Ну да что я там сказать-то хотел? Я не особенно религиозный человек, но, ясное дело, что и неверующим меня не назвать.

И все-таки ту специфическую благодать, о которой говорят те, кто истово верит в Господа, я ведь чувствовал редко – неприятно далек я от Бога большую часть времени: нечистыми помыслами своими, эгоизмом, сафари-турами в Заир, и так далее.

Но.

Но, вот да.

В тот день оно все стало по-особенному. Словно бы темнота поразилась светом, распалась на лоскуты, и я сидел там, в уютной натопленной кухне, и знал, что счастье в жизни есть.

Может, оно не такое совершенное – кому-то всегда голову отрывает, да так не вовремя.

Может, есть проблемки – никто не избавился в одночасье ото всех забот своих и проблем, ни живые, ни, как выяснилось, мертвые.

Но счастье в жизни есть – какое уж заслужили, а иногда и такое, которого и заслужить-то нельзя, поскольку дается оно просто так. Ну и все. Не иллюстрация к книжке, конечно, но моя единственная жизнь, и люди, которые мне дороги.

И еще одно, вот о чем надо обязательно рассказать – я перестал чувствовать ее присутствие. Словно бы тиски, в которых сердце сжато, разжались – так хорошо и легко, свободно и спокойно.

И вдруг я, ну, повинуясь какому-то не очень осознанному импульсу, спросил у Юрки:

– Есть у тебя в голове что? Ну, лишнее, имею в виду. То, что не нужно. Прямо сейчас.

Юрка мой вопрос понял, он торопливо сказал:

– Сейчас ничего нет в голове. Так спокойно.

– Да, – говорю. – Хороший это праздник, семейный.

Не знаю – ощущение света, надежды, чистоты, уюта – данные совершенно ни за что. Хороши ли мы достаточно, чтобы вообще нас спасать?

Ан нет. И нас, грешников, отпустила лютая тьма, и стало хорошо. Власть ее исчезла, не ослабла, и лежала мать сейчас в земле, и прошлое прошло.

Кстати говоря, даже Арина вела себя хорошо, приветливо улыбалась и рассказывала, как водила свой класс на елку – детей она любила, походу. Ну, доброты в ней не так уж и много – хорошо, когда та, что есть, обращена к детям, раз уж она училка.

Вдруг Антон поднял руку, все замолчали. Патриарх, блядь.

Он сказал:

– Тоня, мне нужно с тобой поговорить.

Я вылез из-за стола, пошел с ними. Мы сели на диван перед телевизором. Антон никуда не спешил, достал из кармана блокнот, вырвал листок и протянул Тоне.

– Шилова Антонина Ильинична, 1976 года рождения, студентка Российского университета дружбы народов, филологический факультет. Зарегистрирована по адресу: Московская область, Пущино, микрорайон В, дом 12, квартира 51.

Тоня закрыла лицо руками, она заплакала. Я радовался за нее, честно тебе говорю. Антон протянул мне фотографию. На ней Тоня сидела за праздничным столом на фоне ковра и наливала себе фанту из бутылки. Черты ее лица были чуть мягче, нежнее, ну, в общем – живее. Она улыбалась широко, с ямочками – как никогда не улыбалась мне.

Антон сказал:

– Пропала в феврале прошлого года. Родные ищут тебя и ждут.

Тоня порывисто обняла его, а я так и держал фотку. Но в тот момент никакого расстройства со мной не случилось – я улыбался. Дома ее любят, и ждут, и она вернется – это ж здорово.

Антон спокойно ждал, пока Тоня обнимала его, не шелохнулся.

Он сказал:

– Сложно будет все объяснить твоим близким. Но это очень хорошо, что ты нашлась.

Тоня откинула со лба свои светлые, липучие волосы, осторожно вытерла щеки.

– Витя, – сказала она. – Пожалуйста, давай поедем туда первым автобусом.

Я сказал:

– Базара ноль, поедем первым автобусом.

Тоня заулыбалась. И все-таки не той улыбкой с фотки, от которой ямочки на щеках появлялись. Ну, жизнь ее потрепала.

– Антон, спасибо вам!

– Согласно показаниям твоих родственников, ты возвращалась со дня рожденья подружки – она жила в частном доме, и тебе пришлось бы идти либо через лес, либо по обочине автомобильной дороги.

– Я шла по обочине автомобильной дороги.

– Понятно, – сказал Антон.

Я хлопнул себя по коленям.

– Ну, все хорошо, что хорошо кончается.

Мы встали, чтобы вернуться в зал, но Антон все сидел.

– Подождите, – сказал он. – Я хочу знать, как это возможно.

– Ваша мать, Антон, – сказала Тоня. – Она это со мной сделала. Я была подходящей. При определенной удаче могла встать и сама – у меня ведь не было похорон. Ваша мать поила меня своей кровью.

Тоня чуть помолчала, потом села обратно:

– Она должна была отдать много, очень много. Так что Катерина тоже очень ослабела. Мы шли, опираясь друг на друга, по снегу – это я хорошо помню. Я почти ничего не понимала. Я думала, она помогает мне.

– Но она тебя удерживала.

– Да. Она меня удерживала.

Тоня помолчала, потом глянула на меня. Я сказал:

– Ну да. Мать была ведьмой.

– Колдовкой.

– Точно, колдовкой.

Антон смотрел на нас. Я спросил:

– Ну что, трескаются по швам твои представления о мире?

– Не трескаются, – сказал Антон.

