Ну, друг, я тебе честно скажу – в картишки мне не везет, а тем более, если с чертями играть, – я сразу решил, что черти, даже новорожденные, должны хорошо жулить.

Я сказал:

– Ну, буду зрителем.

Тело Сережи ударило кулаком по столу.

– Как так? Я хочу оседлать великого грешника!

Я сказал:

– Ну, это уж как-нибудь без меня, да и не великий я грешник. Тоня, ты видела вообще – я всем на свете нужен!

– Я хочу такое тело!

Снова раздалось мерзкое чавканье, это Хитрый, смелый и самый сильный опять приступил к пожиранию плоти тела, в котором сидел.

Тут-то мне стало понятно кое-что и без Тонькиных пояснений. Она мне как-то говорила, что черти одеваются в кожу покойников. Ну, в общем, оказалось, это не метафора такая изобретательная, а в самую кожу они и одеваются, все остальное выедая.

А на живых, это я так понял, они ездят. В общем, свои нюансы есть, как везде.

Но только сразу мне стало понятно, что Тоне ничего хорошего не будет, если Хитрый, смелый и самый сильный внутрь нее залезет. Тогда я сказал:

– Ладно, сыграем давай, была ни была!

– Так, а на что играем? – спросил Хитрый, смелый и самый сильный, пока мертвые руки Сережи ловко тасовали карты. Шепелявый его голос стал громче от азарта. – Если ты, солдат, проиграешь, то я буду на тебе ездить.

– Так, ладно, – сказал я. – А если я выиграю, то ты никогда, ни при каких условиях не будешь вселяться в Тоню. Так?

– Так да не так, – гордо ответил Хитрый, смелый и самый сильный. – Никогда, ни при каких условиях ничего на свете быть не может.

Тоня сказала:

– А если я выиграю, то ты отнесешь труп на место, откуда взял, и год не будешь ходить в чьей-то коже.

– Ну хорошо, уговорила ты меня, девица. Вот это вот условие, каково оно и должно быть.

Руки Сережи принялись метать на стол карты.

Я спросил:

– Ты, получается, ребенок?

Хитрый, смелый и самый сильный оскорбился.

– Никакой я не ребенок! Я просто черт маленького размера. Я и расту!

Снова раздалось чавканье.

– Да прекрати ты его жрать! Это друг детства моего брата!

Я услышал такой характерный звук – как зверь облизывается.

– Дружба дружбой, а служба службой, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Кроме того, у меня растущий организм! А достать ты меня все равно не можешь.

Я помолчал – и правда, это было затруднительно, но ничего невозможного в этой жизни нет – это надо знать.

Играли в дурака, короче. Под это дело спрашиваю его:

– Ты мать не знал, значит?

– А кто ее знал? Ты, что ли? Ее никто не знал.

– Ну а что черти вообще делают?

– Это дело ясное – людям вредят.

И несколько раз он повторил:

– Нет ничего лучше, чем оседлать великого грешника.

Раз шесть это сказал, затем визгливо засмеялся.

– И зачем вы такие нужны? – спросил я. – Колдовкам, типа матери моей.

– Так мать твоя в услужении таких, как я, имела множество – они теперь ее душу на части рвут, потому что за все в этой жизни платить надо. Но при жизни все, что она б ни захотела, могли сделать.

Тоня сосредоточенно смотрела в свои карты.

– Только колдовка может видеть истинный облик черта. Черти служат ей, могут выполнить любую работу, благодаря тому, что умеют принимать почти любой облик или становиться невидимыми, они очень быстрые, ловкие и сильные.

Хитрый, смелый и самый сильный, хоть и был невидим, продемонстрировал свою гордость тем, что интенсивней запах паленой плотью, Тоня прижала руку ко рту, да и я закашлялся.

– Давай-ка без этого, – сказал я. – От тебя пасет.

– Так пахнет в аду, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Откуда я пришел. Это мой естественный запах, и совсем невежливо на него обижаться.

– Не до вежливости тут, – сказал я. – Посмотри, даме дурно!

– Так, может, она играть станет хуже от дурноты, тем мне лучше.

Тоня откашлялась, потом сказала:

– Да нет, все нормально, я уже привыкла. По сути, большую часть работы для колдовки выполняют ее черти. Черт глаза водителю отвел, когда случилась авария, в которой погиб отец Антона, черт нашептал папе Юры зарубить топором дружков Катерины, черт усыпил в снегу мужа Валентины Никитичны. Это и есть проклятье. Черт может убить или извести, но все это – по приказу, не просто так. Просто так он может только доставать тебя.

– Мать наша, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Повелевала многими чертями, поэтому сильной была. Но никогда не повелевала она таким красавцем, как я. Но все одно я – ее черт. Только не дожила она, чтоб красоту такую увидеть.

Тут вдруг накрыло меня осознанием: сижу на кухне, где больше мертвых, чем живых. Играю в карты с чертом, которого не могу увидеть – он сидит внутри безголового тела банкира Сережи Мельникова и закусывает плотью его.

А вдруг и правда фляга свистит?

Первой вышла Тоня, она с довольным видом швырнула последнюю карту Хитрому, смелому и самому сильному – козырного туза.

– Паршивка!

Дальше уже мы рубились. Ну, думаю, Тоня-то победила – значит, в трупы эта тварь вселяться не будет, во всяком случае, год. А если я проиграю? Игра напряженная шла.

– Ты пойми, – сказал мне Хитрый, смелый и самый сильный. – Я же малютка еще, только вылупился, вот у меня и опыта не так много.

Я сказал:

– Тогда зачем играть ввязался?

– Так потому, что играть хочу! Солдат, что ты о матери помнишь о нашей?

– Да мало что, я маленький был, когда меня от нее забрали, потом только приезжал нечасто.

– Она любила делать людям больно?

– О, еще как.

Тоня сказала:

– Она часто щипала меня по ночам. Я не могла спать, но могла перестать быть. Это такая радость – просто не быть в той квартире, в том ужасе. И она меня щипала, потому что умела делать мне больно, и поила своей кровью.

