Весь день я просидела около кровати матери, пытаясь осмыслить тот факт, что я нашла ее. Волнение и страх, с которыми я входила в палату, улетучились. Теперь я была необыкновенно спокойна. Её бессознательное состояние сняло тот накал, которого я так боялась. В глубине души я даже думала, что, наверное, данный формат воссоединения лично для меня более комфортен: никаких неловких разговоров, никаких выяснений отношений, неудобных вопросов. Я нашла мать, пребывающую в глубокой коме. И до момента, когда она из нее выйдет, если это, конечно, случится, у меня будет время привыкнуть к ней и полюбить ее. Мысли, что она может умереть, куда-то улетучились. Это было или мое дочернее чутье, или банальное отрицание. Умереть ей сейчас было бы в высшей степени неправильно. Я должна была посмотреть в ее глаза, задать вопросы, услышать ответы. Но пока мать лежала без движения, даже дышала так, что только врачи это понимали.

После того, как первые впечатления от встречи улеглись, я стала изучать лицо мамы, искала сходство. Но это было непросто. Кома сделала ее лицо безжизненным, кожа имела ровный, но бледный оттенок, щеки слегка ввалились. Волосы на голове, обритые для операции, отросли. И теперь было видно, что их цвет ближе к каштановому, а кое-где виднелись и седые. Мои волосы были темнее, но зато я находила отдаленное сходство с ней в форме носа и губ. У меня, как и у мамы, кончик носа был острым и приподнятым, и губы такие же пухлые, с четко очерченным контуром.

За спиной послышались шаги. Я оглянулась. В дверях стояла Ручи.

– Вашей маме необходимо провести некоторые процедуры. Мы вынуждены будем попросить вас уйти, – ей явно было неловко.

– Конечно, – я встала с кровати. – А что вы будете с ней делать?

– Несколько раз в день мы переворачиваем ее, делаем массаж, – медсестра медленно говорила на английском, чтобы я лучше ее понимала, – это полезно для мышц и кожи.

– Поняла, – я подошла к двери. – А потом я могу вернуться к ней?

– Конечно. Но вам надо побеседовать с доктором Шармой. Наверное, вы захотите видеть маму чаще. Надо, чтобы он разрешил.

Прежде чем я вышла из палаты, туда вошел высокий медбрат. Он что-то сказал мне на хинди, я решила, что это приветствие. Ручи заговорила с ним на хинди. Что было дальше, я не видела, так как вышла в коридор.

Давид дремал у кулера. Только сейчас я поняла, что он все еще здесь. Со стороны мужчина выглядел безмятежно, свой клетчатый шарфик он снял и накинул на плечи, видимо, спасаясь от холодного воздуха из кондиционера.

– Давид, – позвала я его, – проснитесь.

Он вздрогнул и резко сел.

– Как все прошло? – в его голосе было беспокойство.

– Все хорошо, спасибо. Мне нужно побеседовать с доктором Шармой, вы поможете мне?

Давил встал, набрал в бумажный стаканчик воды из кулера, выпил, затем взял еще один, снова набрал воды и протянул мне.

– Конечно. Идемте.

Он прошел по коридору и постучал в дверь, доктор громко что-то ответил. Гид скрылся в его кабинете, а затем выглянул и позвал меня жестом. Одна из стен в помещении была увешана дипломами и наградами, на полках, помимо книг, стояли фотографии, на которых врач жал руки неизвестным мне людям. На подоконнике стояли горшки с орхидеями. Доктор жестом пригласил меня сесть.

– У вас есть ко мне вопросы? – он говорил тихо, словно устал после бессонной ночи.

– Да, расскажите про мамино состояние подробнее.

Доктор говорил медленно, словно подбирал слова. Возможно, он, как и медсестра, делал это для того, чтобы я все поняла, а возможно, старался обойти острые углы, чтобы не пугать меня.

Организм мамы функционировал на грани нормы: она сама дышала, сердце билось, но она не приходила в себя и не двигалась. Уход за ней был на самом высоком уровне. Как оказалось, впервые за очень много лет у них был подобный пациент. Ее судьбой интересовались и из российского посольства, и из министерства здравоохранения Индии. Помимо этого, мать, как выяснилось, стала местной знаменитостью. О ней периодически писали в новостных пабликах и в изданиях медицинской тематики, также о ее состоянии сообщал сайт госпиталя. Всеобщее внимание привлекла именно операция, которую провел доктор Шарма. С его слов, был велик риск, что мать умрет на операционном столе, и его коллеги были против хирургического вмешательства. Но он их не послушал, и операция прошла успешно. Мать выжила, но в сознание так и не пришла. Через неделю она начала дышать самостоятельно, внутренние органы работали без отклонений, на этом прогресс закончился. Далее все стали ждать чуда, но пока оно не случилось. Каждые два часа ее переворачивали, чтобы не образовались пролежни, натирали какой-то мазью. Кормили мать через зонд.