И мне вдруг почему-то вспомнилось, как в детстве не любил я ярко освещенные солнцем полуденные пейзажи – они мне казались ненатуральными, лишенными глубины, как рисунки. Зашел об этом как-то разговор, лет пять назад, и я сказал Антону, мол, так и так, неприятно смотреть на полуденный зной, описал свое видение мира в этот зловещий час, а Антон мне вдруг говорит:

– Большую часть времени мир кажется мне упрощенным и ненатуральным – как ты говоришь. Наоборот, иногда он становится таким объемным и настоящим – вот это странно.

Я тогда обалдел, а теперь подумал: ну, по крайней мере, такой мир не треснет по швам. В таком мире, как при просмотре фильма, ничто не имеет значения – в нем нет глубины.

Антон сказал:

– Пошли. Посидим еще. С праздником, Тоня.

– С праздником!

– Видала? – сказал я. – Молодец брательник у меня. Твоя фотка…

Я протянул фотографию ей, но замолчал.

– Ты можешь оставить ее себе, – сказала Тоня. – Ты ведь это имеешь в виду?

Я сунул фотку в карман.

– Ну, ты ведь уедешь домой, да?

Она кивнула.

– И захочешь забыть, что с тобой было.

– Я все еще мертвая. Но дома это будет легче пережить. Какая ирония.

Я кивнул, потом повел ее за стол, подвинул к ней фанту.

Анжела рассказывала про Таиланд:

– И один раз мы идем, и тут на нас выбегает крыса! Огромная, огромная крыса! Она бежит прямо ко мне, а я в босоножках! Я запрыгнула на Юру, а он пнул эту крысу, и крыса как на него зашипит. Нам пришлось оттуда убегать! Это Паттайя, если что. И там везде бляди. Идешь – и вот рядом, вдоль берега моря, бляди сплошные: молодые, старые, толстые, худые. Вообще мы с Юрочкой даже песню придумали, ну, вернее это пародия. Юрочка, давай!

– Ну не знаю.

– Да ладно, давай! Песня про Тай!

Анжела допила шампанское, прислонилась к Юрке, и вместе они затянули:

– Пройду я по крысиной, сверну я на хуевую и на опасной улице я постою в тени: вонючие, херовые, понтовые, блядовые, по тонким узким улочкам ведут меня они…

Анжела пела очень хорошо, а Юрка – очень плохо, вместе у них получилось сносно и, главное, трогательно. Видно было, что они любят друг друга, смеются над одними шутками, и я мысленно пожелал им большого счастья в этой жизни.

Одно было странновато: во всей их мещанской гармонии никакого места не осталось для обезглавленного взрывом друга детства. А с другой стороны, кто я такой, чтоб судить, он брат мой – пусть будет ему счастье в этой жизни, тем более что в следующей – за гробовой доской – вряд ли ему повезет так же сильно.

Антон тоже смотрел на Юрку и думал, кажется, именно об этом.

Ели, пили, радовались жизни этой. Антон вдруг сказал:

– Есть одна интересная история.

Все замолчали – он нечасто байки травил. Антон прикоснулся пальцем к переносице и сказал:

– Объявилась одна девушка недавно, совсем молодая. Не у меня в отделении, так что рассказываю, что слышал. Стала говорить, что ее похитили. Все, конечно, подумали – бандиты.

Антон посмотрел на Юрку, потом отвел взгляд.

– Но она вдруг начала говорить о каком-то культе под Можайском. Мать сырая земля – или как-то так.

– Мать Сыра Земля, – сказала Тоня и прошептала мне: – Ваша мать про такое рассказывала.

– Начала рассказывать, что видела видения, и что там покойники ходили, и людей в жертву приносили. Проверили – нормальная деревня, ничего необычного.

– А девушка?

– Не знаю, чем дело кончилось. Просто подумал, может, не так просто все. Она еще повторяла все время поговорку: чудак покойник, умер во вторник, в среду хоронить, а он поехал боронить.

– Боронить? – спросила Анжела.

– Пахать, – сказала Тоня. – От слова «борона» – орудие для неглубокой обработки почвы.

Вспомнила, значит, что филолог она. Чуть помолчав, Тоня добавила:

– Но тут есть двойной смысл. Еще боронить – это охранять. Как оборонять.

Арина спросила:

– Историк или филолог?

– Филолог, – сказала Тоня. – Просто академ взяла. В этом году восстановлюсь.

– Коллега!

Лед между ними подтаял, а Тоня так и вообще выглядела жутко счастливой – и правда, великое это счастье – знать, кто ты есть. Чуток Тоня помолчала, а потом сказала:

– Вообще-то ничего странного в такой поговорке нет. Жизнь и смерть в народной культуре очень тесно спаяны. Кладбище – это такая же деревня, просто там живут мертвые, а не живые. Это нормально.

Анжела засмеялась, потом сказала:

– Жутковато как-то.

– Жутковато, – согласилась Тоня. – Потому что, когда мертвые обитают среди живых – и наоборот, это нарушает порядок. Но, когда все на своем месте, в этом есть гармония – жизнь и смерть, две стороны бытия, и после смерти также продолжается существование человека, но – в другой форме. Но порядок постоянно нарушается – как нарушается любой порядок.

Все слушали ее, и Тоня смутилась. Она сказала:

– Прошу прощения! Это не тема для стола! Тем более – в такой праздник.

– Ну, – сказал я. – Бляди и крысы Таиланда – тем более не тема.

Долго мы сидели, было тепло, хорошо и как-то правильно – чисто-чисто, несмотря на беседы о Таиланде.