Ну, ясное дело, как мне жалко ее было – будто за грехи матери лично я ответственен. А может, и надо было проверять, что она там и как? Девицу б освободил из плена.

– А когда приходил кто-нибудь, она делала меня мертвой и клала в шкаф. Потом била, чтобы я проснулась.

Я заскрипел зубами. Я подумал: а ведь худшая часть этой истории в том, что то – мать моя. Ну, если б левая была тетка, то можно было б жить с этим и не тужить – каких только уродов на свете нет, померла и померла – грехи ее тяжкие.

А то – мать моя, с которой связи не разорвать.

А главное – мертвая мать, ничего с ней уже сделать нельзя, и зло, которое она людям делала, никак не отменишь.

– Она обожала делать мне больно, – задумчиво повторила Тоня. – Особенно, когда пьяная была.

– Хорошая женщина, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. Снова услышал я, как он вылезает из тела Сережи, словно бы хотел Тонино лицо получше разглядеть.

Тут, гляжу, короче, и вижу, как из рукава Сережи банкира вываливается карта козырная. Подался вперед, схватил черта – неудобно, конечно, потому что на ощупь.

Был он очень горячий и такой, не до конца твердый, словно плавился, и я переживал, что он из рук-то выскользнет. Я двумя руками его схватил, Хитрый, смелый и самый сильный заверещал:

– Пусти! Пусти, я тебе говорю!

– Наебать нас хотел, да?

– Ну такова моя природа! Не пустишь – я съем весь ливер твой! Все поем! А ты будешь жить!

Я встряхнул его.

– Ты проиграл, потому что играл нечестно.

– Но не могу же я играть честно! Я же черт! Отпусти меня, солдат!

– Будешь мне другом? – спросил я, стараясь припомнить какую-нибудь подобную сказку.

– Другом? Не смеши меня, я же черт! Другом не буду тебе никогда!

Я еще раз его встряхнул, и он издал нечто похожее на смесь детского плача и собачьего визга.

– Не дави на жалость!

Тоня повторяла:

– Осторожней, осторожней! Он может обжечь!

Но я был уверен – не станет он портить мои руки, раз он ими задумал убить всех людей.

Вдруг Хитрый, смелый и самый сильный обмяк в моих руках, словно бы решил притвориться мертвым. Ну, подумал я, не такой я идиот.

– Ты проиграл, – повторил я. – Иди и возвращай труп на место. И больше никогда не…

– Не никогда, а только год! – Я снова услышал его шепелявый голос.

– И год ты не будешь ходить в чьей-то коже.

– Хорошо! Хорошо!

Вдруг я почувствовал болезненный укус, на руке проступила кровь. Я собирался приложить чертеныша об стол, но он затараторил:

– А твоя девица думала: ты плохой, Юра плохой, и только Антон хороший! Думала: вот Антон придет, спасет ее, станет героем для нее. И как ей обидно стало, когда узнала, что женился он!

– Это неправда! – сказала вдруг Тоня и довольно резко. – Он черт, он никогда не говорит правду!

– Я могу говорить только ту правду, которая хуже лжи.

Я запихнул его обратно внутрь тела, через разорванную шею.

– Иди возвращай труп, пока его не хватились.

Труп Сережи обхватил себя руками, словно бы он попытался сам себя укачать.

– Какой ты! – сказал Хитрый, смелый и самый сильный.

– На выход!

Тело поднялось и, пошатываясь, направилось к двери.

– Но я вернусь, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Ты мой бра-а-а-атик, не могу же я совсем сиротинушкой по свету ходить.

Я закрыл перед ним дверь.

Тоня сидела на кухне, сложив руки на коленях. Она выглядела очень взволнованной.

Я налил из чайника сладкой воды в кружку, выпил залпом.

– Сейчас будем убираться. Он тут накапал.

Тоня осторожно глянула на меня.

– Ты чего?

В этот момент я понял, что она боится – но совсем не понял, почему.

– Ты злишься?

И опять она сжалась вся в комок. Для меня оставалось загадкой, каковым же образом с ней это все происходит, то она злючка, то боится, что я, не знаю, ударю ее, что ли. Вся сжалась, ждет.

– Из-за чего?

– Из-за того, что я считала, что ты плохой, из-за Антона. Я тебя обидела?

Вспомнилось, как она говорила про мать мою, про то, как мать моя ее мучила.

– Да мне похуй, – сказал я. – Кому не похуй?

– Я ведь тебя не знала! Не знала, что ты будешь ко мне таким добрым!

– Какие-то сопли женские развела, – я махнул рукой. – Вот мы познакомились, и теперь ты не считаешь, что я плохой – в чем проблема вообще?

И в этот момент мне стало понятно: она на самом деле, что б ни говорила, воспринимала себя как мою собственность. Ну, чисто как мать и сказала: я готовила ее для тебя, она будет очень послушной, и прочая, прочая, прочая.

Я сказал:

– Да успокойся ты, я же тебе говорил, что я тебя никогда не обижу.

Я протянул ей руку, и она схватилась за мои пальцы, как маленькая обезьянка в зоопарке.

Тогда понятно стало еще и другое – я нравился ей, и она чувствовала себя неловко от этого, переживала, что я обижусь.

– Я очень испугалась за тебя, – сказала Тоня. – Что он может тебе навредить.

Я сказал:

– Да ну. Он размером с кошку. И укус похож на кошачий. Он ядовитый?

– Нет. То есть, может стать ядовитым, но только если ему прикажут.

Тоня вскочила, достала аптечку и принялась обрабатывать перекисью маленькую ранку.

– Он так не заразит меня?

Она покачала головой.

– Ему нужно твое согласие.

Чуть помолчав, она добавила.

– Взрослые черти опаснее. Им подойдет только что совершенный грех. Большой грех. Убийство, например. Но Хитрый, смелый и самый сильный пока слишком маленький, чтобы воспользоваться этим. Плюс такое вселение временно, ненадежно. Все они, разумеется, ищут согласия.

