Ну вот, так мы и сидели, короче, по большей части молчали. Антон на меня не смотрел, и такая меня брала тоска, аж тошнило.

В общем, сам виноват.

Спать никому не хотелось.

Часов в пять утра Тоня заговорила о матери. Объяснила нам, наконец, так сказать, суть дела: про то, что ведьма не может умереть, не передав свою силу черную, про то, что мать наша хочет не просто передать силу свою, а хочет снова жить, про вылупившегося черта и всякое такое.

Ну, собственно, братья мои среагировали, как взрослые: как будто мало проблем, а теперь еще эта.

Антон еще спокойно сидел, а Юрка все качался на стуле, курил одну за одной, тер рот, потом ушел в ванную, сказал – умыться, но знал я, что он там ставится. Когда вернулся, стал куда спокойнее, сказал:

– Значит, если в церковь сходить, то это поможет?

Тоня сказала:

– На некоторое время и только с чертями.

А она мать наша, подумал я, некуда от нее деваться – она везде, во всякой клетке моей. Ну, вот, можно лишить родительских прав, да? На юридическом уровне – конечно, жаль только, что нет биологического уровня, чтоб ничего о ней больше не напомнило, чтоб было все забыто.

Вдруг осознал, что думаю, по большей части, не об этих историях с вращающимися и кровоточащими колесами, мертвецами, чертями – нет. О детских своих годах, о том, как мы замучились с нею задолго до того, как она умерла.

Тяжело было на сердце и тоскливо, но какой-то правильной-правильной тоской, которая очищает сердце.

Вот и сидеть невозможно было, и спать расходиться не хотелось, и был оттенок во всем этом какой-то тупой, но целебной душевной боли.

В церкви я бывал редко и только на воскресных службах и на праздничных – с Антоновыми бабушкой и дедушкой. Не знал, как оно бывает в обычный будний день.

Тоня сказала:

– Правильно было бы всем вам исповедаться и причаститься, но вы ведь не собираетесь раскаиваться, меняться, и не готовы к этому – а значит, никакого толка не будет. Лучше просто сходить, побыть там, где свет.

Странный у нее был подход, довольно практичный. А я думаю, что раз разбойник уверовал, то чем Юрка хуже – тоже разбойник, тоже уверовать может, как всяческое существо человеческое.

В шесть решили уже собираться – просто потому, что иначе уснем нахрен.

Я поискал среди затерявшихся у нас Ленкиных вещей платки. Юрка с Анжелой сидели на кухне, тихо, как им это было несвойственно, и быстро, как это им обоим было как раз свойственно, переговаривались.

В ванной Арина тональником замазывала синяки, я протянул ей платок. Антон сидел на краю ванны и смотрел на Арину. Я пошел уже на кухню, к Анжеле, и слышу тут:

– Я же тебе обещала, что превращу твою жизнь в ад.

Арина сказала это почти ласково.

И эти люди в церковь собрались. Стыдно должно быть.

А и ладно, что поделаешь – какие есть люди, такие есть люди. Я, семья моя.

Я сказал:

– Тут не особо далеко – по Красному Казанцу до улицы Юности, около путей железнодорожных Успенская церковь старая. Ну, мы ее Вешняковской называем.

Вышли, а в подъезде улыбающийся кот сидит, рыбью тушку жрет с газеты. Смотрю, а рыба вся в червях: огромные черви из брюха ее вылезают, и маленькие, длинные красные червяки из жабр торчат. Кот жрал с одинаковой жадностью что рыбье мясо, что червей.

Кот поднял голову, уродливый глаз его сверкал, и тонкие иглы клыков торчали.

Я сказал:

– А это, собственно, черт. Хитрый, смелый и самый сильный.

Кот замер, продолжая нам улыбаться. И вдруг дошло до меня: а ведь так можно было сказать про нас с братьями: хитрый – Юрка, смелый – Антон, самый сильный – я. Ну, не все гладко выходило – например, и я смелый, еще какой, а Антон бывает хитрющим, но все равно, понравилась мне концепция.

Уж во всяком случае – красивая.

Юрка глянул на черта только мельком, а Антон перед ним присел.

– Это кот с уродством.

– Да, – сказала Тоня. – Они не могут принимать неискаженный облик живого существа.

Хитрый, смелый и самый сильный, кажется, заулыбался шире, и я дернул Антона за собой.

– Пошли, нечего на него пялиться.

Антон не стукнул меня по руке из гордости, вообще никак не отреагировал на мое прикосновение, и это меня почему-то расстроило.

Вышли на холод, Юрка открыл дверь, и свет рыжих фонарей сразу в глаза залился, а небо-то уже было совсем фиолетовое.

Народ потихоньку на работу пилил – в сторону метро. Я сказал Антону:

– Прости меня.