– Доктор, спасибо вам большое за все, что вы сделали, – я встала, плохой английский и застенчивость не позволили сказать все, что я думала. Тем не менее меня переполняли самые теплые чувства к доктору Шарме.

– Это моя работа. Мы сделаем все, чтобы ваша мама поправилась, но… – он замолчал, затем повернулся к Давиду и заговорил на хинди.

Гид слушал, периодически что-то переспрашивал, иногда коротко отвечал. Вид у него был встревоженным, когда он повернулся ко мне.

– Ваша мама может пребывать в таком состоянии довольно длительное время, возможно, месяцы. Доктор несколько обеспокоен тем, что могут возникнуть проблемы со страховкой. На улицу ее, конечно, не выставят, но вы должны иметь это в виду.

– Я поняла, что-нибудь придумаю.

Я мысленно пересчитала деньги, которые у меня с собой были. Если съехать в отель подешевле, то, возможно, их хватит.

– А о какой сумме может идти речь? – на всякий случай спросила я.

– Думаю, о десятках тысяч долларов, – у Давида был извиняющийся тон, словно это он придумал столько брать за лечение больных.

Я от удивления встала с кресла и начала ходить по палате. Десятки тысяч долларов – это сотни тысяч рублей. Может, и миллионы. Таких денег мы не смогли бы собрать даже всей улицей. Единственное, что можно было бы сделать в данной ситуации, это продать дом, но он мне не принадлежал.

– Катя, пока страховка покрывает лечение. Доктор просто предупреждает о том, что если состояние мамы останется таким на долгие месяцы, то могут возникнуть проблемы, – гид тоже встал и подошел ко мне. – Он считает, что если ее состояние будет таким, как сейчас, то можно подумать о транспортировке на родину. Это один из вариантов.

– Я поняла, – я снова села. – Доктор, я хотела бы приезжать в больницу каждый день, вы мне разрешите?

Доктор Шарма и Давид снова начали говорить вполголоса на хинди. По интонации я видела, что он не возражает, но его что-то смущало.

– Доктор не против, он считает, что это даже пойдет на пользу вашей маме. Он разрешает вам приезжать к ней каждый день на несколько часов, но вы не должны мешать персоналу делать процедуры.

Я поблагодарила доктора за любезность, в ответ он протянул мне руку и очень по-доброму улыбнулся. «Наверное, он хороший человек», – подумала я. Да, он врач, и он должен помогать людям, но то, что он сделал для матери, было настоящим подвигом.

Мы вышли с гидом в коридор.

– Мне нужно ехать, у меня через тридцать минут экскурсия, она продлится два часа. Если к тому времени вы еще будете здесь, я вернусь за вами.

Мы еще раз сверили номера телефонов друг друга.

– Давид, подождите. Сколько я вам должна? – я вспомнила, что по предварительной договоренности нужно оплатить его услуги, как за экскурсию.

– Нисколько. Я не возьму с вас ни копейки, – он улыбнулся, – позвоню вам, как освобожусь.

И, прежде чем я успела возразить, он ушел.

В палате пахло какой-то мазью – смесью эвкалипта и спирта. Я вошла в тот момент, когда Ручи расправляла свежую простынь, которой накрыла мать.

– Ваша мама попала к самому лучшему врачу, – сказала она. – Если бы в тот день, когда ее привезли, его не было на месте, на операцию никто бы не решился, – она аккуратно положила правую руку мамы поверх простыни. – Она поправится. Я знаю.

– Спасибо, – я подошла к кровати. Теперь мама не казалась мне такой чужой, как в первый раз. Внутри меня что-то дрогнуло при взгляде на ее лицо. – Доктор разрешил мне приезжать на несколько часов каждый день.

– Значит, она точно выздоровеет, – медсестра закончила поправлять постельное белье и собралась выйти из палаты. – На первом этаже есть кафе, там вкусная еда, есть чай и кофе.

– Спасибо, но я не голодна.

– Тогда я пошла. Если что-то понадобится, то нажмите на ту кнопку, и кто-нибудь из персонала к вам придет, – женщина поклонилась и скрылась за дверью.

В эту минуту я подумала, что индийцы очень вежливые и приятные. Если не брать в расчет тех детей, которые хотели меня ограбить, то все те, с кем я столкнулась, старались всячески мне помочь, поддержать и шли навстречу. Больше всего я боялась, что в чужой стране столкнусь с непониманием, враждебностью, но пока все было совсем иначе. Я тут же вспомнила про Санджея, у меня был его номер, но я так ему и не написала. Да и должна ли я была это делать? Он проявил внимание ко мне, пришёл на помощь в трудную минуту, но надо ли было беспокоить его сообщениями? Я решила, что нет. Хотя, наверное, во мне опять говорило бабушкино воспитание, которое категорически отрицало навязывание себя посторонним.

