Утро началось со страшной головной боли. Тоня приподнялась на кровати, пощупала мой лоб.

– Ты простудился? Ты мог заразиться гриппом от Антона. Температуры вроде бы нет.

Рука ее была теплой после того, как мы спали рядом всю ночь.

Я покачал головой.

– Нет, у меня такое бывает.

– Почему?

– После малярии, или травма какая, или просто мигрени – мне почем знать?

– Не раздражайся, пожалуйста, Виктор. Я просто думаю, что тебе надо пойти к врачу. Такое часто бывает?

Я покачал головой, но это было очень, очень, просто до крайности неудачное решение.

– Пойду поищу аспирин.

Я боролся с двумя несовместимыми на арене жизни желаниями – забраться под одеяло в темноту и высунуть голову в окно, на холод и воздух.

Стук собственного сердца вызывал тошноту, и каждый-каждый удар сопровождался вялыми вспышками под веками, боль распространялась и сжималась, казалось, она заползала даже в нос.

Тоня осторожно, на цыпочках, зашла в комнату и зашептала:

– Есть баралгин. Дать? На кухне, на верхней полке, корзинка с таблетками. Я же правильно ищу?

– Херня слабацкая, – сказал я. – Еще ищи.

Не знаю уж, сколько времени прошло, я закрыл глаза руками и замер в единственной более или менее переносимой позе. Когда-то, в этом или в следующем веке, Тоня все-таки возвернулась. Она прошептала:

– Я нашла кетанов. Он от зубов, да?

– Да, – сказал я. – От зубной дрожи. Дай сюда.

– Сейчас.

Я услышал, как фольга на блистере порвалась с оглушающим, что-то неприятно напомнившим мне звуком.

– Приподнимись, а то подавишься таблеткой.

Я открыл глаза, и у всего оказались красноватые дужки, в том числе и у белого кругляшка таблетки. Тоня поднесла мне таблетку на открытой ладошке, как вкусняшку для собаки. Я взял ее зубами, и Тоня протянула мне стакан.

Проглотить таблетку, игнорируя одолевающую меня головную боль, оказалось ну очень непростой задачей. Одной из самых непростых в моей жизни. Я то и дело сплевывал ее, потому что мне казалось, что я ей давлюсь, что у меня глотка от боли во лбу разучилась сжиматься правильно – странное чувство.

И даже когда я ее проглотил, мне показалось, что она застряла где-то в горле, и я пил и пил воду – глотая ее через боль, пока меня не начало тошнить.

В итоге я сказал:

– Ну, дело сделано, а?

Голос мой тоже словно бы имел красные дужки, те же красные нимбы надо всем, что видишь и не видишь – сложно объяснить.

– Ложись, Виктор, – сказала Тоня. – Ляг и лежи. Не надо болтать.

Она мягко надавила рукой мне на грудь и улеглась рядом. Вдруг я понял, что впервые слышу биение ее сердца – очень, блин, странно. Обычно и вещей-то таких не замечаешь – но каждый звук стал болезненным, и биение ее сердца – тоже. И все-таки – я обрадовался ему.

Ну, подумал я, вперед, кетанов, сделай так, чтобы я не вышел в окно.

Часы тикали, сердце Тонино билось, мое сердце билось, у всего были красные дужки, кровавые нимбы – каждый звук вспыхивал под веками, и так длилось словно бы долго-долго, и в какой-то момент я даже заснул. Когда открыл глаза, дужки предметов исчезли, а вот боль продолжалась, но уже не такая сильная. Тоня лежала рядом и смотрела на меня.

– Тебе лучше? – спросила она. Я вытянул руку, помахал ей, мол, ни так ни сяк.

– Но поговори со мной, – сказал я. – Звуки я уже нормально воспринимаю, а скучать не люблю.

– А что тебе сказать?

– Что хочешь, то и скажи. Так обычно люди и общаются.

Она задумалась и ощутимо напряглась, потом вдруг улыбнулась:

– У тебя доброе лицо, оно вызывает доверие. Если бы мы ехали вместе в метро, и я бы тебя не знала, я бы не испугалась тебя. Доброе, хорошее лицо.

– Тогда почему боишься меня?

– Потому что знаю, кто ты. Но если бы не знала – я бы не боялась. Ты выглядишь хорошим.

– Не только выгляжу, кстати. Но это вопрос спорный – ты вправе со мной не соглашаться.

Язык ворочался еще тяжеловато, но мне хотелось его размять – молчать быстро надоедает. Ну, хотя кому как. Вот Тоня легко молчала очень-очень подолгу. Может, привыкла у матери, а может, и изначально характер такой был.

Я сказал:

– Ты совсем теплая.

Тоня кивнула. Я завернул рукав ее ночнушки – бинты на руке изрядно распустились и функцию свою больше не выполняли. Но рука не выглядела сломанной. Я стянул бинты и увидел обычную, здоровую, маленькую девчачью ручку.

И опять это чувство: может, приснилось все?

– А голова? – спросил я.

Тоня постучала пальцем по пластырю – под ним глухо зазвучала самая обыкновенная кость.

Я сказал:

– Чего не снимешь тогда это все говно?

– В любой момент все может вернуться, – сказала Тоня. – Если тебя или твоих братьев не будет рядом.

– Пластырь надо сменить, бинты переделать, – сказал я.

– Потом.

– Ну не сейчас уж.

Я снова приспал на некое неопределенное время, и снилось мне что-то приятное, как будто я каких-то гусениц с капусты снимаю, и меня за это по телевизору показывают. Сон простой, но чрезвычайно яркий.

Когда очнулся от гусеничного сна, то стало еще более сносно. Даже аппетит проснулся и покурить захотелось.

Тоня сказала:

– Выглядишь лучше. Не идеально, но лучше.

– Слушай, а сколько ты будешь вот такой живой?

Она пожала плечами.

– Я немного экспериментировала, пока ты спал. Сидела на кухне, приняла ванную. Начала остывать через час где-то, но повреждения пока не вернулись. Я пришла и снова нагрелась. Ты для меня что-то вроде батареи.

– Но автономный ход у тебя не очень.

– Я пока еще многого не понимаю.