Антон ничего не ответил, только пропустил меня вперед, чтоб я вел нас. Некоторое время мы шли молча, потом Антон вдруг сказал:

– Очень темно.

И больше ничего. На Арину я вообще старался не смотреть. Взял свою Тоню за руку, и мы пошли вперед. За спиной у меня беззаботно болтала Анжела, а Юрка отвечал ей коротко и нервно.

Услышал я и Аринин голос, она сказала:

– Моя воля должна брать верх над всякою другою, и что все приглянувшееся мне должно быть моим.

– Что? – спросил Антон.

– Ипполит Тэн. Про тебя. На самом деле, про Наполеона Бонапарта, конечно. Да успокойся ты уже ради бога, Антоша. Ты сам этого добивался.

Я оглянулся. Он схватил ее за рукав пальто, притянул к себе и что-то прошептал на ухо, а потом крепко поцеловал в губы.

Тоня спросила меня:

– А зачем она это делает?

– Ей скучно жить, – сказал я. – Ей надо было снимать кино, а не учить детей.

– Как же неловко! – сказала Анжела.

Тоня ничего не ответила, но, по существу дела, думаю, согласилась.

Прошли через озеро, замерзшее, белое, неотличимое от земли – так усыпанное снегом. У озера постояли, покурили – так как никуда не спешили. Тоня жалась ко мне, гладила мои подмерзшие пальцы.

Нормальное семейное утро, тошнит от недосыпа, и так темно, и все по своим причинам, но, так или иначе, молчат.

Церковь Вешняковская, она же, по-настоящему, Успенская, действительно старая. Без размашистых куполов, скромная, нежная, с высокой колокольней, украшенной длинным шпилем, венчанным крестом. Три маленьких купола выглядывали из-за шатра, синие с золотыми звездочками, так похожие на елочные игрушки.

Недалеко от церкви мы остановились. Не сказать, чтобы никто из нас никогда туда не ходил – Юрка и вовсе был частым посетителем храмов и активно жертвовал.

Но что-то будто засопело под ложечкой.

Мы все с нашими большими и маленькими грешками – утром, когда ни от чего не скроешься в заботах будущего дня.

Наконец, Арина сказала:

– «Все грешны, все прощенья ждут. Да будет милостив ваш суд».

– О, – сказал я. – Что-то знакомое.

– Шекспир, «Буря», – ответила она и первой пошла в церковь, на ходу повязывая платок.

Я развернулся к Тоне, снял с нее шапку, сунул ее себе в карман и повязал Тоне на голову светлый платок. Она смотрела на меня распахнутыми глазами, как будто мы поцеловались.

В воскресенье народ еще собирался, а пятничным утром никого не было – практически пусто, если не считать трех бабуль, курсирующих между иконами. Благодатно. Я подзабыл ее, какая она внутри, церковка – маленькая, нежно-тесная, с росписями на ласковом зеленом фоне, с простецким ковром, ведущим к золотой красоте алтаря.

Все так нежно, интимно, что становится немного страшно, когда столкнуться локтем остается только с собственным братом, которого предал, или с его женой.

– А сколько надо стоять? – шепнул я Тоне.

Тоня пожала плечами.

– А сколько тебе надо?

Я не знал.

Антон стоял на почтительном расстоянии от алтаря и смотрел прямо, Юрка не мог успокоиться, бродил от одной иконы к другой и все глядел на них, я головой вертел по сторонам – вот красота. Анжела свечку ставила у иконы Николая Угодника. Арина где-то там, в углу, сильно сцепила руки, будто бы молилась, хоть это на нее и не похоже.

Тоня подтолкнула меня к Антону.

– Иди к брату.

Я встал с ним рядом, через минутку к нам присоединился Юрка. Вот стоим мы с Антоном – разукрашенные, и нервный Юрка, втиснувшийся между нами. Три брата, три судьбы – не очень-то похожих, но навечно связанных.

От золотого, прекрасного света синяки на Антоновой щеке, под Антоновыми глазами казались черными, а глаза Юрки – совсем светлыми, как вода.

Стало вдруг почему-то горько, а потом – совсем наоборот. Я закрыл глаза, и больше не видел золотой иконной красоты, только отблески огня под веками. Сколько прошло? Две минуты? Двадцать лет? Две тысячи? Понятия не имею.

Вдруг Антон сказал:

– Мне пора на работу.

Мы с Юркой переглянулись, кивнули. Вышли оттуда под голубоватое, еще не окончательно просветлевшее небо.

Анжела тут же схватила Юрку за руку.

– Юра, я повенчаться с тобой хочу! Можем не расписываться, только повенчайся со мной.

Он посмотрел на нее необычайно долгим (глаза у него обычно бегают, как говорится) взглядом.