Тоня наклеила пластырь мне на руку, мы замыли пятна крови на линолеуме, и к этому времени как-то незаметно настало утро. Голова раскалывалась, и я подумал: нет, сегодня я весь день буду отдыхать.

Прям все пойдут на хуй: мертвая мать, черти, брат-браток.

Подтянул к себе стул, сел перед телефоном и набрал Юркин домашний, закурил.

Тоня сказала:

– Я пойду в комнату. Ладно?

Я кивнул, скинул пепел в раковину и некоторое время слушал гудки, под которые почти уснул. В конце концов в мозг мне ворвался голос Анжелы.

– Витенька?

– Откуда узнала?

– Да у нас определитель стоит, недавно мастер приходил, ставил.

Она зевнула, я услышал щелчок зажигалки.

– Нарушаешь?

– А? Да я только одну сигаретку, ты чего? Сам же позвонил, разбудил в такую рань.

– Подруга, а Юрка что?

Анжела чуть понизила голос.

– Уснул. Я его будить не буду!

Конец фразы зазвучал звоньше ее начала, и я сказал:

– Тогда сама будь потише.

– Он сам не свой. Может, из-за Сережи.

– А что у него было в голове? Ты не рассказала.

– Да там нечего рассказывать. Мы спать легли, и тут он говорит: что-то в голове шевелится. Потом сказал, что как будто возится. Он иногда, знаешь, перебирает с наркотой. Я спросила у подружки: такое бывает.

Она тарахтела и тарахтела, а я сидел перед раковиной, положив голову на локоть, и курил одну сигарету за другой.

– Слушай, – вдруг сказал я. – Анжела, а видела ты когда-нибудь, чтобы мертвецы, как живые, разгуливали?

Она задумалась. Больше Анжела не казалась сонной, разговор немедленно ее взбодрил.

– Ну, знаешь, один раз, мне кажется, я что-то такое видела!

– Где, когда?

– На Волге. Я же из Астрахани, ты знал?

– Не знал, ты не рассказывала.

– Ну, там мама моя до сих пор живет. Так вот, сидим мы как-то на Волге с девчонками, купались, лето, так здорово! Мы летом весь день могли провести на реке. Это в деревне у Никиной бабушки было, ну, то есть под Астраханью – пляж там такой славный, народ любит ездить туда. И вот, сидим, как сейчас помню, под солнышком, и берега такие заросшие-заросшие с одной стороны, а с нашей – нагретый солнцем илистый песочек. Болтаем обо всяком, мальчишек рассматриваем. Но тут вдруг заметила я, что женщина сидит, сбоку от нас, но не там, где пляж, а дальше, где камыши, и она в камышах сидит, и ее почти не видно. И она не такая была, как все другие, кто отдыхал – невеселая и совсем одна, не купалась, музыку не слушала, не пила. Просто сидела и смотрела на то, как Волга течет. И мы там до вечера провели, а она все сидела. Я все хотела ее спросить, типа в порядке ли она, но мне как-то жутко было от ее вида. Ну вот, и в какой-то момент я опять оборачиваюсь и вижу, как она в воду заходит. Зашла и не вышла, а потом я узнала, что она утопла.

– В смысле?

– Ну, мне через месяц мой мальчик тогдашний про свою соседку сказал, и я поняла, что я утопленницу видела, ну как бы призрак.

Я так засмеялся, что в трубке зашумело.

– Ты прелесть, Анжела.

– Что? Знаешь, как страшно было!

Я сказал:

– Утопленницу-то ты видела, но есть нюанс. Она когда утонула?

– Ну, я не спросила.

– Ну и вот. Ладно, Анжела.

– Вот не смейся. Я в такое верю. В непознанное.

– Для тебя много чего в мире непознанного.

Она цокнула языком.

– Ты в семь утра язвить позвонил?

– Нет, с просьбой. Скажи Юрке, чтоб не звонил мне. Я тут согласился на него поработать, но сегодня без вариков – я вот только спать иду, пускай не дергает меня.

– Нет проблем, он и не собирался! А чего это ты не спишь?

– Режим сбился.

– Слушай, Вить, я тут лежала ночью в постели и такую мысль думала.

– Какую?

– Про семьи. Мою и Юркину. Про духоту и сквозняк.

Закурил, какую по счету уже, сигарету, говорю:

– Заинтриговала, излагай. Я заебался, но не настолько я заебался, чтобы не послушать.

– Короче, мы с ним делились, знаешь, воспоминаниями из детства. И вот моя мама, она же меня очень любит, я ее самая любимая, дорогая девочка на свете, а ваша мама – ну сам знаешь, какая она была. И я говорю: у нас в комнате все мое детство было так невероятно жарко, потому что мама все время боялась сквозняка, и что меня продует, и мы даже ругались, я говорила, что мне душно и дышать нечем. А у Юрки – все наоборот. Он говорит, вы все детство мерзли, и мать даже зимой нараспашку окно оставляла на ночь.

– Это чтоб летать на метле, – сказал я.

– Ну да, ну да. Но как ты думаешь, я права? Духота и сквозняк, как бы это про любовь и нелюбовь. Про сильную, почти до сумасшествия, любовь. И про такую нелюбовь, от которой очень холодно и все время болеешь. Он же, Юрочка, все время болел.

– Ага, соплями все детство гремел.

– Она хотела чтобы вам было холодно.

Я сказал:

– Ну, интересно. Но за уши притянуто. Так, Анжел, я спать.

– Давай, а я пойду в ванне полежу, пока Юрочка не проснулся. Я ему скажу, чтоб тебя не кантовал. Но он реально вроде и не собирался!

– Бывай, подруга.

– Отдыхай!

Положил трубку, широко зевнул, умылся водой из-под крана и пошел спать. Тоня уже успела остыть, но на этот раз я не пришел в недоумение от того, что мертвая она. Лег в кровать, подтянул ее поближе к себе, не встретив сопротивления, она вообще притворялась спящей.