Мы с Тоней ушли спать раньше всех – мы собирались рано встать. Я оглядел всех, сказал:

– Ну, спасибо, семья!

Нас с Тоней уложили на большой диван, здесь же собирались спать и Анжела с Юркой, но покамест они оставались праздновать. Да и я был не против, спать совсем не хотелось.

Но почему-то лежал в темноте, и светила мне в окно яркая звезда (или спутник).

– Если это спутник, – сказал я. – То это величайший обман.

– Почему?

– Потому что такое рождественское чудо – ясное небо над Москвой.

Тоня сказала:

– Представляешь, Виктор, я вернусь домой на Рождество! Какое чудо!

– Это славно, – сказал я. – Ты хорошая девочка, пусть у тебя все будет хорошо.

Она прижалась ко мне.

– И у тебя.

Я обнял ее, и Тоня закрыла глаза.

– Я хочу поспать, – сказала она. – Когда ты меня обнимаешь, я могу спать, как живая.

Тут-то, подумал я, славный момент – тем более завтра мы расстаемся. Дать – вряд ли даст, но хоть пососемся.

Я подался к ней, почти прикоснулся к ее губам, но она закрыла себе рот рукой, покачала головой.

– Нет!

– Да почему?

Тоня молчала, смотрела на меня блестящими – совсем живыми – глазами.

– Не надо! Мы слишком близко с тобой. Она так и говорила, что мне придется быть с тобой, Юрой или Антоном рядом, и природа свое возьмет.

Тоня убрала руку ото рта, скривилась.

– Мне было противно, когда она это говорила.

– Так, может, природа свое дело знает?

– Она подобрала меня для этого. Мучила меня. И говорила, что я сама этого захочу. Я не хочу, чтобы так и вышло.

Чуть помолчав, она добавила:

– Но ты – мой друг. Ты хороший, Виктор.

Я подумал: упирайся не упирайся – все равно мы с тобой в койке окажемся.

Потом пришло две мысли: во-первых, мы уже в койке, и ничего интересного не происходит.

А во-вторых – завтра ведь я ее отпущу.

Я сказал:

– Я твой лучший друг. Других-то ты друзей своих не помнишь.

Я отвернулся носом к двери, зевнул.

– Разбуди меня утром, – сказал я. – Вряд ли ты проспишь – наверняка всю ночь маяться будешь.

– Спокойной ночи, Виктор.

Долго за стеной длилось застолье, и я слышал мелодичный голос Анжелы – она пела что-то такое веселое и лихое, только слов не разобрать. Посреди ночи заползли к нам пьяные Юрка с Анжелой, Юрка ладонью надавил мне на грудь.

– Эй!

– Прости-прости, – прошептал он, дыхнув на меня перегаром. – Спи, Витя.

Они с Анжелой улеглись рядом, Анжела долго не могла устроиться под одеялом, и Юрка ей что-то шептал.

Потом он повернулся ко мне.

– Знаю, что не спишь. Спасибо тебе еще раз. Ты согласен?

– А?

– Поработать на меня.

– Ладно, – сказал я. – Уговорил, только дай поспать.

Через полчаса я узнал, что Анжела храпит – хоть и очень-очень тихонько.

В общем, будить меня не пришлось – всю ночь не спал я, и не то чтобы о чем-то думал, переживал – наоборот, было мне хорошо и спокойно в тепле, и звезда-спутник в окно заглядывала.

Нас проводили Антон с Ариной, оба при полном параде, причесанные, одетые, Арина накрашенная аккуратно.

Я сказал:

– Едем знакомиться с родственниками.

Антон кивнул. Арина сказала:

– Только не угрожай ее родственникам – с этого никогда не начинается хорошая семья.

– Постараюсь не забыть.

Бессонная ночь сказалась на мне только в автобусе до Пущино – стало мрачновато. Не спал, а тут еще и Тоню отдавать. Сначала-то я обрадовался, а потом – уже не очень.

Ну, что поделать, не всегда приятно правильно поступать.

Я сказал:

– Давай только побыстрее, мне еще в одно место сегодня надо заехать. Уже одному.

– Да-да. Долгие проводы – горькие слезы.

Наукоград Пущино оказался милым, крошечным и очень тихим.

– Помнишь что-нибудь?

Тоня сказала:

– Некоторые образы, но не дорогу домой. Придется искать. Ужасно, что я до сих пор ничего не помню – потеряла жизнь, память. Какой я к ним приду?

Я молчал. Знал, что могу ее подтолкнуть к тому, чтоб осталась со мной, и зубы сцепил. Ну, я одинокий волк, это круто – как в песне поется, зачем мне эта девчонка, вечно всем недовольная, пугливая злючка.

Симпатичная, конечно, но мало ли милых фей на свете.

– Виктор, ты злишься?

– Нет, – сказал я. – Чего мне злиться на тебя? Ты возвращаешься домой – это правильно. Была б у меня дочь или сестра – я б с ума сошел, если б она пропала.

Я достал из кармана маленькую мягкую игрушку – пушистого песика.

– На. Это тебе. Я купил, пока ты билеты брала. Не ахти какой подарок, но на память.

Она обняла меня, сказала:

– Спасибо! Я тоже тебе что-нибудь подарю!

– Мы будем видеться?

– Да-да! Наверное, мы будем видеться! Может, не часто, но…

– Но прикольно быть живой. Я понял.

– Виктор!

– Что?

– Дело не только в этом!

Мы шли по тихим улочкам, казалось, время здесь остановилось лет двадцать назад, и это было приятно. Затем мы свернули во двор, укрытый неубранным снегом, и я подумал: тут тихо и красиво летом.