– Никто нас без росписи не обвенчает.

– Это же так красиво, – сказала Анжела, не особенно его слушая. Я подумал, что она не столько о красоте таинства, сколько о том, чтобы соединиться с ним. О такой красоте. Юрка погладил ее по щеке, потом обернулся, перекрестился и поклонился – единственный из нас об этом вспомнил.

Затем Юрка взял меня за локоть, отвел подальше от церкви.

– Есть дело к тебе сегодня, Вить.

Ну, снова здорово, обыкновенная грешная жизнь пошла.

– Ну? – говорю.

А Юрка, поглядев на меня, сказал:

– Сделка у меня очень серьезная, а люди мне не нравятся.

– Я наркоту толкать не умею.

– Да тебе просто рядом постоять. С Толиком пообщаешься. Все как в кино – большие чемоданы с большими деньгами.

Он смотрел на меня пронзительными глазами, как когда маленький был.

– Постыдился бы, – говорю.

– Так я стыжусь. Я за тобой заеду, да, Вить?

– Заезжай.

– Ты же согласился меня защищать, а? Я тебе говорю – не каждый день, не хочешь – не надо. Только когда что-то, в чем я не уверен. Ладно?

– Ладно, – сказал, а надо было сказать: это выбор твой, ты за него расплатишься все равно. Но как ему не помочь?

Оглянулся, а Антона нет. Я спросил Юрку:

– Он больше никогда не будет общаться со мной?

– Ну, пока эта байда с матерью – придется. Вить, ты зачем это сделал?

Я глянул на Тоню с Анжелой, Анжела ей что-то заливала, а Тоня терла руку об руку, чтоб создать тепло.

– Да откуда б мне знать? Как бы я все знал, что почем, как и зачем, разве б я тут оказался?

– Не уходи от ответа!

Я пожал плечами.

– Пьяный был.

– И? Думаешь, она мне в штаны не лезла? Херово ты поступил.

– Херово.

Ну и нечего было больше сказать – херово и херово. Дальше по жизни с этим ходи.

– Но я поговорю с ним, – сказал Юрка.

– О чем?

– О том, что Арина – сука, а ты – идиот.

Помолчав немного, он добавил:

– Разойдутся они. Повезет, если разбегутся, а не придушит тварь эту. Так что, в итоге, может, так дело обернется, что он тебя простит. Но гарантий тебе никто не даст.

Вот он умел быть, ну, теплым человеком, поддержать в трудный момент. За это ему в жизни очень многое прощалось.

– Вот, кстати, документы для Тоньки.

Он достал из барсетки ксиву – Санникова Антонина, кстати. Только год рождения не 1976, как это на самом деле было, а 1977. Польстили девчонке случайно – ну, кто ж знал.

Я подозвал Тоню, дал ей паспорт.

– Вот. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой – человек.

Она вцепилась в меня ужасно холодной рукой, да еще бинты подразвязались – пластика изменилась опять, но Тоня очень старалась вести себя, как ни в чем не бывало – не обращать внимания на смерть, как будто она не внутри, а где-то снаружи и далеко.

Мы пошли домой. Я звал Юрку с Анжелой завтракать, но Юрка покачал головой.

– Дела, извини. Я заеду вечерком, да? Ну, это все примерно в два, мы поедем с тобой.

– Я спать буду хоть когда?

– В гробу все отоспимся, бывай.

Анжела помахала мне рукой, и вдруг вытянула свою по-обезьяньи быструю лапку, посмотрела ее на свет.

– Юрочка, – сказала она. – Давай колечко мне купим красивое, а?

– Ну давай, – сказал он, думая о чем-то своем, потом легонько, пальцем, стукнул ее по руке.

– Залезай.

Они уехали, а мы с Тоней остались. Она посмотрела на меня и вздохнула.

– Легче тебе?

– Да как сказать, – ответил я. – Хитрый, смелый и самый сильный там еще, интересно?

Но в подъезде его не было, и Тоня довольно улыбнулась.

Дома я стал с нее пальто снимать, не то чтоб галантно, а так, чтоб побыстрее, и она прижалась ко мне.

– Греешься?

Она кивнула. Потом нахмурилась, отстранилась и пошла в ванную – рассматривать переломанные кости. Хотел к ней заглянуть.

– Я не одета!

Она дверь захлопнула.

– Забинтовать тебя опять?

– Я сама!

В общем, думал, мы с ней вот это вот все, а по факту не вышло – на что-то там обиделась она. Ушла в кровать, даже завтракать не стала. Я сделал себе бутерброд с колбасой, жую сижу, тут слышу – шаги. Не Тонин легкий шаг, шаг матери моей. Я сказал:

– Да пошла ты на хуй отсюда! Прямо на хуй пошла!