Сначала было очень холодно, но через некоторое время я услышал стук ее сердца.

Я сказал:

– Тебе бы с Антоном не понравилось. Он скучный, кроме работы он только за грибами ходить любит – не знаю, зачем. Наверное, труп хочет найти. Чтоб еще поработать.

– Виктор, я не променяла бы тебя на Антона – теперь. Ты же сам сказал, что тебе все равно.

Но я продолжал:

– В детстве он долго не говорил, и вообще ничего делать не хотел, и общаться ни с кем не хотел. И он только одно говорил: пока-пока, и делал лапкой так. Пришел кто-нибудь, и он такой сразу: пока-пока. Или сяду я рядом, дам ему игрушку, а он мне пока-пока. И вечно так! Он вообще Омен!

– Омен, Виктор, это не имя собственное. Мальчика из фильма звали, кажется, Дэмиен Торн. А само слово omen – это латинское слово, его сложно объяснить. Это не знамение в полном смысле, а случайное событие, которое может быть истолковано как знак. Например, встреченное на вывеске счастливое число. Или услышанное в чужом разговоре слово «смерть». Это название для вот этой нервной тревожности, когда все кажется плохим знаком, или прекрасного вдохновения, когда все кажется хорошим знаком.

– Хрена себе ты филолог.

– Кстати, это слово третьего склонения. Omen, ominis. Я филолог. Вот так!

– Ну не суть. Бабушка с дедушкой Антоновы, царствие им небесное, святые были люди, побаивались его сначала, мне кажется.

– Знаешь, Виктор, я не могу быть уверенной, но мне кажется, что у меня нет ни братьев, ни сестер.

– Почему ты так думаешь? Можем как раз у Антона и уточнить.

– Потому что мне сложно понять и представить тот коктейль из любви, конкуренции, ревности, обиды, нежности и поддержки, который есть между тобой и твоими братьями.

Я сказал:

– Ну, они не настолько глубокие личности, как я, уж поверь.

– Вот видишь?

Она помолчала и сказала:

– Ты хотел спать. Давай спать.

Я сказал:

– Ну это я просто так рассказал. Просто, чтоб знала ты.

Ночь за окном будто разбавили водой – становилось светлее, но и как-то тусклее. Я подумал – до чего холодно там, а дома тепло и хорошо, и можно спать до обеда.

Ну, что я и исполнил с успехом. То есть, по первости, конечно, захватил меня неприятный сон. Такой, знаешь, когда вроде бы еще чуть-чуть, и поймешь, что ты спишь.

А снилось мне, как сидим за столом и поминаем кого-то, кто во гробе, а гроб – в коридоре стоит, безо всякого уважения. Поминали вместе, живые и мертвые. Была и мать там, бабушка с дедушкой Антоновы, коих я любил очень когда-то, и Ленка, папина жена бывшая, и Антонов отец сам, что на Чуйском тракте разбился, и Анжела с Юркой, и Антон с Ариной, и Тоня тоже, и друзья мои служилые, кто живой, а кто – мертвый.

Речи, конечно, говорились всякие о покойном, да только по этим речам я никак не мог понять, покойный-то – кто?

Я имею в виду, очень были какие-то расплывчатые формулировки, вода какая-то, ничего не понятно. Я пил вместе со всеми, и вдруг увидел школьную свою любовь, она сидела с маленькой дочкой на коленях.

Я спросил:

– Оль, а ты чего здесь?

И она сказала:

– Я думаю, что ты большой молодец.

Никто мне ничего не объяснял, и я пошел в коридор, думаю, глазком погляжу. Там Толик сидит на стуле, ботинки натягивает, и гроб перед ним.

Я говорю:

– Побольше уважения.

А он мне:

– Я зарабатываю деньги.

Я говорю:

– Деньги – деньгами. Имей уважение.

А он дверью хлопнул и пошел – деньги зарабатывать, наверно. А вокруг гроба – водица грязная, как от растаявшего снега с ботинок – лужицы. И вот, открываю крышку, а там по закону жанра – я же и лежу.

Ну, помоложе, чисто выбритый и в форме, при орденах. Я гроб закрыл и сказал:

– Понятно.

Заглянул в комнату, где празднуют, и сказал:

– Ну, я пошел.

Отец Антонов, разбившийся на Чуйском тракте, махнул на меня рукой, мол, иди-иди.

Вышел будто за сигаретами, а попал на двор к бабушке с дедушкой Антоновым. Какие хорошие люди были, думал, только старые – она ушла, и он за ней вскорости. Давно это было, с тех пор участок захирел малька, а тут гляжу – малина, курицы какие-то бродят.

Зашел в сарай за косой – траву покосить, а сарай – незнакомый совсем. Там девка сидит с узнаваемыми чертами матери моей и плачет. Тощая, чумазая, в синяках и ссадинах, землю скребет и говорит:

– Хочу быть счастливой! Хочу быть счастливой!

А волосы-то ее, волосы, подумал я, ну просто темно-русые – обычные волосы, как у меня.

И дьявольского ничего не было, и глаза еще не волчьи – девчонка, как девчонка, только плачет.

Запахло откуда-то вареным свиным сердцем – единственным блюдом в исполнении матери моей, которое можно было есть.

Я сел перед ней на корточки, говорю:

– Жалко мне тебя, жалко. Но что ты хочешь-то от меня?

Она глянула на меня и крикнула снова:

– Хочу быть счастливой!

Затем, без перехода, как оно бывает во сне, уже я у Антона дома, поебываю его благоверную снова, и она вцепилась в меня вся, кусается, и кровать скрипит.

И стонет:

– Господи, какое счастье!

Вот так рьяно, что мозгоправ какой-нибудь небезголовый обязательно бы сказал, что я завидую старшему брату.