У меня появились кое-какие комментарии на тему, мол, если я ей засажу, может, действеннее будет, но я оставил их при себе, сам не знаю почему.

Я сказал:

– Знаешь, какой мой любимый салат новогодний?

– Какой?

– Крабовый. Ты любишь крабовый салат? Такой, с рисом, кукурузой, ну и палки крабовые, понятно.

– У нас дома еще огурец кладут.

Я пожал плечами.

– Не, огурец – ересь это, это абсолютно лишнее в хорошем крабовом салате.

Тут вдруг Тоня зажала себе рот, посмотрела на меня.

– А?

– У нас дома огурец кладут! У нас дома огурец кладут!

Тоня вскочила с кровати, принялась прыгать по старому, и без того изрядно стертому ковру. Прыгала она не то что восторженно – скорее от перевозбуждения.

– Ну-ну, – сказал я, а потом до меня дошло: она вспомнила. Такую мелочь, а приятно. Ну и, собственно, когда у тебя нет ничего, вдруг возникший в пустоте рецепт семейного салата – это целый мир.

У меня настроение как-то тоже подулучшилось. Ну, говорю ей:

– Ладно, пошли салат готовить. Новый год все-таки. Ведьмы, черти, салаты! Салаты – вот что главное.

Тоня покружилась на месте, запрокинула голову и глубоко-глубоко вдохнула.

– Мой дом! Мой салат!

– Но без огурцов, – сказал я. – Никаких огурцов.

– Как скажешь, Виктор!

Голова еще болела – этого не отнять. Ощутимо, но не так, чтоб возжелать немедленно прервать мучения свои тяжкие.

Я осторожно поднялся, справился с накатившей тошнотой и сказал:

– Скоро блевать пойду. После этого обычно легче.

Тоня остановилась, покачала головой и сказала:

– Не то, что я хотела бы знать.

– Помню-помню, ты бы хотела знать, кто ты такая.

Она быстро улыбнулась мне и метнулась на кухню, с таким нервным, странным весельем.

У нее всегда и веселье, да, с таким оттенком нервозности выходило.

Короче, дал ей палок крабовых, говорю:

– Режь, как у тебя дома резали.

– Не думаю, что есть много способов.

– Ты все время забываешь, как мир удивителен и разнообразен.

Вытащил банку кукурузы, поставил на стол.

– Может, потом еще что-нибудь приготовим. Любишь готовить?

– Не знаю.

– Вот и узнаем. Я вот люблю.

– А что ты любишь готовить?

– Ну, простые вещи в основном. Мне сам процесс нравится. Вот плов могу, знаешь какой? Закачаешься просто. Ты готовила матери моей?

Тоня покачала головой.

– Она сама себе всегда готовила. Иногда очень странные вещи.

– Она отвратно всегда стряпала, это пиздец.

Я достал жестяную банку с рисом, развернулся к Тоне, чтобы привести в пример какое-то максимально отвратительное блюдо из моего детства, но тут вдруг боль пронзила лоб так сильно, что я чуть сознание не потерял – даже для меня необычно, а тем более для меня под кетановом.

Банку я выронил, конечно, и рис рассыпался по полу. Грохот, треск, но вдруг боль отступила.

– Бля, – сказал я. – Неси совок с балкона!

Но Тоня меня не слушала, она, как под принуждением, рухнула на колени и принялась собирать рис по зернышку.

– Тонь? Тонька?

Она меня не слышала, движения ее были точные и быстрые, Тоня даже губу закусила от усердия.

Я пожал плечами, пошел за совком на балкон, вернулся, набрал в совок горсть риса, и вдруг Тоня на меня зашипела, натурально.

– Нет!

– Чего?

– Не трогай!

Тут-то до меня дошло – ей нужно было пересчитать все зернышки по одному, и путать ее не стоило. Вспомнилось сразу, что она про зерно говорила.

Ну, подумал я, дело будет долгое. Тоня по зернышку складывала рис в банку, а я сказал:

– Так с ума сойти можно.

Тоня меня не слышала. Я лег на пол, смотрел на нее снизу вверх, на ее сосредоточенное остроносое лицо. Светлые волосы разметались по полу, и я подумал: надо купить ей женский шампунь, а то что она моется моим – она ж нежная девчушка.

Некоторое время я так лежал, глядя на нее, а Тоня занималась своим сложным делом – она выглядела абсолютно одержимой, и это жутковато, а? Такое глупое дело, и такая страсть.

– Если кому еще интересны последние новости меня, то головная боль вступила в свою завершающую стадию – пойду поблюю.

Тоня ничего не сказала, и ухом не повела. Я встал, побрел в уборную и в самом деле проблевался – стало легче.

Вот, умываюсь, стою перед зеркалом со ржавинками по краям, гляжу – потный весь, бледен с лица – красавец, сын человеческий – со всеми присущими этому человечеству недостатками.

Умыл афишу, потер глаза, не почувствовав, наконец, боли, потянулся за полотенцем, и вдруг слышу голос ее – откуда-то из труб.

Имя свое слышу, произнесенное прокуренным, волчьим голосом матери моей.

– Витюша.

– Нет-нет-нет, – сказал я. – Это было в кино «Оно», и в книжке «Оно», и много где еще, я на это не куплюсь.

Я врубил воду, словно хотел смыть голос. Он зазвучал приглушенней. Как будто и вправду мать там была, физически – змеей в трубе свилась, не знаю. Во всяком случае, когда я наклонился к черному сливу раковины, почудилось мне внутри что-то поблескивающее, словно змеиная кожа.

– Витюша, я хочу жить! Как страшно умирать! Ты, мой бедный выблядок, лучше других знаешь, как оно страшно умирать. Ты можешь меня понять. Пойми меня и прости меня, свою мать. Прости суку!

– Чего тебе надо от меня? Чего ты пристала? Сдохла – и черт с тобой!

Она хрипло, болезненно засмеялась, потом я впервые за много лет услышал, как она плачет, пьяно, с надрывом.

– Сынок, сынок, мне так больно, мне нужен ты!

Снова в сливе мелькнуло что-то блестящее, ворочающееся, я попытался поймать это, ухватить пальцами, но было слишком тесно.

– Чего тебе нужно? Почему не можешь умереть?

– Ты знаешь, Витюш, все ты знаешь.