Сижу, жую, в окно смотрю, а она, знаю я это, стоит за спиной у меня, и в отражении, хоть краешком, а вижу и крашеные рыжие волосы, и платье зеленое, и повисшие плетьми белые руки.

– Тошно мне от тебя, поняла?

А когда обернулся – никого там не было, только запахло дома у меня, как дома у нее – спиртягой постоявшей, мясом размороженным.

Собирался спать идти, и тут звонок. Хотелось спросить, кого черт принес, да только Хитрого, смелого и самого сильного поминать не стоило.

Трубу взял, а там – отцовский голос. Им вообще звонить можно, но батя не звонил мне никогда. Все только виделись, как я заезжал.

А тут – звонит, говорит, и голос – другой немного, чем обычно у него, быстрее, с живым беспокойством, которого и не слышал я уже три раза по три года.

– Витя, – говорит. – Костю Волошина помнишь?

– Ну да, Антонов папа.

– Он со мной никогда не разговаривал, как Катька ко мне сбежала. Мы дружили с ним сильно, до твоего рождения.

Да помнил я эту историю – в армии они познакомились, сошлись, потому что отец сибиряк, а у Волошина тоже в Бийске почти вся родня, служили в ГДР, под Магдебургом где-то.

– Помню. А чего звонишь-то?

– Я сильно маялся, что Катька ко мне ушла, я ж его предал, по сути, друга моего.

Тут я врубился: с Антоном у нас похожий вираж вышел. Ну, Арина ко мне не ушла, но сам факт – трахнул чужую бабу, уродище.

Каков отец, таков и сын.

– Нехорошо вышло, – сказал я. – Но не мне жаловаться, батянь. Так и чего? Случилось как случилось, поздно уже пить боржоми.

– Так вот он со мной не разговаривал, – снова начал батя.

– Ну так.

– А сегодня заговорил.

Я тыкву почесал, сказал:

– Бать, он умер шестнадцать лет назад.

– Нет, – сказал батя. – Он сегодня говорил со мной.

– Он на машине разбился, – сказал я. – Его в Бийске хоронили.

– Так нет, – сказал мне батя. – Он приходил вчера ко мне ночью.

– В дурку?

– Так он при погонах был.

– Тебе приснилось это.

Ну, тут уж даже я не поверил – знаю, всякие ходят, но одно дело – наши, московские, а из Бийска сюда не добраться просто так.

– Сказал мне, – батяня говорит. – Что ненавидел меня всю жизнь, а теперь прощает.

Тут мне стало неприятно – подумал я, батя, ты только не помри, может, ему Волошин снился к тому, что скоро встретятся они в месте, где все всех простили.

– А ты чувствуешь себя нормально?

– Как космонавт.

– Что еще сказал?

– Так я потому и звоню. Сказал, что у Антона в голове муравьи живут.

– Чего?

– Так и сказал. Просил передать тебе.

– Так прям и просил?

– Да, сказал: ничего у тебя не прошу, ты только передай, что у Антона в голове муравьи живут.

Я сказал:

– Бредишь ты.

– Он при погонах приходил, ему можно.

Я сказал:

– У тебя ничего не болит?

– Хорошо все у меня, чего пристал?

И звучало правда так, бойко он говорил, и будто бы совсем здорово по звучанию, но нес бред. Не то чтоб в первый раз. Но на этот раз – бред особенный.

– Ну всё, Витька. Я тебе только сказал, что Волошин говорит.

Я сказал:

– Может, я заеду к тебе?

Он сказал:

– Заезжай. И фотографии мне привези – я посмотреть хочу, какими мы были молодыми.

– Я только прикемарю пару часиков – всю ночь не спал.

– Ночами, Витя, спать надо, а не шляться.

– Буду знать.

Пошел, значит, я спать. Тоня сидела на краю кровати.

Я сказал ей:

– Ложись. Приставать не буду, честно. Надо поспать, потом к отцу поедем. Он какой-то бред нес про Волошина, в смысле старшего, дескать тот к нему приходил.

Она молчала, сидит прямо-прямо и молчит.

– Вольно, Тоня!

Такая же прямая и неподвижная оттого, что не живая.

Я сказал:

– Ну как хочешь, я спать. Разбуди меня часа через три.

Уже засыпал я, когда вдруг она прикоснулась ко мне холодными губами, только к щеке.

Без удивления узнаешь, что снилось мне именно то, о чем мы говорили с батей. Снилось, как снова Антон на своей кухне долбаной сидит, и снова ночью. Он курил и в окно смотрел, а по щеке, от уха, тоненькой цепочкой шли муравьи.

По щеке, по шее, от шеи по руке, от руки – по чистому, накрытому белой скатертью столу.