У подъезда Тоня встала и замерла.

– Что? Что-то волшебное? Не можешь зайти?

Она некоторое время молчала, я подошел к заборчику, откинулся назад, рухнул в сугроб и закурил, пристроив ноги на заборчике.

Тоня села рядом.

Она искала окна родного дома – и не могла их вспомнить.

– Не помню, – сказала она, наконец, со слезами на глазах.

Я потянул ее за пальто, и она рухнула в глубокий снег рядом со мной, над нами было совершенно белое небо. Все белое – кругом-кругом. Красотища, и так светло.

– Так я и умирала, – сказала Тоня. – Небо такое белое, только еще снег шел.

Она раскинула руки, раскидав снежок.

– Я не могу к ним вернуться. Я мертвая, и они это заметят, может, не сразу. Но даже если не сразу – я буду им неприятна на физическом уровне. И я ничего не помню о них.

– Ты говоришь: о них, значит, у тебя есть мама и папа. Здорово уже!

– Этого мало. Я ничего не помню, я не их дочь. Память – это и есть личность, а у меня ее нет, только осколки. И Катерина не может упокоиться – она меня не оставит. Она может навредить им – из злости.

Тоня помолчала, потом посмотрела на меня:

– И я не могу оставить тебя. Ты ведь ничего не знаешь о ней. Половины не представляешь того, на что она способна. Я не хочу, чтобы ты и твои братья остались наедине с этим.

– Что, – сказал я. – Не почувствовала радости?

Тоня покачала головой, светлые волосы разметались по снегу.

– Я ведь их не помню. Просто боюсь: за себя, за них. Того, что меня не будут любить. Того, что она убьет их или сделает несчастными.

Потом она серьезно сказала:

– Не надо делать вид, что ты не понял меня. Я тебя не оставлю.

Мне стало очень приятно, но я постарался этого не показать, конечно. Я сказал:

– Ну, дело твое.

– Но нельзя, чтобы они думали, что я мертва. Хоть я и мертва – все равно я хочу, чтобы они знали, что у меня все в порядке.

– Ну, – сказал я. – Давай письмецо напишем им. Что ты, мол, сбежала с красавчиком-военным и счастлива. Ты будешь сукой для них, зато живой.

– Приемлемо, – сказала Тоня. – Зайди на почту, купи письменные принадлежности или конверт.

– А ты?

– Здесь подожду.

– Чтоб решила судьба?

Тоня сказала:

– Нет, я хочу вспомнить мое окно.

– Можно высчитать.

– Я хочу вспомнить.

Я сходил на почту, принес ей все, она села на заборчик писать письмо. Изредка в подъезд заходили-выходили люди – никто Тоню не узнавал.

– Так странно, – сказала она. – Я ведь не знаю, какие они – только есть ощущение, что хорошие.

– Интеллигенты, наверное.

– Послушай, Виктор. «Дорогие мама и папа, пишет вам ваша Тоня. Мне очень стыдно, что я не писала вам. Но сейчас я хочу сообщить вам, что я жива, и у меня все в порядке, я живу с хорошим мужчиной и пока что не хочу возвращаться домой, но обязательно вернусь. Вы должны знать, что я жива, что я в порядке. Надеюсь, у вас тоже все в порядке. Я не могу оставить обратного адреса, но вы можете положить письмо для меня на нашей любимой скамейке около гостиницы, в полдень, одиннадцатого января. Расскажите мне, как вы. Пожалуйста, простите меня, если сможете. Я жива! Жива! Ваша дочь, Тоня».

Я сказал:

– А что за гостиница? Любимая скамейка? Ты точно помнишь?

– Да, – сказала Тоня. – Кажется, там было наше любимое место с папой. Или с мамой.

– Честно – письмо жалкое, потому что ты получаешься во всем виноватая. Но что с тобой поделаешь – двадцать два года, взрослая деваха, живешь как хочешь.

Тоня сказала:

– Просто нужно понять, как мне жить дальше, как спастись от Катерины, как не подвергать их опасности.

– Да я ж тебя понимаю. Это очень благородно. Ты хорошая, добрая девочка, Тось, не переживай.

Я взял у нее письмо, заправил в конверт.

– Отнесешь?

– Отнесу.

Я знал, что она тянет время. Пытается сделать так, чтобы все решила судьба. Сунул письмо в ящик, возвращаюсь, а там она трет с каким-то старым щеголем в бежевом пальто.

Я подошел к ней, Тоня тут же вцепилась в мою руку – отчаянно боялась, что мертвенность вернется к ней.

– Разумеется, дядя…

Она запнулась. Не помнила его имени.

Дядя перевел взгляд на меня:

– А что это за легионер с жутковатым шармом? – Он приспустил очки в аккуратной оправе.

– Это он. Я о нем говорила.

– Жених, – сказал я. – Здорово, батя.

– Я не…

– Он просто так сказал. Дядя…

Мне стало ее жалко.

– Как зовут? – спросил я.

– Георгий Петрович.

– Виктор.

Легче Тоне не стало, она судорожно соображала: дядя Гоша, дядя Жора? Не мог бы полегче назваться?

– Так зачем ты уехала?

– Хотела быть с ним, – сказала Тоня и добавила чуть вопросительно. – Знала, что папа не разрешил бы?

Дядя Жора (допустим), хорошо одетый, улыбчивый, оглядел меня:

– Да почему же? Хороший человек?

– Самый лучший.

– Ну пошли домой, познакомимся…

– Нет! – выдохнула Тоня. – Нет, пока рано!