Вдруг голос ее снова изменился, она зашипела, но – почти нежно.

– Трахни ее. Она хороша. Я готовила ее для тебя, для твоих братьев – я сделала ее послушной. Тебе это понравится, ты изголодался, она твоя, Витюша. Она – твой подарок. Делай с ней, что хочешь. Мой герой, мой сильный, смелый мужчина. Делай с ней, что хочешь, ты навоевался, Витя, ты заслужил.

Еще мне мать такие вещи будет говорить, а? Был бы я хорошим еврейским мальчиком – тогда ладно.

Я поискал под ванной вантуз, наклонился, чтоб глянуть, далеко ли змеюка эта.

– Ты больше никогда не будешь одинок. Это твой трофей. Хорошо, хорошо, что эта тощая сучка досталась тебе. Вот мое наследство.

В темноте ничего не углядишь, но тут вдруг мелькнуло что-то светлое, человеческая кожа – и указательный палец едва не ткнулся мне в глаз – я вовремя отшатнулся.

Нормальный палец такой – палец матери моей с грязным, отросшим ногтем. Я попытался ухватить ее, но палец исчез с той же неестественной быстротой, с которой появился.

– Ну все, ты огребаешь!

Я врубил воду, приставил вантуз к сливу и принялся качать. Голос матери теперь доносился до меня приглушенно, а потом и вовсе стих.

– Дрянь такая!

Через некоторое время вода замутнелась, из-под вантуза показались кусочки ногтей, рыжие крашеные волосы и размокшие чешуйки змеиной кожи. Мерзость какая-то.

Но больше я ничего не добился – голос стих, и я остался с частями матери моей. Частицами.

Я собрал эту дрянь туалетной бумагой и отнес в мусорку. Тоня ползала под столом на четвереньках, с неестественной быстротой хватала уже отдельные рисинки и отползала.

– Слышь, Тонь, приколись, а я думал, в Москве скучно будет.

Я помыл руки, наблюдая за тем, как Тоня ползает по полу – странно, поломано и очень быстро.

Ткань ночнушки снова оттягивало вылезшее ребро, и вообще, пока меня не было, Тоня снова остыла. Долго же я на самом деле беседовал с мамкой.

Я сказал:

– Ладно, мешать не буду.

Тут телефон зазвонил, я снял трубку.

– А?

– Витя, ты сегодня приедешь к нам с Ариной?

– Что?

– Сочельник.

Я хлопнул себя по лбу.

– Уже?

– Шестое число. Тоня тоже приглашена. Естественно.

– Да, мы приедем.

– К десяти.

– Нет проблем. Слушай, у меня с другим проблемы.

– С чем?

– С матерью. У тебя есть проблемы с матерью?

Голос Антона ни на тон не изменился.

– Да.

– Какие? Почему не сказал?

– Странные сны. Мы вас ждем в десять.

– Да понял тебя уже.

Тоня наконец нашла последнюю рисинку – выцепила ее шариковой ручкой из-под холодильника. Банка снова наполнилась.

Я сказал:

– Ладно, я тут ни маковой росинки не схавал еще с утра. По Тоне новости есть?

– Работаю.

– Добро. Вечером свидимся.

Тоня поднялась, отряхнула джинсы.

– Все, – сказала она.

– Заебалась?

– А как ты думаешь?

Я взял целлофановый пакетик, сгреб туда горсточку риса, завязал и сунул в карман.

– Против матери тоже сработает, да?

Тоня кивнула.

– Она сейчас со мной говорила через трубы, как клоун Пеннивайз, – сказал я.

– Что-то знакомое.

– Может, ты смотрела. Интересное кино. Но не суть – суть в том, что она со мной говорила.

Тоня пожала плечами, хотя я видел, как напряглось ее лицо.

– Я так и думала. Она не оставит тебя и твоих братьев в покое. Вы – ее часть. Но главное, вы можете дать ей новую жизнь. С этим придется что-то делать. Или как-то жить.

– Так и что? Что волшебного сделать с ней?

– Я не знаю, Виктор. Она бы никогда не сказала мне способа от нее избавиться.

– Логично.

Я посмотрел на нее, потом протянул ей руку, чтобы не пугать.

– Иди сюда.

Она послушно прижалась ко мне и стала слушать мое сердце, удобно – она мне где-то до плеча и доставала.

– Ладно, – сказал я. – Разберемся как-нибудь. Все равно интереснее, чем ремонт старой двушки.

В общем, салат мы, конечно, сделали позже, чем хотелось.

Я сказал:

– Пускай пока пропитается, пошли елочку нарядим.

Собрали елочку, шарики открыли, наряжаем, болтаем про игрушки новогодние.

– Помнишь какие? Ну, которые дома у тебя были.

– Зеленый шарик, – сказала Тоня. – Яркий-яркий, как изумруд.

– Видишь, – сказал я. – Пошли воспоминания у тебя, ручейком прям.

Тоня быстро, коротко улыбнулась. Нарядили мы красивую елочку, и стало все совсем праздничное. Я сказал:

– Давай шампанское откроем. Это для папиной врачихи, но я еще куплю.

– Давай.

Сидим, едим салат крабовый, шампанское пьем, я говорю ей, что поедем к Антону и Арине вечером, и тут вдруг мне в голову пришло:

– Слушай, а ведь все равно новогодние праздники у нас получаются, да? К родственникам ездим, салаты едим, всякие дела делаем – типа на рынок съездить. Нормальные же праздники, а?

Тоня отпила шампанское и сказала:

– Ну, у меня праздника лучше еще не было. Вернее, не могу припомнить праздник лучше. Но да, ведь правда – делаем то, что делают на новогодних праздниках – ездим к родственникам или пьем.

И она тихонько, словно бы смущаясь этого, засмеялась. Я тоже засмеялся, но громко. Думали, гулять пойти, может, салюты где будут, но Юрка позвонил.

– Слушай, Вить, а ты занят сейчас?

– А что?

– Вообще, какие планы на сегодня? К Антону ты же едешь?

– Кончай уже тень на плетень наводить, чего надо-то?

Тут мне в голову пришла неплохенская идея.