Некоторое время Антон и вовсе на них внимания не обращал, а потом вдруг как треснет себя по лицу, прерывая упорядоченный исход муравьев.

А в ночи за окном темнота – вырви глаз, фонари не горят и, конечно, никаких звезд.

Проснулся я оттого, что Тоня растолкала меня уже теплыми лапками.

– Виктор! Ты сказал разбудить тебя через три часа! Три часа прошло!

– Ну да. Пора собираться к отцу, подожди, звякну в отделение только, чтоб на охрану передали.

Тоня яичницу пожарила, я звякнул в дурку, фотки собрал, как отец просил, вафель и печенек кое-каких из дома взял, и двинули мы в дурку.

Батя ничего был. Не так суперски болтал, как утром по телефону, медленно говорил, иногда путая слова. Я все представлял иглу, которую мать загнала в его мозг. Мне навязчиво хотелось попросить врача отправить его на рентген – но с такими закидонами меня бы самого тут оставили. Да сказала Тоня, все равно такую иглу не увидишь.

А батя тыкал в фотки и называл имена людей, о которых я прежде и не слышал. Может, он путал их, не знаю, но почти о каждом что-то рассказал, и о родичах наших дальних, с которыми не общались тысячу лет, и об однокашниках своих.

Мы с ним долго просидели, почти все отпущенное время – только когда закат пошел, батя фотки отложил и стал смотреть на то, как солнце садится – кожа его стала от этого рыжей.

Перед уходом я погладил его по голове, как ребенка. Когда мы вышли, Тоня сказала мне:

– Тебе не стоит волноваться. Если ему приснился отец Антона или виделся дух – это еще ничего не значит. Я думаю, это скорее тебе предупреждение.

Я сказал:

– Да я не волнуюсь. Это жизнь. Всякое бывает.

– Я вижу, что ты переживаешь.

– А что значат муравьи в голове, ты мне лучше скажи?

– Я с таким не сталкивалась. Но, как филолог, могу предположить, что насекомые в голове, как вообще что-то чужеродное в голове, могут символизировать мысли. Или безумие.

– Мне очень помог комментарий филолога.

В метро она все зевала – настоящая, живая девочка. Вдруг я сказал ей:

– Сукин я сын.

Она не услышала.

– Повтори!

– Сукин я сын! – Бабулька рядом с нами на меня скосила глаза. – Не мне в обиду! Но это так!

Дома я захотел Тоню приласкать, но она вывернулась из моих рук, сказала:

– Не будем!

– Да чего ты ломаешься? Все ж случится все равно.

Тут уж она вызверилась, но в этот раз трусиха победила в ней злючку. Она только нахмурилась, потом сказала:

– Я пойду почитаю. Мне нужен для этого покой.

– Вечный покой сердце вряд ли обрадует, вечный покой – для седых пирами-и-ид!

Она не хлопнула дверью, аккуратно ее за собой закрыла, но ощущение возникло такое, что хлопнула.

Делать мне было нечего: мертвая мать, и мелкий черт, и бандитские разборки, и сужденная мне девчонка, которую никак не трахнуть, а ведь все равно бывают моменты нестерпимой скуки, когда плюешь в потолок и думаешь – жизнь проходит зря.

Вечером попытался позвонить Антону. Кто-то трубку поднял. Я сказал:

– Давай поговорим. Ладно?

Я не слышал дыхания, кто бы ни был на другом конце провода, он отвел трубку ото рта – полная тишина.

– Да мне даже не нравится она. Я думаю, она ужасная, и тебе бы развестись с ней, потому что у тебя будут проблемы из-за этой шалавы. Зачем тебе такая шалава нужна, а? Скажи ты мне, чего тебе вообще от нее надо? Да не будет она тебя любить! Не будет! Я, кстати говоря, волнуюсь за тебя. У тебя, по случаю, нет муравьев в голове? Знаю, как звучит. Но помнишь же, чего у нас теперь творится. Вот и думай, что правда, а что бредятина. Ты мне скажи, тебя муравьи в голове не беспокоят? Антоха, ну поговори ты со мной!

Тот, кто так тихо меня слушал – выслушал меня до конца и положил трубку.

Это могла быть Арина, это мог быть Антон.

– Ну и пошли вы оба, – сказал я гудящей трубке.

Юрка приехал в первом часу ночи. Тоня, совершенно мертвая и бледная, вышла встретить его, как я понял – чтобы нагреться. Он уже тогда приехал какой-то нервный, взмокший. Я подумал: он не поправился. Может, перед делом не хотел расслабляться, не знаю.

– Юра, я рада, что ты приехал, – сказала Тоня. – А что случилось?

– А, – сказал я. – Это я забыл – я еду сегодня его поохранять.