Я снова принялась изучать лицо мамы, теперь оно мне не казалось таким уж незнакомым. Я даже подумала, что помню его, хотя здравый смысл подсказывал мне, что это невозможно. Я вспомнила слова, которые несколько дней назад мне сказала медиум – что у меня будет всего один шанс повидаться с матерью и маленькая возможность спасти ее. И вот я здесь, я ее увидела и теперь должна сделать все, чтобы ее спасти. Но как? Для начала я решила, что с ней нужно разговаривать. В фильмах я часто видела, как герои говорят со своими родственниками, которые находятся в коматозном состоянии. Но о чем с ней беседовать? О том, что я нашла отца? О том, что ее друг Иосиф чуть не выселил меня из дома? Про Ларису, которая меня бросила? Или про смерть бабушки? Все общие темы у нас с матерью были сложными и противоречивыми, поэтому я просто начала рассказывать новости нашей улицы.

Сначала мне было неловко, но затем я вспомнила все свои разговоры с куклой, и мне стало легче. Первым делом я поведала маме о том, как живет Лиза, что теперь у нее новые пластиковые окна. А вот как они у нее появились, я умолчала. Затем рассказала про кур соседки. И что яблоня все еще плодоносит несмотря на то, что два года назад был такой урожай, что две ветки отломились, а ствол треснул. Также сообщила и о том, что дети к Лизе совсем не приезжают, а только иногда ей звонят, отчего соседке периодически становится грустно.

– Младшего своего внука, мама, она еще ни разу не видела, только на фотографиях.

Я погладила мать по руке – никакой реакции на мой рассказ. Далее я переключилась на Ларису. Решила, что если опустить кое-какие детали, то матери будет интересно знать, как живет ее младшая сестра.

– Лариса от нас переехала несколько лет назад, у нее небольшой дом на соседней улице. Ты, может, помнишь мостик через ручей? Так вот, прямо за ним она и живет. Также она открыла пункт выдачи заказов. Так что Лариса теперь предприниматель. Ну а еще, – тут я сделала паузу, – она сейчас в Египте. Представляешь, мама? В Египте! Говорит, потрясающая страна. Правда, в море ей не нравится плавать. Сказала, что там медузы, да и глаза щиплет от соленой воды.

Я начала сочинять. От воспоминаний о тете мне снова стало грустно. Она была единственным человеком в мире, с которым я хотела бы сейчас поделиться новостью о том, что я нашла мать. Я достала телефон из кармана и увидела, что там есть сообщения: одно от Игоря, другое от Лизы. Они интересовались, как у меня дела.

Я подумала какое-то время, а потом создала группу в мессенджере, которую назвала «банда». Не знаю, почему так, но именно это слово первым пришло в голову. В этой группе теперь были дядя, соседка, Олеся и я.

«Привет, банда. Простите, что пропала. У меня все хорошо. Долетела без приключений, с Давидом увиделась. С мамой встретилась. Она в коме. Врач говорит, что в таком состоянии она будет неизвестно сколько. Я каждый день буду к ней приезжать. Индия нравится, только тут немного воняет».

Я отправила сообщение и стала ждать ответов. Они посыпались мгновенно. Соседка многословно выразила свое облегчение и благодарность всем святым, что помогли мне долететь до «Мумбаев» без происшествий. Олеся прислала кучу разных радостных смайликов. По существу ответил только дядя.

«Я связался с Давидом. Он сказал, что доставил тебя до госпиталя. Также он мне сказал, что могут быть проблемы со страховкой, я занимаюсь этим вопросом. Если что-то понадобится, пиши».

Я свернула приложение мессенджера, а затем включила камеру и сфотографировала мать. Фотография получилась размытой и нечеткой, но лицо было видно. Первым желанием было отправить картинку во вновь созданную группу, но мать выглядела неестественно, словно восковая, и я отказалась от этой идеи. Имела ли я вообще право рассылать кому-то фотографии человека, который находится в таком состоянии? Единственной, кому я бы точно хотела отправить фото, была Лариса. Несмотря на все наши конфликты и тайны прошлого, которые она хранила, тетя по-прежнему оставалась близким человеком и мне, и маме.

Я снова открыла приложение мессенджера и написала ей «привет». Сообщение улетело, но напротив него висела одна серая галочка. Значит, я все еще в черном списке. Тогда я открыла приложение ВК, нашла ее имя в списке друзей. Нажала «написать сообщение», и открылась наша переписка, которой было несколько лет. Последний раз мы тут общались, когда я была еще школьницей. Мы обменивались песнями, смешными картинками, иногда болтали о чем-то неважном. К своему удивлению, я увидела надпись над чатом «была в сети недавно». Я тут же отправила сообщение: «Привет, я нашла маму». Подождала какое-то время, но ответа не получила.