– А вообще нет, сначала моя просьба – тебе так менее неловко будет. А можешь доки какие Тоньке сделать? Ну, мы найдем ее, этих, родных. Но мало ли, когда это будет, да? Всякое бывает. Вот я и подумал: какие-то документы хорошо бы ей. Без бумажки ты букашка.

Юра сказал:

– Это не проблема, только сфотай ее на ксиву.

– Все будет. А твоя-то какая проблема?

– Да никакая, собственно. Сходи со мной в «Савой» просто. Я там с Сережей Мельниковым встречаюсь, помнишь его?

– Сережа Балласт?

– Это вы с Антоном его так называли. Он и не лох больше, кстати говоря – банкир.

– Мои поздравления его маме. А я-то тебе зачем?

– Хочу, чтобы ты его увидел! Это же мой друг детства!

– Я с такими убожечками не общался.

– Просто сделай это для меня, Витя.

– Ты чего-то боишься?

Я не мог услышать, как он кивнул, но я знал, что он кивнул.

– Ладно. Но я теперь всегда беру с собой Тоню. Мы с Тамарой ходим парой.

– С этой вряд ли что-то сделается, не стесняйся. Так даже лучше – никто не поймет, что ты меня охраняешь – просто сидит пара в ресторане – нормально. Счет я оплачу! Берите, что хотите!

– До десяти справимся? Антона обижать не хочется.

– Еще бы. В шесть мы с ним встречаемся. Давайте собирайтесь, на ксиву сфоткай ее и в таксо – я деньги отдам. Спасибо, Вить!

Он бросил трубку, а я развернулся к Тоне.

– В ресторан «Савой» пойдешь? Ну, при отеле, который.

Тоня сказала:

– Пойду.

Я кратко объяснил ей суть дела, но Тоню более всего волновала возможность надеть платье и туфли.

Я сказал:

– Какие туфли, снег!

– Я же мертвая!

– Рядом со мной ты живая.

– Ну отойду немного!

Я сказал:

– Дело твое, хозяйка, но ты пожалеешь. Сапоги возьму твои в пакете.

– Не надо!

– Давай только шустрее.

– Только еще перетяни, пожалуйста, бинты.

С бинтами разобрались, и Тоня пошла переодеваться. Она сказала не заходить к ней и не тревожить, и я глядел себе телик да на елочку смотрел.

И вдруг она вышла, в своем закрытом, нежном платьице, с длинными, расчесанными волосами, в тонких капроновых колготках и туфельках на маленьком каблучке. Приличная студентка на защите курсовой.

Губы ее ярко и симпатично розовели, она показала золотинку на ладони – футляр от помады.

– Мне Анжела подарила. Сказала, что мне такие цвета идут. Это очень дорогая фирма, «Герлен».

– Херлен, – сказал я. – Но помада хорошая. Ты красавица прям.

Я протянул ей руку и сказал:

– Давай, институтка, или гимназистка, или кто ты там – покажи мне, с каким достоинством аристократия принимает присутствие в ресторане «Савой» нынешних хозяев жизни.

Она улыбнулась, отвела взгляд в сторону, немного, но я ее рассмешил.

– А ты так пойдешь?

– Ну да.

– Вот прямо так?

– Да, прям так и пойду. А чего тебе не нравится? Тельник?

Она подумала о чем-то, потом сказала:

– На самом деле, ты всегда хорошо выглядишь.

– Ну врать-то не надо, комплименты и лесть – не одно и то же. Просто я ужасно демонстративный – это про меня во всех характеристиках написано. Ну, пошли. Заодно сфотаем тебя, красавицу, на новые доки. Ты думай пока, какую фамилию хочешь.

– Это точно необходимо?

– Ну, пока ты свои настоящие вернешь – а жить надо днем сегодняшним. Думай-думай, какую фамилию.

– Точно не Уткина.

– Это я уже понял.

Ближайший автомат «Фото на документы» я помнил на Красном Казанце, в длинном универмаге, туда мы и пошли.

– Санникова, – сказала вдруг Тоня.

– У меня сослуживец был – Санников. Мы его Ссанников называли.

– Ну спасибо. Эта фамилия кажется мне приятной. Ассоциируется с кем-то дорогим, может, не с семьей, но с подругой или другом.

– А Сухановой быть не хочешь?

– Это твоя фамилия.

– Мне не жалко.

– Будет слишком сложно объяснить, почему у нас одна фамилия.

– Есть очень простое объяснение.

Но, как и всякий раз, когда Тоня смущалась или злилась, в конце концов, она замолкала. Сфоткали ее, словом, я положил карточки в карман. Как вышел – кое-чего заметил, но решил еще дело сделать – завернул в аптеку. Тоня сказала:

– Виктор, у меня ноги замерзли и болят.

Я положил на диван ее сапоги и пошел резинки покупать, пока Тоня стягивала туфли и растирала замерзшие ноги.

– И заметь, – сказал я. – Я не говорю, что я был прав. Я был прав, однако же, но я об этом молчу.

– Ты только что это сказал.

Тоня застегнула сапоги, и мы вышли.

– Ты купил обезболивающее?

– Я выгляжу как человек, которому нужно только обезболивающее? Гондонов я купил.

Она покраснела – обычная живая девочка.

– Что? Мы с тобой ладим все лучше, но никто из нас не хочет помочь матери воплотиться в новом теле. Хорошее решение с моей стороны. Я ответственный мужчина, теперь ты знаешь.

Тоня отошла от меня подальше.

– Тогда могла бы не снимать туфли! – сказал я. – Галочка, ты сейчас умрешь!

Она разобиделась, я поглядывал назад – да, определенно. В конце концов, подошел к Тоне, она тут же схватила меня за руку.

– Что такое? – спросила она. – Ты извинишься?

– На полшишечки извинюсь, немного сожалею, был грубоват. Ты в курсе, что за нами хвост?

– Что?

– Причем в буквальном смысле.

Я развернулся, достаточно осторожно, чтобы не спугнуть кота, сел на корточки.

– Ему холодно, – сказал я. – Сгоняй купи сметанки. Или она замерзнет? На, держи лавэшник, сама подумай, что купить, ты же у нас такой критик.

Тоня внимательно смотрела на кота, я протянул к нему руки:

– Холодно тебе, да?