Она посмотрела на меня, прищурилась.

– Тебя там могут убить.

– Меня много где могли убить и нигде не убили.

Тут-то радости у нее поубавилось. Я сказал:

– Будь другом, сделай кофейку.

Она молча ушла на кухню.

– Ты чего? – спросил я. Юрка сказал:

– У меня предчувствие. Все это дурно кончится! Понимаешь?

– Да ты это всегда говоришь.

– Нет-нет. Тут все по серьезу. Все по серьезу.

Взгляд его долго вообще ни на чем не задерживался, а еще он все время касался уха, и наклонял голову как бы так, если бы туда вода попала.

Выпили кофе, и Юрка сказал:

– Ладно, нам пора с тобой. Тоня, ты подумай, как нам от матери-то избавиться. Сейчас не до этого, ты пойми.

Тоня сказала:

– Не думаю, что такие вещи хоть когда-нибудь к месту.

Он смотрел на нее долго, и она добавила:

– Но я подумаю, как это можно сделать.

Она на прощание вдруг встала на цыпочки и ткнулась носом мне в шею, и долго так стояла, пока Юрка не цокнул языком. Что, зачем, почему – крайне загадочная девица и сложновыебанная до невозможности.

Мы вышли с Юркой, вижу – не частная его машина стоит, а бронированный гелик.

– Правда, что ль, большие дела?

– А ты думал, я шучу?

– Думал, хвастаешь, шестерочка.

– Ты меня так только при людях не называй, – сказал он, потом хлопнул меня по плечу. – Но за все тебе спасибо, дружище.

Я сказал:

– Стоп, последнему, кому ты ровно так сказал – голову оторвало.

Юрка дернул головой, сказал:

– Это грустно. Грустно!

Мы сели в тачку, там, кроме Толика и водилы, еще двое быков сидело, и я полагал, что это не предел – ну, если верить кинохам. Я-то на бандитских разборках не был никогда. А это совсем другая плюшка, чем любого формата бой – они же трут там долго.

Они трут так долго, что сводит зубы.

Они трут непонятно зачем и непонятно о чем.

Ну, до этого еще дойдем. А так – ехали по ночной Москве куда-то в сторону Косино, я зевал.

Юрка сказал:

– Не зевай. Нужна концентрация!

Я сказал:

– Слушай, я вдруг понял: Антон тебя к себе забрал же, ну, вернее, бабушка с дедом, да?

– Ну да.

– Ну вот. А я остался дома, с отцом. Потом я – постоянно в разъездах. А вы – в Москве. Получается это что же – вы в одной команде, а я – в другой? Так что ли выходит?

– Ой, не начинай. У каждого своя жизнь – свои сложности. Я, если хочешь знать, про Антона тоже не во всем рублю. Ну, он сложный человек, очень закрытый, сам знаешь. Вот и думай, кто кому ближе.

– Ты это говоришь, потому что я с тобой еду, да?

– Я это говорю, потому что ты думаешь, как оно тебе, и забываешь, что вокруг тебя мир не вертится, Вить.

Вот так мы ехали на бандитскую разборку и обсуждали, кто кому лучший брат: совершенно бытовой разговор – больше для кухни подходящий, чем для бронированного гелика.

Короче, сам не понимаю, как я оказался в два часа ночи в Салтыковском лесу с парнями в кожанках. Мне оформили, наконец, АКСку для внушительности, Юрка хлопнул меня по плечу и сказал:

– Наблюдай. И не стесняйся – я жить хочу.

В темноте Юрка казался совсем белым, и я видел: оттого, что он взмок, он быстро замерз.

Друзья-партнеры его эти приехали минут на десять позже. Я так понял, у них кто раньше объявится, тот и ситуацию контролирует. Ну, это правильно, я место себе присмотрел – со сходом в овражек удачный. В общем, Юрка и из этих, из вторых, мужик, тоже молодой, кстати, довольно долго терли за цену. Как я понимал, у наших был товар, у тех был купец.

Терли, терли – не могли договориться о цене, торговались. Этих было четверо, а наших, со мной, получается пятеро.

Мы с Толиком чуть в стороне стояли, Толик все жвачку в кармане искал, я бы ему этого не советовал, от нервов помогает, но лишняя секунда промедления ему могла и жизни стоить.

Все напряженные такие, набыченные – как в покер играют, еще и в темноте ничего не видно.

Ну и разговор какой-то мутный, а эти еще на своем иногда ля-ля. Я думаю, как хорошо было раньше, когда дружба народов присутствовала, а теперь – с улыбкой на лице и камнем за пазухой.

Так как там все случилось – вроде бы о чем-то они договорились, эти пошли за деньгами, а я понял – за машиной им укрыться удобно будет, а потом еще один что-то этакое говорит на своем – я не понял смысл, конечно, но понял суть, по интонации.