Короче, самая интересная часть сна, ясное дело, но тут вдруг Арина раскрывает красивый, зацелованный рот и голосом Тони говорит:

– Виктор! Виктор! Проснись!

С трудом и без особой охоты разлепил глаза.

– Чего тебе?

Она сидела на кровати и тормошила меня за плечо, осторожно, как больного. Тоня смотрела на меня, нахмурившись. Я сказал:

– Если дело не срочное, тогда брысь отсюда.

Она покусала губу, посмотрела на меня, потом сказала:

– Прошу прощения. Я пойду приготовлю завтрак. А ты спи.

– Знаю прекрасный способ извиниться.

Но она вскочила с кровати и практически мгновенно (на самом деле слишком быстро для человека) оказалась у двери.

– У меня есть одна идея, но я только потом могу ее сказать.

У двери она еще постояла, разглядывая меня, а потом ушлепала на кухню.

– Дверь закрой, не в лифте родилась!

– Прости!

– Можешь поглядеть, если любопытно!

Ну, конечно, она ничего не ответила.

Когда я вышел завтракать, Тоня сосредоточенно стояла над кастрюлей и мешала кашу.

– Я нашла манку, – сказала она. – Я умею ее готовить. Я имею в виду, навыки и знания ведь у меня не утеряны.

– Обожаю манку с детского сада.

Она некоторое время посматривала на меня странно, потом вернулась к помешиванию манки.

– Какие планы, дорогая?

– У меня есть идея. Вернее, это даже не идея – это то, что нужно было давно сделать, и ужасно, что я не догадалась сразу. Вам с братьями надо в церковь сходить, чтобы черта отвадить. С Катериной не так все просто – вы кровью связаны, но этот, может быть, и отвяжется.

– Ну без проблем.

– Ты веришь в Бога, так?

– Верю. Ну, раньше не верил – потом поверил.

– Но ты не религиозен?

– Ну, не сильно. Про грехи свои знаю, что они грехи.

Тоня выключила газ, взяла половник и принялась распределять кашу по тарелкам. Я сказал:

– В целом – ничего вроде живем. Даже интересно.

– Ты не понимаешь, – сказала Тоня. – Она нас всех со свету сживет. Ты думаешь, она успокоится?

– Ну, должно же ей надоесть, в конце концов. Я так понял, мертвых по свету немало шастает – ну и пускай их, кто я такой, чтобы им запрещать?

– Она не просто покойница.

Тоня поставила передо мной тарелку с кашей и сама села рядом – близко-близко.

– Ты не понимаешь, Виктор. Ты не знаешь всего, что знаю я.

– Тогда скажи мне все, что знаешь ты. Ты ж такая, блядь, загадочная.

– Она хочет прожить жизнь заново. Для этого ей нужна я. Но это ведь не все.

– Чего еще?

– Она, как и многие плохие покойники, одержима идеей – она умерла, а вы живы. Вы, кровь ее, живете после нее. Она не хочет, чтобы вы были живы. Уж все трое вы ей живыми точно не нужны. Если ее желание исполнится – то сыновья свою роль сыграли.

– Мавр сделал свое дело, Мавр может уходить.

– Это не смешно. Ты не понимаешь. Не можешь понять.

Чуть помолчав, Тоня добавила:

– Мертвые завидуют вам. Вам, живым. И я – тоже. Все мертвые. Некоторые могут сдержать это чувство. Почему я мертва, а ты жив – в этом нет никакой справедливости.

– Справедливости, по большому счету, нигде нет.

– Ты посвятил свою жизнь войне, и ты выжил. Я шла домой от подруги и умерла. Ты представляешь себе, как я могла бы быть зла?

– У меня, скорее, другой вопрос – а почему ты не зла? Каша вкусная, кстати, надеюсь, ты ее не отравила.

– Потому что я сумела подавить это в себе. А Катерина этого делать не будет. И хуже всего для нее вы, потому что вы кровь ее, те, кому она дала жизнь. Пожертвовала собой, силой своего тела, чтобы дать вам жизнь. Она ненавидит вас за то, что вы еще живете, а она – уже нет.

– Мне нравится слово «еще».

Тоня сказала:

– Может, убивать вас ей и невыгодно – пока у нее нет нового воплощения. Но разрушить вас – да. Этот сказал, что твои братья сойдут с ума.

– Хитрый, смелый и самый сильный? Он многовато пиздит.

Тоня смотрела на меня молча, потом принялась есть кашу. Минут, наверное, через пять только рот раскрыла.

– У тебя есть одна существенная слабость, Виктор.

– Это ж какая? Сегодня, между прочим, не день без упоминаний того, какой я охуительный герой.

– Ты думаешь, что все это несерьезно, потому что это – не война.

Я пожал плечами.

– Я тебе уже говорил: не понимаю, что делать с тем, что уже умерло. Слушай, раз у нас сегодня свободный день – давай в видик зайдем, возьмем кассету какую.

Я зевнул, и вдруг Тоня взяла меня за руку.

– Я боюсь, что с тобой случится что-то плохое. Мне жалко Анжелу, жалко Арину. И твои братья, они добры ко мне.

– Особенно Антон.

– Прекрати. Ты знаешь, о чем я. Вы все очень сложные люди, совсем не святые.

– А кто святой человек?

– Ты все сводишь к шутке. Это не шутка. Я хочу помочь.

Она забрала у меня пустую тарелку, отнесла к раковине, я подтянул к себе пепельницу и закурил, за окном снова шел снег. Я сказал:

– По нашей жизни не знаешь, что завтра будет, кто сойдет с ума, кто помрет. Сережа банкир тоже не знал, что ему голову оторвет. А ты всего так боишься, все время думаешь наперед. Ты – премудрый пескарь.

Тоня сказала:

– Обещай, что ты и братья твои хоть один раз сходите в церковь.

– Юрка вот религиозный.

– Юра – убийца, бандит. Он просто боится. Это не вера.

– А то, что мы Рождество праздновали – не считается?

– Заметил, что в Рождество тихо было?