Тоня вдруг сказала:

– Нет! Не трогай! Не смей, Виктор!

– Ты чего, лишая боишься?

Кот принялся тереться о мои руки, но Тоня потянула меня к себе с отчаянием и страхом, так что я даже поднялся на ноги, чтоб она успокоилась.

– Его глаз!

– Ну, вытек, походу, слегка – всякое на улице случается.

Я посмотрел на кота. Знатный кот, пушистый такой, черепаховый. Один глаз у него был то ли травмированный, то ли неправильной формы. Нет, даже так – будто бы глаз его делился на два, основной глаз и внизу – заводь глаза – поменьше. Маленький такой глазик в глазике.

– Это не травма!

– Мутант это, бля, чернобыльский, ну Тонь, побольше сочувствия к слабым.

– Черт может принимать любой облик, но не может повторить замысел Господа. Явное уродство – признак черта. Отойди!

Я покрутил пальцем у виска, сказал:

– И что, каждый уродливый кот черт тебе?

– Нет, но этот – точно.

Кот смотрел на меня, мне казалось, он улыбался – рот был чуть приоткрыт, и виднелись тонкие иголки белых зубов. Я сказал:

– Не могу, это же кот, даже если это кот-черт, все равно надо ему купить еды.

Тоня вдруг сказала:

– Да. Это его отвлечет. Можно. Но не трогай его, я тебя прошу. Вдруг он сможет навредить.

Тоня пошла за сметаной, а я остался стоять перед котом, закурил. Кот смотрел на меня и продолжал улыбаться.

– Чего уставился?

Уродливый глаз не давал мне отвести от него взгляд. Вернулась Тоня, поставила перед котом сметану.

– Ешь.

Кот накинулся на банку, перевернул ее, засунул туда голову и принялся жадно пожирать сметану.

– Видишь, – сказал я. – Он просто голодный.

Тоня потянула меня за руку.

– Виктор, идем скорее, мы опоздаем в «Савой»! Ты нужен брату!

Я еще раз посмотрел на кота, сказал:

– Ну пока, братик, не мерзни.

Кот издал странный, приглушенный пластиковой тарой звук, похожий, ну, немного именно на «бра-а-а-атик».

В такси я спросил Тоню:

– Думаешь, это был тот черт? Вот прям реально? Тот самый из мамкиного холодоса?

– Ну, или просто какой-то черт, – сказала Тоня. – Но, думаю, скорее тот. У него есть поводы нами заинтересоваться. Ты – сын колдовки, которая его высиживала, а я – пустой сосуд. Плюс он пока совсем беспомощный, вот и ищет, к кому бы привязаться.

– То есть, за нами и дальше будет следить уродливое животное?

– Не знаю. Он может потерять наш след.

– Тебе надо вести передачу на тему – по типу «В мире животных».

Чудом, но мы не опоздали. Юрка курил около входа в ресторан. Вечерние огни и вечерние тени сделали это старое, причудливое и серьезное одновременно здание еще более красивым, контрастным. Я запрокинул голову, рассматривая колонны, высокие узкие окна гостиничных комнат и хорошо, до белизны освещенный, как его, фронтон (не уверен, что именно так он называется, но такая херня, короче говоря, которая наверху, под крышей – красивая).

Юрке вся эта красота была побоку, а я аж обалдел – до чего все аристократично, серьезно. Рядом с Юркой терся Толик, он не знал, куда себя деть – Толик не курил и запах сигарет не любил. Уважаю. Спортсмен.

Юрка подошел ко мне, порывисто обнял – я обалдел, и тут ощутил тяжесть в кармане куртки – он сунул мне пушку.

– Как делищи?

– Просто побудь рядом, ладно? У меня плохое, плохое предчувствие, Витя!

Я сунул руку в карман, обнял его снова, чтобы перепрятать пистолет (ПМку, судя по всему) за пояс – ебаное говно, подумал я, притаранить кобуру ты не мог, я не хочу потом твою пушку в штанах искать или жопу себе прострелить.

Впрочем, дареному коню в зубы не смотрят.

– Просто сядь там где-нибудь, – сказал Юрка. – Поближе к двери, ладно? И среагируй быстро.

– Мне бы АКСку, – сказал я. – Что толку с твоей волыны, если к тебе тут с автоматами ввалятся?

Юрка нервно повел плечом, потом сказал:

– Смотри в оба, ладно?

Толик кинул на меня взгляд, полный ревности. Я развел руками, мол, имеем, что имеем.

Пистолет я внутрь пронес спокойно, всех предосторожностей – отдернуть тельник. А вот сесть в основной зале, неподалеку от Юрки – оказалось нелегко. Тоня по дресс-коду проходила, а я – нет, и нас повели в дальний зал, к Юркиному столику неблизкий.

Тоня вздохнула, потом сказала достаточно громко:

– Какое неуважение!

Я махнул рукой.

– Да ладно. Ты ведь говорила мне! Тут уж ты была права.

– А ты был прав с туфлями.

– Один-один, не забывай вести счет. Что закажем? Кстати, ты тут довольно естественно держишься, и про дресс-код просекла, в смысле – последствия. Наверное, бывала тут.

Тоня пожала плечами.

– Нет. Вряд ли. Совсем ничего знакомого.

А узнавать – было что. Красивенное место: потолки расписные, золоченые вензеля, картины со сценами охоты и девчулями в греческом, и шторы такие тяжелые-тяжелые.

Но лично мне больше всего фонтан в середине понравился – с нежной, мятной словно бы водой и цветами искусственными (я их даже потрогал).

Красотища.

Я сказал:

– Буржуйство какое, а? Красиво жить не запретишь.

– Разве?

Заказал селедки и водку – в протест против вот этого вот всего. Но протест на коленях – все равно покушать мне тут хотелось. За Юркой посматривать было сложно, я его краешком глаза видел, видел вот, как к нему подсел Сережка – его лоховской друг, который теперь банкир.

Но очень какая-то неудобная нам досталась точка.

Я сказал Тоне.

– Ты заказывай десерт сразу, котик, потому что долго мы здесь не пробудем.

– Да?

– Неудобно. В идеале нам бы зал осмотреть, а потом сесть перед залом, где гардероб и отличный красный диванчик.