В общем, потому-то я лупить по ним и начал. Юрку толкнул и сам в овраг. Двоих-то сразу отписал, двое – за машину. Стало нескучно все и серьезно, прям как-то сразу. Юрка со мной рядом в овраге сидит, трясется, высунуться боится.

Палить-то он умел, а вот знать, сколько времени у него есть, чтобы высунуться, то есть, как бы это чувствовать – он не умел. А это очень верное чувство, оно должно быть как часы. Ну и в удаче своей сомневался, а так совсем нельзя.

Короче говоря, еще одного я лупанул по ногам, с одним сотоварищи разобрались, и стихли выстрелы, остался только мат Толика. Я вылез, смотрю, Толик за деревом стоит да руку свою хватает.

Пошел к нему, достал нож. Толик мне:

– Ты – еблан!

– Да они тебя положить хотели, не парься. Дай помогу.

Я стащил с него куртку, достал нож, срезал рукав с рубашки, чтобы перетянуть.

– Жить будешь, – сказал я.

– Ну не в живот же, – сказал Толик.

– На руке артерии крупные, – сказал я. – Люди часто кровью истекают. Вот повыше бы и пиздец.

Он зашипел, бледный весь. Еще один из наших под бревном лежал. Неудачное укрытие. Я глянул на него.

– Тут – все – улетел. Мои соболезнования, Юрец.

Юрка вылез, отряхнулся, щелкнул пальцами, махнул рукой, отправив двоих оставшихся парней проверять этих, проигравших, тачку. Вынесли чемодан, открыли – там пусто.

– Блядь! Блядь! Блядь!

Я сказал:

– Ну вот. Это наебалово было. Отвлекающий маневр – отыметь тебя они хотели, как целочку.

Юрка сплюнул, сказал ребятам:

– Саню пакуйте в багажник, Савенков, ты этих сбрасывай, а мы Толика лечить поедем.

Я обрадовался.

– Видишь, Толя, лечить тебя будут, а не пристрелят, как загнанную лошадь.

Юрка по трупам пошуршал – вытащил бумажники, деньги забрал и, как царь, вернулся в гелик.

Я загрузил Толика, сказал:

– Ну ты как?

– Живой, – сказал Юрка. – Я сначала подумал, что ты, ну, поэтому.

– Почему?

– Я ведь специально тебя сюда взял. Подумал, ты будешь очень осторожным. Очень!

Я долго молчал, потом сказал:

– Да не. Бьют не по паспорту, а по роже. Рожи-то смотри какие бандитские были – все понятно.

В другом случае вышло бы не понятно – если б чемодан оказался не пустой, а полный.

– Ну, предъявить нам нечего, – сказал Юрка.

– Не нам. Вам. Мне не понравилось.

Толик застонал от боли, и я сказал:

– Держись, ты ж мужик. А этих трупы куда?

– Там могилы.

– Это они вырыли? Для нас? Ты знал?

– Нет, – сказал Юрка. – Это я. По-всякому случается – надо думать заранее.

Тряхнуло багажник – это Саня поселился. Савенков, по-видимому, остался, а безымянный водитель заскочил к нам.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал Юрка.

– Мерзковато, – сказал я. – Как-то это все мелочно и злобно.

Юрка сказал:

– Такая жизнь.

Он снова принялся чесать ухо и наклонять голову, потом достал пузырек с таблетками, потряс, выругался.

Толика ссадили у пятнашки. Я подумал, сейчас его поведем, но Юрка обыскал его, вытащил оружие и передал водителю, потом крепко поцеловал его в щеку.

– Ну давай, брат, – сказал он и открыл дверь. Толик вывалился из машины, я скривился, перелез через Юрку.

– Ты что, дебил? Стой! Он сам!

– Какое сам?

– Он сам!

Толик действительно вяло тащился в полоске света, пошатываясь в сторону вертолетной площадки.

Я сказал:

– Всё, езжай куда тебе надо, я сам дойду. Иди в жопу, Юр.

Я вылез, побежал за Толиком. Толик мне сказал следующую сентиментальную фразу:

– Да ты чего, у тебя проблемы будут! Идиот!

Но от руки помощи не отказался. По яркой полоске между многочисленными фонарями дошли мы с ним до дверей.

Я сказал:

– И чего теперь?

– Скажу, попал в перестрелку, чего-кого – понятия не имею, пуля-дура задела.

Я посадил его на ступеньки перед хорошо освещенной приемной.

– Иди, Вить, – сказал Толик, вдруг впервые дружелюбно. – Дальше уже я сам.

– Давай, – сказал я. – Здоровьица.