Только тут я заметила, что держу мать за руку и глажу своими пальцами тыльную сторону ее ладони. Это случилось непроизвольно, не намеренно. Значит, лед внутри меня таял быстрее, чем я думала. У мамы были длинные, сухие пальцы, ногти неровно отросли и выглядели некрасиво. До комы, судя по всему, мать следила за собой. Кое-где оставался бесцветный лак. Я аккуратно поскребла ее ногтевую пластину, лак откололся.

– Катя, прошу прощения, – я оглянулась, в дверях стояла Ручи. – Я принесла тебе поесть. Надо поесть.

Я вышла в коридор, на подоконнике меня дожидался одноразовый бумажный стакан с чаем, контейнер с лепешками и еще один с рисом, по которому растекся ярко-зеленый соус.

– Это палак-панир и роти. Ешь, это вкусно, – она улыбнулась и откинула длинную косу за спину.

Я уселась на подоконник и осторожно начала есть. После перелета я с подозрением относилась к новой еде. Угощение оказалось очень ароматным и немного острым. Соус имел одновременно тысячи вкусов и запахов, но больше всего меня удивил рис. Он обладал тонким ароматом и необыкновенным вкусом, до этого дня я считала его лишь приложением к котлетам и подливе. Каждая рисинка в контейнере была длинной, как лапша-паутинка, которую мы кидали с бабушкой в куриный суп. Словом, медсестра смогла меня удивить, и я сказала ей об этом с набитым ртом.

Ручи обрадовалась, что ее угощение мне понравилось. Она села в кресло у окна и стала с кем-то переписываться, а я тайком ее рассматривала. На вид ей было не больше сорока пяти лет. Когда я первый раз ее увидела, то подумала, что она сделала макияж, но теперь я поняла, что длинные ресницы и густые брови были у нее от природы. На лице не было ни грамма косметики, кроме точки на лбу. Кожа была смуглой и на солнце выглядела матовой. Длиннее и гуще волос я никогда не видела. Заплетённые в косу, они были ниже пояса. Из нагрудного кармана халата торчали очки, но при мне она их ни разу не надела.

– Что-то не так? – смущённо спросила Ручи, перехватив мой взгляд.

И только тут я поняла, что нагло пялюсь. Я первый раз была за границей и ловила каждую деталь: ароматы, вкусы, звуки. Всё казалось новым и удивительным. И хоть я и помнила, зачем прилетела, сосредоточиться только на матери не получалось – слишком много вокруг было интересного. Сейчас, стоя у подоконника, я смотрела на улицу, где кипела бурная жизнь. Люди, одетые во все цвета мира, спешили по своим делам. На каждом квадратном метре были десятки индийцев. Кто-то был в строгом костюме, кто-то – в ярком сари. Маленькие дети носились среди взрослых, словно муравьи. Одноногий нищий просто спал на тротуаре. Повсюду были антисанитария и грязь. Здесь, в стерильном помещении госпиталя, я чувствовала себя в безопасности и с ужасом подумала, что ни за что не смогу добраться до отеля одна.

– Ручи, спасибо. Было вкусно. Сколько я тебе должна?

Медсестра помялась какое-то время, словно ей было неловко, но затем сказала, что с меня двести пятьдесят рупий. Я достала деньги и протянула ей. Она взяла купюры и снова склонила голову в поклоне, словно я дала ей милостыню.

Я вернулась в палату и села у ног матери. Я смотрела на нее, пытаясь уловить хоть какое-то шевеление, но она не двигалась. Вдруг мне стало ее так жалко, что защемило в груди. На долю этой женщины выпало такое количество испытаний, что можно было предъявлять претензии богу. Столько всего в жизни одного хрупкого человека: и смерть родной матери, и тяжелая жизнь с мачехой, пьянство, наркотики, тюрьма, потеря дочери… И вот, пережив все это, она попадает в аварию и оказывается прикованной к кровати. Я вдруг с ужасом подумала: «А если она в сознании? Если она все слышит и понимает, но не может двинуть ни рукой, ни ногой? Если она заперта в своем теле, как в тюрьме?» От этих мыслей мне стало так страшно, что я вскочила с кровати и отошла к окну. Как мне ей помочь? Что я могла сделать? Я снова подошла к ней.

– Мама, я была у медиума. Она мне сказала, что есть маленький шанс, что ты сможешь выжить. Я не знаю как, но я сделаю все, чтобы ты очнулась. Клянусь! Если ты меня слышишь, подай какой-то знак!

И в этот момент веки матери едва заметно приоткрылись.