– Мы не можем там просто так сидеть, там люди переодеваются.

– А вообще-то можем.

Принесли водку с селедкой и салат для Тони, Тоня сразу заказала медовик. Я выпил меньше, чем нужно было, чтобы опьянеть, но так, чтоб видок порозовее был. Тоня в молчании поедала медовик, а я посматривал на наших соседей по несчастью, не прошедших по дресс-коду. Вроде бы ничего подозрительного, кроме неумения одеваться при больших деньгах. В конце концов я сказал:

– Хочу сидеть у фонтана.

– Что, Виктор?

– Я хочу у фонтана сидеть. Почему я не могу?

– Нам дали столик здесь.

Я встал, прошелся вперед, вышел из зала для лохов, которые недостаточно хорошо выглядят. Я вытащил из-за ближайшего к фонтану свободного столика красивый стул с высокой спинкой и плюхнулся прямо перед чашей фонтана – вот отсюда обзор открывался хороший, но место незащищенное. Юрку я видел ясно, и Сережу тоже. Он, конечно, остался таким же задохликом – в чем только душа держится, на непропорционально тонкой шее большая голова, и пучок светлых, почти прозрачных волос сверху. Сережа то и дело вытирал специально тряпочкой свои очочки, у Сережи с Юркой шел разговор.

Юрка глянул на меня – буквально секунду, и отвел взгляд так же легко. Зато Толик все сверлил меня глазами, и я широко ему улыбнулся, потрогал холодную воду, и золотые рыбки в ужасе бросились в разные стороны.

А может это были карпы? Или все золотые рыбы – карпы? В рыбах я совсем не разбираюсь.

Ко мне подошел высокий, статный метрдотель (или как они там называются, самые серьезные люди в рестиках), за ним маячил охранник в хорошем костюме.

– Мужчина, здесь нельзя сидеть. Позвольте вас проводить к вашему столику.

Я сказал:

– Но я на воду хочу посмотреть. Меня посадили слишком далеко от фонтана! А все почему? Да, вот, кстати, почему?

– Форма одежды, – коротко сказал метрдотель.

– Ну и что? Нельзя же судить о людях по одежде? Это же просто тряпки, братик.

Охранник напрягся, но пока что, как мне показалось, не собирался предпринимать активных действий. Надеялся на дипломатию.

Я сказал:

– Ну и почему мне нельзя сидеть с приличными людьми? Разве ж я им помешаю? Им смотреть на меня будет неприятно? Я аппетит кому-нибудь испорчу?

Метрдотель смотрел на меня, нахмуриваясь все больше. Я его понимал, в общем, у него из-за меня намечались проблемы, он работал свою работу. Конечно, я его понимал – просто мне похуй было.

– Пожалуйста, не создавайте неудобств другим посетителям ресторана.

– Там же все равны в этом ресторане? Или нет?

Я встал, метрдотель поспешил за мной.

– Ну сегодня же Сочельник! – сказал я. – Завтра Рождество! Это здорово! Очень здорово! Добро победит зло! Завтра! Хотя бы ненадолго!

Я притворялся, конечно, очень-очень пьяным, но на деле был опасно близок к трезвости. Глядел по сторонам, пытался понять, есть ли в зале кто подозрительный – ну, понятно, что так не всегда угадаешь, однако риски и возможности я оценивал. Непохоже было, что у кого-то оружие, или недружественные намерения – а окружали Юру и Сережу вообще парочки.

И никто не обращал на него внимания – все смотрели на меня, кроме парочек – парочки смотрели сначала друг на друга, а потом на меня. Мол, что за идиот.

– Я не философ, но жизнь – это сложно, – говорил я, расхаживая по залу и стараясь подметить что-нибудь важное или опасное. – Два раза ее не прожить, и вышло как вышло. Но есть надежда за пределами этого мира, после смерти есть надежда, что получится иначе. А?

Метрдотель кашлянул, так старательно, что это переросло в легкий приступ, я осторожно хлопнул его по спине.

– Всё нормально, – сказал я. – Завтра Рождество. Радость! Всех с праздником! Никто не грешен, я всем мне зло сделавшим все прощаю, живите, как можете.

Я говорил громко, и Тоня услышала меня. Она быстрым шагом подошла к метрдотелю.

– Простите, я была в уборной! Простите, пожалуйста! Он прошел две войны!

Я показал на пальцах: три.

– Три войны, – сказала Тоня. – Он просто хотел посидеть у фонтана.

Но у фонтана я уже не хотел сидеть, нет, нам надо было в другое место. Я замер, чуть приоткрыв рот, будто бы слушал что-то. Охранник напрягся еще больше, метрдотель засуетился.

– Ваш муж…

– Пожалуйста, не выгоняйте его, ему просто нужно успокоиться.

Я мог расслабиться и спокойно удостовериться: действительно, никого подозрительного. Ну, на мой вкус – а гарантии только Бог дает.

Тоня, такая маленькая и трогательная, а я – пугающий. Мы отличная команда. Она взяла меня за руку и, приподнявшись на цыпочках, прошептала метрдотелю:

– Не надо его выгонять на улицу, ему там будет неспокойно, небезопасно. Пожалуйста, он придет в себя, и мы уйдем.

Я старательно делал вид, что к чему-то прислушиваюсь, а лицо мое приобрело, ну, я надеюсь, довольно бессмысленное выражение.

– Пойдем, пойдем.

Тоня потянула меня за собой. Я старался двигаться аккуратно, чтобы пистолет в штанину не свалился – неудобно пиздец, врут все в кино. Все ковбои должны носить кобуру.

Тоня усадила меня на диванчик. Метрдотель, сцепив зубы, сказал не очень внятно:

– Пусть придет в себя. Если нужно будет вызвать скорую, скажите.

Тоня покачала головой, не надо, мол, скорую.

А охранник наклонился к нам и сказал:

– Может, успокоительное? У нас в аптечке корвалол есть.

Так мне дали корвалола – а я и не против – спокойствие в жизни никогда не помешает.

Мы сидели теперь на удобном мягком диванчике, что было не очень хорошо для ПМки за моим поясом, но неплохо для меня.

– И что теперь? – шепотом спросила Тоня. Она все еще держала меня за руку.