Он скривился. Я колотнул в дверь, а потом быстрым шагом направился к воротам. Оглянулся – смотрю, забирают Толика две какие-то тетки.

Ну, думаю, за мной они не побегут – не до того им. Вдруг пожалел, что в машине у Юрки АКСку оставил, а с другой стороны, что с ней по Москве, что ли, шататься. Да и когда она теперь пригодится – мертвецов пули не берут.

Пошел, короче, домой – благо мне не очень далеко. Дверь открыл осторожно, потом понял, что Тоню не разбудить все равно. Померла – так померла.

Снял куртку, пошел в ванную, насвистывая, оттер Толькину кровь губкой и на вешалке привесил куртку к банной шторке.

Потом пошел в комнату, Тоня, конечно, мертвая лежала. Я лег рядом и принялся по тусклым волосам гладить ее, аккуратно. Она уже открыла глаза, а я все гладил. Рукав ее ночнушки задрался, и я впервые увидел, как кости у нее срастаются.

Когда сердце забилось, я ее поцеловал, и она дала мне себя поцеловать, и другое всякое тоже дала – потрогать ее, приласкать.

Она хорошая, чувствительная, даже если под одежду не залезать. Она и не протестовала – спокойно приняла, что я к ней полез, и целоваться хотела охотно.

Когда в трусы ей полез только – заупиралась, хотя вчера ей все понравилось.

– Ладно, – говорю. – Давай тогда ты мне приятно сделаешь.

Взял ее лапку и положил куда надо. Глаза у нее стали по пять копеек, что делать она, может, в теории и знала, но практическая часть ей не была близка. Она закусила губу, погладила меня как-то совсем по-дурацки, что-то там неуверенно поделала, но вышло обалденно.

И вот мы лежим, и она смотрит в потолок глазами своими блестящими. И вдруг сказала:

– Это здорово и интересно.

– Ну да, – сказал я. – Если б это было скучно и некруто, мы бы вымерли все.

Тогда она спросила:

– А мы встречаемся, Виктор?

Я сказал:

– Могу даже жениться, если дашь себя потрахать.

Тогда она отвернулась, вытянула руку, принялась гладить тумбочку, как живую зверушку.

– Ты любишь убивать людей, Виктор?

– Чего ты заладила?

– Ну, ты пришел ко мне в постель, и ты пахнешь кровью. Я подумала, что это может быть связано.

– Я подумал, что ты извращенка. Кстати, вообще неприятно получилось.

Она повернулась ко мне. Я спросил:

– Рассказать?

– Расскажи.

Мы поболтали еще чуточку и уснули, но покой мне только снится – опять звонок среди ночи, по счастью телефонный.

На том конце провода Анжела рыдает, ну, думаю, все, накрылся. И последними словами моими к нему в таком случае стали «иди в жопу, Юр», и я его не защитил. Это длилось примерно пять ужасных секунд, потом Анжела затараторила.

– Витя, приезжай, у Юры что-то с головой, я не понимаю, что делать!

– Понял тебя. Антону звонила?

– Он трубку не берет! Пожалуйста, Витечка, солнышко, приезжай, я не знаю, что с ним такое творится! Давай я тебе таксошку вызову, а? Только побыстрее, ладно?

Потом, чуть понизив голос, она сказала:

– Юра, по-моему, с ума сошел.

– Адрес мой помнишь?

– Он у Юрочки записан.

– Вызывай такси тогда, я одеваюсь.

В общем, под утро, в четыре, в темнейший час, поехал к нему в Коломенское. Тоня дремала у меня на плече всю дорогу.

Анжела, заплаканная, в блестящей шелковой ночнушке, открыла нам дверь. Она потянула Тоню за руку внутрь, я сделал шаг следом.

Тоня спросила:

– Что случилось у вас?

– Он в ванной там! – сказала Анжела. Я прям в ботинках пошел в ванную, попытался открыть дверь, но она оказалась заперта.

– Вот! – сказала Анжела. – Он не открывает?

– А что говорит?

– Что он хочет вытащить у себя что-то из головы!

И она зарыдала опять, пуще прежнего. Я огляделся – страшный бардак, везде вещи раскиданы, жесть. Я сказал:

– Не реви.

Стукнул в дверь, громко.

– Ты чего там?

– Он себя очень странно вел! Он сказал – там что-то ползает.

– Открой, Юр! Я дверь сломаю! Открывай давай!

Тут я услышал его голос, какой-то надломленный. И Юрка сказал мне:

– Кто-то подселил в мою голову это существо! Я вытащу его через ухо!

Ну вот тогда, да, мне все-таки действительно стало стремновато, потому что одно дело – вещи сугубо реальные, вроде бандитских разборок, а другое дело – нечто неосязаемое в голове моего брата, а я и помочь никак не могу.