– Тонечка…

Тут она как дала деру! Я развел руками, мол, не знаю, чего это она. Дядя Жора смотрел на меня из-за стекол очков.

– Очень сложно объяснить, – сказал я. – Очень-очень сложно. Но как-нибудь она объяснит.

– С ней всё…

– Ну да! В порядке!

– Это совсем на нее не похоже!

– Молодость. Ну ладно, Жора, увидимся.

Я хлопнул его по плечу, он вздрогнул.

– И с праздником, кстати!

Он побежал в подъезд, видимо, звать Тониных родителей, а я пошел к автостанции – Тоня должна была ждать меня там. И правда.

– Почему ты не торопишься?! Мы должны быстрее уехать! Я договорилась с таксистом.

Я сказал:

– Нам это в копеечку влетит, а деньги, сделанные на политической нестабильности в Африке, не бесконечны.

– Виктор, быстрее!

Я залез в машину. Ну, думаю, раз все равно забашляем как за коня – пускай везет меня к Димке.

– До «Планерной», братик, довезешь?

Таксист кивнул, без проблем, мол.

– Сколько?

Сколько и ожидалось. Я цокнул языком – торговаться было некогда, а то вдруг люди в наукограде быстро бегают.

– Поехали.

– А почему до «Планерной»? – спросила Тоня.

– Я же говорил, мне еще в одно место надо – к другу моему поедем. Ну ты как?

Она уткнулась мне в куртку и зарыдала.

– Ну-ну, иди ко мне.

Так и ехали, обнявшись.

– Я вспомнила, – сказала Тоня. – Что это мой дядя. Что он, кажется, ученый и занимается, кажется, древним миром – и все. Ничего, даже имени!

– Да ладно, – сказал я. – Приколись, как они там сейчас рады. Ты жива! Жива! Ну, почти что жива! Это ж главное!

Таксист покосился на нас, а Тоня согласилась со мной. Сдержанно, ясен пень, но согласилась. Доехали до «Планерной», вылупились из тачки у метро, и на холодном воздухе Тоня, как живая, закашлялась.

Я сказал:

– Надо продуктов купить. Пойдем к другу моему, он крутой.

– С войны?

– У меня все друзья оттуда. Со школьными разбежались как-то.

Зашли за продуктами, набрали всякого праздничного да вкусного. Тоня перестала плакать, казалась ужасно задумчивой.

– Да не дрейфь ты, – сказал я. – Разберемся, как теперь жить.

Долго пиздовали по заснеженному Северному Тушино, Тоня налегке, вприпрыжку бежала за мной – у нее шаг очень маленький. Вдруг она сказала:

– Я снова очень замерзла.

– Скоро придем.

– Нет, это здорово, Виктор!

Дверь нам открыла Галина Петровна, Димкина мама.

– Витя!

– Так точно, а вон эта – Тоня, невеста моя.

Тоня улыбнулась.

– Здравствуйте!

После морозца было хорошо – тепло, уютно, котлетками пахло. Я пошел разгружать сумки.

– А где твой друг? – шепотом спросила Тоня.

– В комнате, – сказал я.

– А почему не встречает нас?

– А ты почему такая нетерпеливая?

У Димки я бывать любил – у него, знаешь, заботливая мама – то, чего мне всю жизнь не хватало, и в доме всегда порядок, но главное – тепло, не в отопительном смысле, а в духоподъемном.

Жребий ему в жизни выпал так себе, зато с родителями повезло – и это бывает. Разгрузили сумки, пошли к нему. Димка телик щелкал.

– Здорово, Витек!

– И тебе привет!

Мы обнялись, я плюхнулся рядом на диван, Димка мне:

– Курить будешь?

– А то!

– Тогда окно открой.

Я распахнул окно, чтоб посвежее было.

– Как Африка?

– Крокодилы-бегемоты.

В этот момент я понял, что Тоня еще стоит в дверях. Она его испугалась – ну, тем страхом, который бывает от непривычки, несознательным и постыдным.

Я сказал:

– Подваливай сюда. Это Тоня, невеста моя.

Дима помахал ей рукой.

– Да не бойся ты, – сказал он. – Это не заразно.

– Нет-нет! – сказала Тоня и мигом очутилась рядом со мной. Она принялась кусать губы и старательно смотрела в телевизор – худшая реакция, по-моему.

Я подумал: ты уж лучше спроси даже.

Иногда Тоня поглядывала на Димку, коротко и с надеждой, словно ноги у него могли появиться. Наконец, она сказала:

– Витя мало мне рассказывает.

– Ну и правильно, – сказал Димка, переключая канал. – А чего тебе обязательно надо знать?

– А вы…

– Подпрыгнул неудачно, – сказал Димка. Тоня подумала, что он шутит, неловко улыбнулась.

– Это значит подорваться на мине, – сказал я.

– А удачно это…

– Тут уж дело вкуса, – сказал Димка и засмеялся. Тоня заерзала на диване.

– Где познакомились? – спросил Димка.

– Ты не поверишь.

Тоня сделала страшные глаза.

Я сказал:

– Она жила у матери моей, та откинулась, кстати говоря. А Тоня у ней жила. Нормально, да?

– Так просто мамка твоя всю жизнь дочку хотела, – сказал Димка. – Соболезнования твоей утрате надо?

– Не надо, – сказал я. Ну, язык у него всегда был как шило.

Галина Петровна крикнула:

– Витя, помоги стол принести!

– Бегу, Галина Петровна!