– Ну, внутри, походу, никого подозрительного нет, – сказал я. – Поэтому мы заняли эту позицию. Если кто зайдет, у нас преимущество – мы его сразу снимем. Для пары человек эффекта внезапности хватит. А если это бригада – ну что ж, умирать тоже надо уметь.

– Это не очень нормально, – сказала Тоня.

– А, – я махнул рукой. – Тут все средства хороши.

– Я думала, ты играешь.

– Так я играл.

Тоня нахмурилась, но ничего не сказала.

– Бука ты какая.

– Прости.

Через некоторое время она подергала меня за рукав и сказала:

– Я поняла. Ты всегда ревнуешь, когда на тебя не обращают внимание.

Я сказал:

– И ничего такого. Это был хороший способ – смотри, какое у нас тут место козырное. И духами от шуб вкусно пахнет, и свежо, и мягко, и тепло – и очень выгодно.

Через полчасика, когда охранник уже начал посматривать на нас с раздражением (хотя человек он хороший, по всему судя), к выходу направились Юрка и Сережа.

Нет, ну правда – лоховский друг Юрки теперь банкир. Первыми шли Толик и охранник Сережи, потом они сами.

Я вышел за ними следом, они пожали друг другу руки, вдруг Сережа перевел взгляд на меня и улыбнулся, чуть растерянно.

– Витя! Я тебя не узнал!

– Как дела? Деньги из воздуха поднимаешь?

– Ну не из воздуха. – Он, как всегда, смутился. – Дела сейчас не очень, честно говоря.

– А не видно.

– Ну, увидишь. А ты-то как?

– То здесь, то там. Жизнь кипит.

– Я даже не понял, что это ты.

– Он-он, – сказал Юрка. – Дружище, тебе за все спасибо.

Сережа кивнул, еще разок несмело улыбнулся.

Снова они пожали друг другу руки, Сережа отправился к своей машине – темно-синему мерину, а мы стали спускаться.

– Хороший парень, – сказал Юрка.

– Как был бабой, так и остался.

Сережа открыл дверь мерина, и в этот момент я услышал характерный щелчок. Я схватил Тоню и Юрку, утянул их на землю:

– Головы!

Они не поняли, а времени объяснять уже не было – рвануло.

Взрыв был слабее, чем я ожидал – тряхнуло, плюнуло жаром, но окна «Савоя» не вылетели – чего я опасался. Упали, однако, не зря – тяжелый кусок металла просвистел прямо там, где мы стояли. Я прикрывал головы Юрки и Тони руками – тут лучше самому и двумя, но что делать, если они такие тупые.

Юрка вскочил:

– Черт!

– Лежи! Надо ползком, еще не…

А потом я понял – нет, наверное, все.

– Витя!

Я встал, поднял Тоню, отряхнулся. В пяти метрах от темно-синего мерина валялась Сережина голова.

– У-у-у-у, – сказал я. – Интересно живешь.

Юрка потащил меня к машине.

– Быстрее, быстрее!

В ресторане к окнам приникли люди, где-то слышались уже сирены. Юрка буквально втолкнул нас с Тоней в тачку.

– Толик, быстрей!

Мы газанули. Когда мы отъезжали, я увидел прямо на горящей машине, совсем рядом с огнем, сидящего ворона – он нахохлился, будто погреться хотел.

Я сказал:

– А разве не надо ментов дождаться?

– Какие менты, Витя, ты что? Спасибо! Спасибо, что спас мне жизнь!

– Ну, это ты сильно сказал. Взрыв-то так себе. На троечку. Но задеть могло чем-нибудь тяжеленьким.

Тоня заплакала, и я принялся утирать ей слезы.

Юрка ударил Толика по плечу:

– Почему ты не защищал меня?

– Я не знал, я сам растерялся! Тоже упал, не сообразил!

Юрка заскрипел зубами – половина из них были искусственные – я бы такой красотищей скрипеть не стал.

– Витя, спасибо тебе, я заплачу! Заплачу!

– Ты мой брат, я бы тебя и бесплатно спас, но если хочешь платить – плати, без лоха и жизнь плоха.

Кто вообще платит за то, что достается бесплатно?

Юрка сжал свою голову:

– Охренеть, охренеть, охренеть!

Реакции его были странные, я вообще не понимал, что с ним происходит – он вроде бы меньше, чем должен был, удивился смерти друга детства. Жалел о сделке? Боялся смерти? Да сложно сказать – одно точно, некоторая истерика с ним случилась.

Я даже вдруг подумал – а вдруг он, ну, знал.

Но нет, глупости – такое и думать даже о родных людях не полагается.

– И что теперь? – спросила Тоня.

– Теперь поедем к Антону, – сказал я.

– Рождество праздновать? Серьезно?

Я сказал:

– Жизнь-то продолжается.

Юрка покачивался, потом поманил пальцем Толика, велел ему дать пузырек из бардачка, закинулся какими-то таблетками – без воды, не жуя, на сухую – и стал поспокойней. Я отдал ему фотки Тони для ксивы и испросил кобуру, он отдал мне свою, мол, носи да радуйся.

Я сказал:

– Мрачно тебе?

– Да-да, Витя! Я боюсь смерти!

Тогда я спросил:

– А в голове у тебя что-то сидит?

Юрка страдальчески скривился, расслабил галстук.

– Что-то лишнее.

Я положил руку ему на голову. Жаль, нельзя вытащить ничего из чужой головы – если ты не хирург, во всяком случае.

Юрка тяжело вздохнул, лицо его стало страдальческим, как у мученика на какой-то итальянской скульптуре – видал такую карточку.

– С ментами проблемы будут все-таки? – спросил я.

– Нет-нет, – сказал Юрка. – Никаких проблем. Во всяком случае, у тебя. Если вдруг что – я все решу.

– Просто я человек запоминающийся.

– Я никому не дам тебя обидеть, Витя. Ты меня защитил.

Вот так, поздним вечером мы неслись в темноте среди огней из центра в Строгино. К Антону и Арине мы, конечно, немного опоздали.

Арина сказала:

– Надо же, Антоша, у твоих братьев неотложные дела, явно совместные. Они выглядят такими усталыми.

Я сказал:

– Антон, ты не поверишь.

