя мама, бежим скорее! – она схватила меня за руку и потащила по коридору.

– Мама умирает? Она уже умерла? – я закричала от боли, которая пронзила сердце.

– Катя! Твоя мама очнулась!