Тоня сказала:

– А я помогу стол накрыть.

– Да чего ты боишься? – сказал Димка. – Ты лучше расскажи, чем занимаешься вообще? Учишься?

– Училась, – сказала Тоня. – Я академ взяла. Я будущий филолог.

– Тогда ты мне скажи, как правильно: Тушино склоняется или нет? Автобус следует до Тушино или Тушина?

– Вообще-то склоняется – изначально, но люди практически перестали склонять Тушино, Выхино, Люблино, а это значит, что лет через двадцать нормы изменятся. Раньше эти слова активно склонялись.

Ну, подумал я, это уже начало. Стол поставили, Тоня тут же ускакала помогать с нарезкой. Сели, Галина Петровна с Тоней явно поладили, я подумал – нескучно ей, уже хорошо.

Поговорил с Димкой, кое-что я про Заир ему рассказал, и былое повспоминали, в основном хорошее. Вдруг захотелось мне поведать ему и о том, что сейчас со мной. И, когда Галина Петровна с Тоней пошли посуду мыть, я кое-что поведал – в основном про то, как мать мне виделась и слышалась.

– Ну, друг, это фляга у тебя свистнула.

– Я тебе клянусь, я все как есть рассказываю.

– А я что ли сомневаюсь, что так оно для тебя и есть, Вить?

– Но ты мне поверь.

Димка, он по жизни материалист – в такую херню, я знал, никогда не поверит. Он долго смотрел на меня, потом выдал вердикт:

– Нет, не могу поверить. Надо к доктору по мозгам тебе сходить.

– Не можешь поверить?

– Нет, но я пытался. Смотри, сколько я пытался! Я-то думал, ты мне про вуду-шмуду расскажешь.

– Ни разу там о вуду не слышал, приколись.

– Не туда ты заехал. По нашей жизни теперь обязательно нужен зомби-раб. Чтоб работал и не жрал.

Я сказал:

– Каждый-всякий скоро будет такой зомби-раб.

– И то правда.

– Совсем не веришь?

– Вот ни на полшишечки не верю. Даже не на треть.

Загорелся желанием доказать – доказательства были у меня, доказательство мое, боясь остыть, пришло и плюхнулось рядом на диван. Но пошто людей вмешивать, которые ни сном ни духом, еще и Тоню волновать. Так, рассказал, да хоть посмеялись надо мной, балыковый сыр уплетая.

Когда Тоня, нагревшись, снова ускакала на кухню, Димка сказал:

– Нежная она у тебя какая, так и льнет к тебе.

– Да, – говорю. – Как кошка. Красивая?

– Ну, не прям-таки.

– Да красивая.

– Слушай, больше, чем правду, я тебе не скажу. Но милая. Правда, похожа на кошку дворовую – это я в хорошем смысле.

– В следующий раз никого тебе не покажу.

– Надеюсь, следующего раза не будет – она же невеста у тебя.

Я сказал:

– Ну, я так далеко в жизни не заглядываю.

Вернулись Тоня и Галина Петровна с фруктами. Мы посидели еще, поболтали, Димка на гитаре поиграл, спели пару песен.

– Вы очень хорошо играете, – сказала Тоня.

– Ага, поэтому здорово, что ноги оторвало, а не руки.

Тоня захлопнула рот.

– Да шутит он так, – сказал я. – Постоянно шутит.

Димка сказал:

– Я играю хорошо, а Витька поет – так и подружились.

Тоня к концу наших посиделок расслабилась, наконец, особенно когда Галина Петровна стала рассказывать о работе своей – она сольфеджио преподавала. Я на этой теме засыпал, а Тоня стала заливать, что музыка – это тоже язык. Сквозь дрему я умилился – какая пугливая ты, но милая, правда, как кошка.

Засобирались домой, чтоб на метро успеть.

Димка обнял меня, сказал:

– Смотри, предупредительный свисток тебе фляга твоя дала. Иди посмотрись.

Я сказал:

– Всегда полезен взгляд со стороны. Заеду в двадцатых?

– Ну ты только предупреждай, а то у меня столько планов. И побрейся, рафик.

В коридоре, когда Тоня пальто надевала, вдруг я почувствовал, что она пахнет так нежно-солоновато, как живая женщина. Впервые – настолько живо.

Галина Петровна нас проводила, велела приходить почаще, я сказал:

– Не вопрос даже. Ну, запоздало, но – с прошедшим!

Она поцеловала меня в щеку, по-матерински нежно, и сказала Тоне:

– Береги его.

Тоня старательно закивала.

Когда мы вышли в зимнюю ночь, я сказал:

– Хорошо сходили.

– А он язва.

– Это да.

– Ты мог бы меня предупредить.

– О том, что он язва? Ну, с таким ты должна справляться сама.

– О ситуации с ногами. Я бы подготовилась!

«Ситуация с ногами» – вот в этом она вся, выбрать какую-то вежливую, не слишком ловкую формулировку и спрятаться за ней.

– Ну, я не подумал.

– Надо было подумать!

– Обычный человек, как все, я ж не знал, что ты так отреагируешь. Ты вот вообще мертвая!

– Я боюсь, что я его обидела.

– Хрен его обидишь.

– Просто от меня это все очень далеко.

Чуть помолчав, она добавила:

– От меня вообще все очень далеко.

– Ну не расстраивайся. Никого ты не обидела, не скажу, что держалась молодцом, но старалась, пятерка тебе за старания.

– А что мы будем делать дома?

Дома я пошел мыться и стричь бороду, Тоня приготовила чай, поглядели какое-то кинцо по телику и легли спать. Обычная жизнь, подумал я, без никакой мистической херни.