– Заметил. Вот еще вопрос, кстати. А ты в церкви можешь быть?

– Могу. Я не злая. У меня не злое сердце.

– Так и не скажешь иногда. Но в видик ты со мной пойдешь?

– Только и думаешь, что обо всяких глупостях.

– А говоришь не злое сердце.

Она помыла посуду молча, потом обернулась ко мне и вздохнула.

– Ладно, пойдем в прокат.

Так и порешили жить нашу жизнь. Вышли, а уже сумерки, весь световой день проспал я. Хлопья снега летают – хорошо. Я взял Тоню за руку, она семенила за мной.

– Но ты признаешь, – сказал я. – Что я не худший из мужчин.

– К чему ты это?

Я пожал плечами.

– Просто скажи.

– Виктор, кто вообще может считать, что ты – худший из мужчин?

– Есть несколько девиц в моей жизни, которые ставят меня довольно низко. Все еще выше Гитлера, но низко.

По дороге в прокат она замерзла, и мы долго стояли, отогревались, делали вид, что выбираем, бродили между полками с цветастыми кассетами.

– Ну, что хочешь глянуть? Ужасы? Смотри, тут рыбак крошит подростков. Круто?

– Не круто.

Она задумалась, потом повела меня к стенду с мультиками.

Я сказал:

– Да ладно?

– Всем нравятся красивые мультфильмы.

– Мы староваты для этого, даже ты.

Ее узкая, тонкопалая ручка пропутешествовала над рядом кассет, и она выудила одну из них.

– Вот этот хочу посмотреть. Про царевну Анастасию.

– Не хочу про буржуинов смотреть.

– Ты же смотришь буржуинов в голове, когда в Кусково сидишь.

– Засчитано.

Взяли этот мультик, потопали назад, у Тони настроение ощутимо повысилось. Прошли через Амилкара Кабрала, купил ей вареной кукурузы, и вдруг сказал:

– Знаешь, почему мы Рождество празднуем?

– Потому что вы – христиане?

– Ну да, естественно, я не в этом смысле. Мать, конечно, по понятным причинам в доме икон не держала, про Бога не говорила. Отец про религию никогда у меня не думал, он партийный вообще. Это все дед с бабкой Антоновы, Андрей с Мариной. Я у них не жил, Антон с Юркой жили. Но я забегал часто и на лето ездил на дачу с ними. Любил их очень – они такие добрые, самые добрые люди в моей жизни. И мудрые очень. Ну, были. Она ушла, и он за ней от горя ушел. Всю жизнь, короче, как попугаи-неразлучники. Вот они очень верующие были. Потому и у Антона всегда, понимаешь, традиция. У меня жизнь не сахарная была, это часто. Но я приходил к ним на Рождество, и я, может, не верил во что-то, но было мне так хорошо, я знал, что меня здесь ждут. Вот они говорили о том, что Бог всех любит, и праведных и грешных, и что нужно так же ко всем – с любовью, а если не получается, то не расстраиваться, не сдаваться и снова пытаться. И всегда они нам помогали. Юрка ведь не родной им, и я не родной. Но всегда было такое чувство, словно у меня настоящие бабка с дедом есть. Для меня светлый праздник Рождества – он про это.

Не знаю сам, зачем ей рассказал. Знаешь, накатывает иногда желание пооткровенничать, куском чего-то дорогого, кровяного поделиться.

Тоня сказала:

– Так это ведь здорово.

– Ну и, может, не все у меня получилось – в плане бытия хорошим человеком. Но я могу пытаться.

Она прижалась ко мне, не в поисках тепла, не из-за нашей связи, а просто так.

– Я думаю, ты кое-что понимаешь про Бога.

– А ты?

– Я не помню. Но мне кажется, что я сумела простить свою смерть, потому что я верю, что есть что-то выше этого. Прощение. Любовь.

Пришли, заварили чаю, сели смотреть мультфильм, кстати, красивый, с песнями. Тоне прям по сердцу пришелся, а я и радовался, что она развеселилась. После мультика завязался у нас спор, про революцию и все такое. Ну, вернее, у нее со мной спор завязался – очень уж она распереживалась за царя.

– В общем, – сказал я. – Ты за белых, я понял.

– Я за то, что нельзя было на крови строить царство свое!

И вот она ругалась, ругалась, а я курил и слушал. Мне, в общем, ругаться с ней и не хотелось.

Тут она как выпалит:

– Ты что, коммунист?

Тут ей говорю:

– А если да, то и что?

– Нет, ты скажи.

Я говорю:

– Ну, положим, много хорошего было, что я любил.

А Тоня мне:

– Так коммунисты тебя на войну отправили! Они тебе жизнь сломали!

Я ей не сразу ответил, потому что сигарету тушил, а она сжалась вся, подумала, что оскорбила меня смертельно. Я сказал:

– Я долг свой перед Родиной выполнял. Что вам это не надо теперь – это ваша проблема, не моя. Я сам пошел.

– Зачем?

– Думал, что так правильно. Пекарь – печет, танцор – танцует, а я буду за Родину сражаться. Так я буду жить.

Тут она рот закрыла, глаза отвела.

– Грустно, что так вышло все, – сказал я. – И про царя грустно с детьми. Но это все – Россия, это все часть меня, и я часть всего, и ты. Нет ничего отдельно взятого – это и есть вся наша жизнь, и жизнь наших с тобой предков. За это я могу умереть. Ну вот просто я могу – а кто-то не может. Но я-то могу. Поэтому я и должен. Раз я это могу. А кто-то может, вон, строить звездолеты. И поэтому он должен. И ничего тут такого умного нет – это просто, как семья.

Тут она мне как зашипит:

– А Заир?

Я потер большим пальцем указательный.

– А это не по любви, а за деньги, пока я ей не нужен.

Она еще что-то хотела сказать, но тут в дверь звякнули. И я подумал: лишь бы не черт опять.