Антон смотрел на нас, потом помог Тоне раздеться, кивнул в сторону кухни.

– Помоги Арине и Анжеле, там курица и все такое.

Юрка махнул рукой Толику.

– Анжела тут. Хорошо, это отлично. Иди-иди. Ты свободен!

– Совсем?

– Нет, дебил, не совсем! До завтра! Ты свободен до завтра!

Юрка утер тонкие губы, потом достал пару смятых купюр и сунул деньги Толику в карман.

– С Рождеством, Толик!

Когда Толик захлопнул за моей спиной дверь, Юрка сказал нам:

– Нужно давать им деньги. Чтобы они не кусали руку с едой.

– Ты не очень хорошо выглядишь, – сказал Антон. Ну да, подумал я, ты выглядишь как форменный параноик.

– Все нормально. Я же с братьями. Здесь безопасно. Безопасные люди.

– А ты где был? – спросил Антон.

– Там же, – сказал я. – Присматривал за Юркой – у него была встреча с Сережей, ну, который Сережа Балласт. Он еще Сережа Банкир теперь. Вернее, он Сережа Труп. Взорвали мерин его.

Антон смотрел на нас очень спокойно – о чем волноваться, если мы оба стоим тут.

– От тебя, Витя, я такого не ожидал, – сказал Антон.

– О, ты многого от меня не ожидал.

– Все остальное вполне ожидаемо. Не связывайся с этими людьми.

Губы его не дернулись в раздражении, разве что чуть шире раздулись ноздри – ровно два раза, а потом опять – маскообразное лицо безо всяких чувств.

– Кстати об этом, Антон, я хотел с тобой поговорить!

– Потом, – сказал Антон. – Не сегодня. Сегодня праздник. Покурим.

Мы пошли на балкон. Квартира Антона совсем не изменилась – та же тусклая чистота, безупречный порядок. Разве что к фотке в рамке, где Антон стоит, гордый такой, в милицейской форме, добавилась еще одна – фотка Арины, видимо, с россыпью ее учеников.

– Образцово-показательная семья, – сказал я. – Милиционер и учительница.

– Да, – сказал Антон. На балконе было чисто, убрано. Вот, кстати, из изменений – окна он поменял, хорошие сделал.

– Юра, – сказал Антон, когда мы закурили. – Я ненавижу то, чем ты занимаешься.

Юра ему и говорит:

– Я знаю.

Вот это степень откровенности.

– Хорошо, что ты знаешь, – сказал Антон, и тема была закрыта.

Курили молча, смотрели в небо – необычайно для Москвы ясно-звездное. Вдруг спросил их:

– А вам мать снится? Видится?

Юрка сказал:

– Мне вообще сны странные снятся. В том числе и про эту твою Тоню.

Он потер виски, шмыгнул быстро красневшим на морозе носом. Антон просто молча выпускал дым в ночной холод – не удостоил меня ответом, даже не улыбнулся загадочно, блядь. Впрочем – никаких новостей сверх обыкновенных.

Да и проблем поболее, чем мертвая, но не слишком, мать. Юрка вдруг сказал:

– Ты не знаешь, ты в Заире был, а у нас серьезный человек недавно умер – Марк Нерон.

– Ну?

– Теперь Вася Автоматчик на его месте. Это мой начальник.

– Тем же лучше тебе, или я чего не понял?

– Я чувствую, как будто что-то изменяется, как движение тектонических плит под землей. Кто-то в этом замешан.

Я сказал:

– Давай-ка ложись ты в больничку.

Антон сказал:

– Последние мозги проторчал. Пошли.

– Я еще одну, – и выудил сигаретку из кармана Антонова пиджака, подкурил.

Они выходили с балкона, я обернулся.

– Эй, а сны про мою Тоню! Какие-такие сны про мою Тоню?

Никто из них не ответил, не обернулся, но и без того мне было все достаточно ясно.

Ясно, как небо в рождественскую ночь. Я еще покурил один, глядя на высокие звездочки – пусть мало, но они есть.

Тут мне пришла в голову мысль: а может, это спутники все?

Искусственные звезды в городе, где все ненастоящее.

Сигаретка догорела, а я закурил новую и все смотрел в небо и совсем не чувствовал, что замерз. Дверь скрипнула, я услышал голос Арины:

– Заскучал, шурави?

– Ага. Я всегда скучаю, когда мне долго не уделяют внимания.

– Не будешь ругаться и говорить, чтоб я тебя так не называла?

– А что на тебя ругаться? Ты, как и я, живешь, пока тебя не убьют. Ну живи.

– Я выяснила: шура – это совет. Шурави это ведь просто советский.

– Ну да. Новый день – новые открытия.

Она встала рядом, взяла мою сигарету, затянулась.

– Пошли. Садиться пора.

– Твой муж ревновать не будет?

Арина ничего не ответила, мы вышли с балкона, и я увидел Антона, он сидел в кресле напротив балконной двери, в полной темноте, с закрытыми глазами.

– Все готово, – сказал он. Анжела тут же окружила нас заботой, нежностью и совершенно бесполезными фактами о своих подружках.

– Витя, ты слушаешь?

– А?

– Про Лиду.

– Лида счастлива?

– Ну, наверное.

– Это главное, подруга.

Сели, немного неловко – в тесной, чистой Антоновой кухоньке – курец жареный ржавился под ярким светом, и бокалы, еще не наполненные, блестели. Вдруг мне стало понятно, что это и Новый год тоже – пропущенный из-за смерти матери, бдения и похорон – только второго января и выдохнули, как ее зарыли.

Новый год, еще один круг – и все сначала. Поехали по новой.

Праздник того, что ничто никогда не меняется – как можно дольше в одном и том же кругу, где все живы, и значимых перемен никогда не происходит.

И Рождество – тот самый праздник сегодняшний, праздник великой надежды на то, что добро победит зло. Праздник победы добра над злом – это ведь Пасха.

А Рождество — праздник надежды на то, что однажды добро победит.

В общем, главное дело на каждом празднике, вне зависимости от его смысла – просто быть с теми, кого по-настоящему любишь, даже если иногда с ними непросто.

– Ну что, – сказал я. – Люди нелегкой судьбы, будем жить!