Скучновато, но так приятно.

И вот, уже засыпая, подумал я еще раз: и правда, а почему без никакой мистической херни сегодня?

Ну, решил, может, Рождество и попряталось все подобное.

Тоня лежала рядом и сопела, по-настоящему засыпая. Я подумал: могло выйти как угодно, но досталась ты мне.

Спим, короче, тут звонок – на часы глянул – полчетвертого.

Ночные звонки, тем более в дверь, никому не нравятся. Я оделся, взял ПМку Юркину, вытащил из позаимствованной у него же кобуры.

Тоня, трусиха, вся сжалась на постели.

Я сказал:

– Да подожди ты пугаться-то сразу.

Она снова издала этот щенячий, скулящий звук.

Кто-то давил и давил на звонок без продыху. Ну, подумал я, еще варианты: пожар или заливаем кого-то.

Вообще то, что кто-то звонил совсем без перерыва – странно. Звучало странно, и было странно. Я имею в виду: ну элементарно устанет палец.

Я глянул в глазок, обернулся к Тоне и сказал:

– Приколись, это Сережа!

– Какой Сережа?

– Которому позавчера голову оторвало.

– Что?

– Без головы.

– Не открывай.

– А что с ним делать?

– Не знаю!

– Я тоже, честно говоря, теряюсь. Мне сложно с тем, что нельзя убить.

– Не смешно!

– Конечно, не смешно. Он звонит и звонит, у меня сейчас голова взорвется.

– Не открывай!

– У меня в теремке и без того достаточно покойников.

Но звонить Сережа не прекращал, потом он стал стучать.

По голове себе постучи, подумал я, хотя ой.

Наконец, я не выдержал и открыл дверь.

Обезглавленное тело Сережи в обгоревшем костюме, из-под дыр в котором проглядывала обожженная черно-красная плоть, стояло передо мной.

Чудак покойник, подумал я, умер во вторник.

Сережино тело сделало шаг вперед, странный, словно движение машины под управлением неумелого водителя. Впрочем, странный – это как? А что нормально во всей это пасторальной сцене?

– Ну наконец-то, – сказал кто-то изнутри Сережиного тела. – Я думал, мне никогда не откроют!

Голос доносился приглушенно, откуда-то из Сережиного нутра. Кто-то шепелявил изнутри тела, спрятавшийся там. И я видел, как он двигается. Чтобы его стало слышно лучше, он переместился выше, и из места разъединения шеи с головой ливануло. Я затянул тело внутрь.

– Не пачкай общий коридор, – сказал я.

Тело неловко переступило порог, и я захлопнул дверь.

– Бра-а-а-атик, – прошепелявил кто-то, и тут-то до меня дошло.

– Я тебе не брат, – сказал я.

– У нас одна мать! Я брат тебе и всем твоим братьям я тоже брат!

– Какой ты мне брат?

– А! Тебе сам черт не брат!

То, что было внутри обезглавленного тела банкира Сережи, обиделось.

Тоня вышла к нам, и тело резко развернулось к ней.

– Девица! С головой! С головой это удобнее!

Тоня спросила:

– Зачем тебе тело?

– Ну твое тело, конечно, мне без надобности, ты видела свои слабые ручки? Зачем мне нужны такие слабые ручки?

Тело Сережи покрутилось, покрутилось, потом отдернуло дорогущий, пожженный пиджак и пошлепало на кухню.

– Мне надо чай! – прокричало что-то внутри Сережиного тела, голос сильно приглушался плотью.

Я пожал плечами, а Тоня, дрожа, сказала:

– Мы должны взять святой воды.

– Где ж ее сейчас взять?

– Завтра.

– Ну, это уже как сложится.

Тоня снова принялась грызть ногти, а потом сказала:

– Есть одна идея, ты его отвлеки, а я кое-что поищу.

Ну, логичнее ведь было так: она его отвлекает, а я ищу что-то у себя дома.

– Ладно, трусиха.

Я пошел на кухню, налил воды в чайник, грохнул его на плиту.

– Это ты из яйца у матери в холодильнике вылупился? – спросил я.

– Да, – сказало что-то внутри тела Сережи, причем с большой гордостью. – Я самый огромный и замечательный у нашей матушки.

Я сказал:

– Чай только черный.

– А какой еще чай бывает?

– Варенья нет.

– Сахару побольше клади! Так какой еще чай бывает?

– Зеленый бывает. Но у меня его нет.

– И молока в чай налей мне!

Я сказал:

– А пизды ты получить не хочешь?

То, что сидело внутри Сережиного тела, заклекотало – засмеялось, по-видимому.

– Бра-а-а-атик, – сказало оно. – Ругаться мы не будем, потому нет у меня настроения ругаться с тобой. Делай мне чай, и сахару побольше! И прям в воду сахару сунь! Чтобы густая вода стала!

– Ты меня заебал, – сказал я. – Что тебе нужно? Верни тело банкира в морг.

– Мне нужно очень много! Мне нужно все!

Потом оно замолчало, я слышал, как оно возится внутри, в теле. И в какой-то момент я понял, что оно кушает – чавкает там содержимым банкира Сережи. Наверное, правильнее сказать «жрет», но слово «кушать» будто бы больше подходило – это ж детеныш.

Я поставил перед ним чай и сахар. Рука банкира Сережи неумело поднялась, и я решил, что легче сделать все самому – насыпал сахару от души, размешал. Рука Сережи схватила чашку и вылила содержимое в разорванную глотку, раздалось чавканье.