Звонили навязчиво, но не без перерыва, как ночью. Глянул в глазок – Антон с Ариной стоят. Ну, думаю, чего вас принесло?

Антон зашел, потянул за собой Арину, дверь закрыл, еще и на второй замок, аккуратно – щелк.

Я говорю:

– Чего не здороваешься?

И тут Арина мне одними губами: прости, шурави.

– Ты трахался с ней, – сказал Антон. Не крикнул, нет, сказал – ну разве что чуть более взведенный вышел тон.

Мог я, конечно, увернуться, да только без лишней скромности скажу тебе, что не стал.

У меня как-то в голове очутилась романтическая картинка моего раскаяния: вроде как брат меня побьет, и мы квиты. Ну, и первые удары я пропустил, еще Тоня вопила:

– Виктор! Виктор!

Ну вот такой вот я мученик, пострадал за блядство свое поганое.

Прости меня, брат, думаю.

И вроде как план мой был таков, но все знают, как оно бывает – мозги отключились, кровь взыграла.

В общем, когда он меня в третий раз ударил, тут уж я не выдержал. Антон повыше меня будет и половчее, зато я крупнее и навык – в общем и целом, не без интереса это можно было смотреть – одно меня радует.

Короче говоря, в коридоре это все тесно было, и мне невыгодно, я толкнул его, чуть ли не швырнул в комнату.

– Ну прости!

Он молчал. Очень немногословный товарищ. Стоит, ждет. Я подошел, думал, успокоился (по нему не скажешь ведь никогда), а он снова мне прописать собирался – тут уж я увернулся, так что он по косяку дверному врезал.

В комнате, благо пространство позволяло, мы там уже по полу катались, Тоня иногда меня пыталась схватить, но Арина ее оттаскивала:

– Не мешай, сами разберутся.

– Они же друг друга покалечат.

– Не покалечат, а вот тебе достанется случайно.

Потом Тонин голос исчез, походу, она в этот момент побежала Юрке звонить. А Арина-то осталась. И вот, знаешь, сука эта, она села в батино кресло и смотрела, ноги вытянув. Не знаю, как она смотрела, но, думаю, нравилось ей все, ни звука с ее стороны, тихо-тихо, как в кино, только что кукурузой не хрустит.

В общем, долго мы с ним возились, он мне в лицо плюнул, приколись? И зубы ощерил вдруг – впервые в жизни, мне даже показалось, он засмеется сейчас.

Короче, в какой-то момент я его сзади за шею схватил в удушающий.

– Успокойся!

Я недостаточно сильно давил, не хотел, чтоб он сознание потерял. Он рукой шарил, шарил, и тут в карман мне и хвать.

Арина завизжала:

– Витя, нож!

Успел его тормознуть свободной рукой, неудобно и нехорошо, вот прям едва-едва, но ладонь он мне не до кости прорезал – и то хорошо.

Я имею в виду то, что он нож достал – это ж совсем край, он плохо соображал, но и я уже не так хорошо. Мало ли, чем могло оно кончиться.

И в этот-то момент мы смех ее услышали. Пьяный смех матери моей.

Ну вот я не знаю – это она нас спасала так, или, наоборот, искренне наслаждалась зрелищем. Не смех ее привел в порядок нас, а моментально накативший холод, словно окна все в квартире нараспашку.

Мы оба еще за нож держимся, а Арина с Тоней уже в другую сторону смотрят – в коридор.

Там она, в черном пальто своем мужицком, быстрым шагом – в комнату мою. Антон нож выронил, а я удержал, мы оба вскочили, кровь капает из руки у меня, Антон кровь сплевывает.

– Ты видел? – говорю Антону.

А у него зажигание позднее. Он говорит:

– Если б не был ты мне братом, я бы тебя убил.

– Ты и так пытался.

Я тряхнул рукой, кровь – мелкими каплями на пол. А мать в комнате моей, как мне казалось. Арина вся побелела.

– Ты видал ее уже? – спросил я. Антон кивнул, потом двинулся вперед, чуть пошатываясь, как пьяный, и я за ним. Арина и Тоня пошли за нами, боялись, наверное, одни оставаться.

Матери в комнате не было. А знаешь, что было? Да ни жизнь ты мне не поверишь. Колесо там лежало прядильное, как у дедушки с бабушкой на даче, прям на кровати на моей, и вертелось, вертелось, вертелось – безо всякого физического обоснования. Вертелось с легким скрипом.

Я сказал:

– Тоня, вызываю эксперта по таким событиям.

Арина сказала:

– Показалось? Ее не было тут?

Тоня сказала:

– Нет, не показалось. Это она и есть. Она умела принимать другой облик: животных, вещей.

Антон молча пошел на кухню, некоторое время там ящики выдвигал, а я смотрел, как колесо вращается.

– Так и зачем? – спросил я.

Тоня сказала:

– Подглядывать, подслушивать.

– Значит, Антон не сошел с ума? – спросила Арина.

Я сказал:

– Да нет, Ариш, Антон сошел с ума.

Я чувствовал себя страшно оскорбленным. Ну, впрочем, я сам себе оскорбление – справедливости ради, нашелся невинный страдалец.

Тут Антон с кухни вернулся с молотком для мяса и как принялся хуярить по колесу, оно отчаянно скрипело, и тут вижу – тонкой струйкой кровь течет.

– Радикально, – сказал я. – Ну-ну, герой.

Я выхватил у него молоток, а Арина забрала молоток уже у меня, может, захотелось ей иметь возможность чем-то защититься от кровоточащего колеса.

Тут заметил я у нее на шее новое украшение – толстое ожерелье синяков.

– По крайней мере, – сказал Антон. – Оно больше не кружится. Раздражает.

Я сгреб обломки колеса и пошел совать их в мусоропровод, как раз, когда я с этим маялся, по лестнице, вижу, Юрка с Анжелой поднимаются. Юрка – ко мне.

– Тоня сказала, там полный пиздец у вас, что случилось? Ну, не так сказала. Это имела в виду.

– Быстро ты.

– Я тут недалеко был, в Новогиреево у Васи Автоматчика. Так что тут?

Я сказал:

– Да вот я с Аринкой переспал.

– Чего?! Какого хуя?

– Не знаю. Пьяный был. Ну, он узнал, приехал меня убивать, приколись? Но потом мы мать увидели, она в комнату ко мне пошла и в колесо обратилась, Антон его разъеб молотком – оно закровоточило, теперь вот сую в мусорку его, а хули с ним еще делать?

Анжела глядела, глядела на меня красивыми, темными, южными глазами, а потом как начала смеяться.

И смеялась, смеялась, смеялась на пустой лестничной клетке.

А Юрка сказал:

– Ну это край уже.

Я приобнял его, и мы пошли домой. Я сказал:

– Рад, что ты приехал.

Юрка только порог переступил, и у него кровь носом пошла. Он ее ловит в ладонь, а она – между пальцев, на коврик придверный капает. Я такой:

– Ну твою мать.

И тут дошло до меня – здесь вся кровь моя родная. Моя с Антоновой смешалась, и Юркина, и материна кровь – из разбитого колеса.

Юрка пошел в ванную, Анжела поспешила за ним – турунды ему в нос пихать ватные, он их с собой носил, так как много нюхал всякого.

Оттуда он крикнул:

– Тоня, забери своего, а я за Антоном присмотрю.

Антон так и стоял в моей комнате, глядя на красную от крови простынь. Так что Тоня увела меня в большую комнату, положила на диван бинты, перекись, вату.

– Садись, – сказала. – Давай лапу.

Она мне руку перевязала. Я говорю:

– Хорошо – левая. Но ты не боись, на мне заживает все, как на собаке.

– Зачем ты с ней?

– Сам не знаю. Я скотина.

Тоня ничего не ответила. В этот-то момент понял я, что не просто нравлюсь – сильно нравлюсь ей.

Сидели рядом, она стала тихая. Потом я сказал:

– Ну, всё, я остыл, пошли.

– Не надо, пожалуйста! Вы снова подеретесь!

Я до двери дошел, и она меня потянула назад – всеми своими небольшими силами. Меня это развеселило очень, и я с ней решил поиграться, взял, переставил к двери, говорю.

– Защищай давай.

Она руки выставила, в кулаки сжала.

– Только не нападай сильно!

– Договорились.

Немножко мы с ней играли, но я сказал:

– Только не смейся, а то не поймут – драма же.

Игрались, игрались, и в какой-то момент она так замерла, глядя на меня, близко-близко к себе подпустила и смотрит. Будто спросить что-то хочет. Мы носами с ней соприкоснулись, как чукчи или эскимосы, или кто там из них таким странным образом целуется.

Тогда я пуговицу на джинсах ей расстегнул, руку в штаны ей засунул. Она издала опять этот странный жалобный звук, напряглась вся, но как бы в хорошем смысле, от волнения.

– Ну, не было этого у тебя, я помню. Я покажу.

Она смотрела на меня во все глаза и с ноги на ногу переступала, я и не делал ничего.

– Обидно же, – говорю. – Помереть и так этого и не узнать.

Я еще и не тер ее, просто руку держал, но она уже задрожала вся. Потом вдруг голову опустила так послушно, обреченно даже.

Я ее долго тер, просто чтоб приноровиться, как ей нравится это, говорю:

– Ты только не пищи, услышат.

А она все губы облизывала, и в какой-то момент руку ко рту потянула, ногти закусила, вся напряглась и засопела.

Потом по руке меня ударила, джинсы застегнула.

– Да не боись ты, дети от этого не делаются.

– Я должна уговорить твоих братьев.

– Да на что?

Она выскользнула за дверь, пошлепала на кухню, а я остался один. И так мне стало хорошо, несмотря на то, что объективно не все в жизни сложилось, особенно в последние полтора часа.

Минут через пять Тоня вернулась. Она сказала:

– Завтра утром мы все пойдем в церковь.

– Так раскаиваешься?

– Не смешно. Я уже говорила тебе об этом. Они останутся здесь. Будешь вести себя хорошо?

– Может быть. Охуела ты уже от моей быдловатой семейки?

Тоня сначала впереди пошла, я попытался ее ухватить, она шарахнулась в сторону.

– Нет, ты первый иди.

На кухне Антон разукрашенный сидел, и Арина, стервоза, держала замороженную клюкву, из Беларуси Ленкой присланную, у его виска.

Юрка готовил чай, Анжела смотрела в окно с тревогой. Походу, Тоня им кое-что рассказала про мамкины явления.

Молчали много, но вроде бы и расходиться не хотелось – завтра утром рано грехи свои тяжкие нести.

Юрка чай разлил, сел между нами с Антоном, из носа у него торчали две свернутых из ваты трубочки.

Тут Анжела говорит:

– Хотите, песню спою?

– Давай, – говорю я. – Надо ж как-то ночь скоротать.

И она затянула, да не обычный свой репертуар, из попсы для душных ресторанов состоящий. Она, астраханская девочка, пела «Течет река Волга» – красивую, тягучую песню.

Так пела, как пела, наверное, ее мама, или подружки ее астраханские, в любом случае – была в том душа, какой не было в простых и звонких песенках, которые Анжела напевала обычно.

Тягуче, с лаской и тоской:

И далее по тексту, похожему на речную гладь. И ясно стало, что всякая жизнь – река, и что Волга-река прекрасна и темна, и что Анжеле, конечно, можно было бы спеть одну эту песню – чтобы по-настоящему стать певицей.

Было странно: вроде бы брат хотел меня убить, мать стала колесом, и я ее в мусоропровод засунул, Тоне нравился я, брат мой младший сидел между мной и Антоном, чтобы нас успокоить, и всюду в доме пролилась моя родная кровь.

Но все равно хорошо было послушать песню про реку-Волгу, долгую, как жизнь. Так и случается, наверное, никому непонятная русская тоска.