– Так, – сказал я. – Давай с тобой поговорим.

– Говорить я мастак и большой рассказчик.

– Ну начни с малого: зовут тебя как?

Оно задумалось, потом сказало:

– Хитрый, смелый и самый сильный.

– Длинно. А как сокращать?

– Никак не сокращать! Как такую красоту сократишь?

Хитрый, смелый и самый сильный снова завозился внутри тела, потом влил в глотку еще чая.

– И зачем ты сюда пришел?

Некоторое время он молчал, сосредоточенно чавкая. Потом тело откинулось чуть назад, а Хитрый, смелый и самый сильный сказал:

– Мне надо твое тело. Твое здоровое, сильное тело. Вместе мы убьем с тобой всех людей.

Я засмеялся.

– Ты смейся, смейся, так я к тебе в горло и заберусь!

Затем, без паузы, Хитрый, смелый и самый сильный продолжил:

– Как только я увидел такое тело, то сразу же захотел себе – замечательное тело, чтобы убить всех людей.

– Так, и что тебя останавливает?

Рука Сережи потрогала горячий чайник, пропутешествовала к ручке, схватилась за нее, приподняла чайник и неловко наполнила чашку.

– Чтоб ты умер – этого я сделать не могу, убить тебя не могу – не делается дело так, без приказу, да и повредить такое тело можно. А чтоб я мог просто так в тебя залезть – это надо, чтоб ты согласие мне дал. Ты, грешник, дай согласие мне!

– Смеешься?

Вдруг я услышал хруст, плоть горла Сережи разошлась, но я никого не увидел. Судя по отверстию и разрывам, я сделал вывод: Хитрый, смелый и самый сильный размером с небольшую кошку.

– Отчего же смеюсь? – Голос его теперь не заглушало тело Сережи, а вот запах паленой плоти стал до невыносимого ярким. Куда ярче, чем от самого Сережиного тела.

– Брати-и-ик ты подойдешь для моих дел лучше всего, но и брат твой, Антон, хороший брат – хороший брат, высокий, сильный, статный брат. Юра, брат твой третий, не нужен мне, он выглядит больным.

– Второй.

– Чего?

– Второй брат.

– Я твой первый брат, второй твой брат – Антон, а третий твой брат наркоман, который скоро сойдет с ума. А, нет, второй твой брат тоже сойдет с ума. Только ты с ума сошел давным-давно, поэтому ты самый нормальный.

Я сказал:

– Нет, серьезно, ты огребаешь.

Я подался вперед, и от запаха жженой плоти в глазах заслезилось, я попытался поймать его, но Хитрый, смелый и самый сильный снова скрылся внутри Сережиного тела.

– Ты со мной так не поступай, а то я жестоко отомщу тебе! Зачем ты такой жестокий со мной, бра-а-атик? Ты дал мне сметаны, я думал, ты хороший и пустишь меня жить в свое хорошее тело!

– С какого рожна?

– Потому что мы братья! Мамочка моя умерла, и я теперь сиротка! Я сейчас буду тебе жалиться! Я один-одинешенек, на всем белом свете ни одного друга нет у меня!

– Я тебе не помощник, ты же черт.

– И что? Черт и черт! Что толку брыкаться: все вы качаетесь на качелях, которые подает вам черт!

Что-то снова захлюпало: он ел.

– Ты покушал?

– Да!

Снова хруст и треск: он вылез.

– Наша матушка должна была давать мне дела, а теперь мне никто дел не дает, я сиротка, маюсь от безделья. Дай мне дело?

– Нет. Это уловка, да? Если скажу тебе что-то сделать, то соглашусь быть с тобой связанным. Нет уж, сам себя занимай.

– Я дам тебе силу. Мы сможем убить всех людей!

– Да не хочу я убивать всех людей!

– Странно. А чего ты хочешь? Какое желание твое?

– Не куплюсь я на твои уловки.

Хитрый, смелый и самый сильный снова завозился внутри тела банкира Сережи.

– Слушай, дай человеку умереть спокойно.

– Такой приказ твой?

– Нет.

– Тогда буду делать, что хочу! Банкир для меня просто одежда. Захочу – в девку твою оденусь! Мне ее согласия не надобно!

Захотел послать его к черту, но решил отказаться от тавтологий и повелительного наклонения.

– Так почему не оделся еще?

– Все тебе расскажи! Чтобы ты боялся!

Я сказал:

– Слушай, сейчас четыре ночи, завтра я подумаю, как с тобой разобраться.

Сережино тело принялось сыпать сахар прямо в чайник. Тут-то нас и посетила, наконец, Тоня.

Она кинула на стол карты.

– Давай-ка сыграем, – сказала она. – А то что вы тут сидите?

Хитрый, смелый и самый сильный жадно схватил колоду мертвыми руками Сережи и принялся довольно ловко ее тасовать.

– Вот! Так бы сразу!

Снова захрустело, он вылез.

– Карты-то не крапленые?

– Хорошие карты, – сказала Тоня.

Я посмотрел на нее, вскинув брови. Она сказала:

– Катерина постоянно играла с ними в карты. Это их занимает, и они что хочешь сделают, если выиграть. Мне тоже приходилось играть, хоть я и не люблю.

– Не любишь! Сумасшедшая девица!

Хитрый, смелый и самый сильный был, кажется, искренне возмущен.

Я налил себе сладкой горячей воды в чашку. Знал бы ты, как я хотел спать, но, что поделать, бывают ночи, про которые кажется, что они никогда не закончатся.