Ну да ладно, как ночь-то моя прошла? Ну, скажу тебе, это вышла странная ночь. Постелили нам в комнате, которую Анжела назвала «будущей детской». Пока, конечно, ничто тут о детях мысли не навевало, думаю, Юрка задумал эту комнату как гостевую.

В темноте все эти тумбочки и шкафы под французский антик смотрелись странно – почти по-настоящему древними.

– Рокайль, – сказала Тоня. Она лежала в темноте и ждала меня. – Видите, везде ракушки, волны.

Чуть помолчав, она добавила:

– Ужасное мещанство это было уже в восемнадцатом веке.

Я сказал:

– Поменьше выебывайся. Это мило!

– Меня удивляет, Виктор, как деньги, заработанные на смерти, конвертируются в милое, мещанское счастье.

Я с удивлением подумал: а ведь чем-то, краешком каким-то, наши мысли соприкасались. Я сказал:

– Ну и что, у меня тоже кровавые деньги, и они конвертируются в джинсы с Черкизона. Какая нахрен разница?

– Вы правы. Разницы никакой.

– Ну теперь-то мы можем перейти на «ты». Нормально ты обращалась ко мне.

– Это ведь была ложь. Зачем вы солгали?

Она словно ждала, когда я лягу с ней, но, стоило мне приблизиться, как вдруг стала осторожной, даже настороженной. Сложное создание. Я сел на край кровати.

– Просто так. Почему нет?

– Вы одиноки.

– Ты одинок.

– Ты одинок, Виктор.

– Кстати об этом – к отцу заедем сегодня, а? То есть, завтра, но уже сегодня.

– Как…

Она надолго замолчала, потом кивнула самой себе.

– Скажешь.

Лег рядом с ней, и она тут же придвинулась так близко – прижалась ко мне, без желания, как к источнику тепла. Но все-таки я спросил:

– Поебемся? Ты ж говорила, что не знаешь, что такое быть любимой. Целка, значит. Так я тебя потрахаю – узнаешь.

Она не посчитала нужным удостоить меня ответом, лежала и молчала, грелась. Ну да, хреново оно, когда с тобой обогреватель разговаривает, тем более когда предлагает интересно провести вместе время.

– Кстати, мы с Юркой мать видели. Под окнами.

Тут уж Тоня вздрогнула. Она сказала:

– Ты должен купить зерно.

– Чего?

– Любое зерно. И носи его с собой. Когда увидишь ее, брось зерно – она станет считать зернышки, а ты уходи. Пока не пересчитает все – с места не сдвинется.

– Ну, она не настолько обстоятельная.

– Просто прислушайся к моему совету, Виктор.

Да, на «ты» мы кое-как перешли, но Виктором она меня называть не перестала. Ну, хоть не Виктором Павловичем. Я положил руку на ее голову. Приятно прикасаться к чему-то такому хрупкому.

– Лады. Слушай, а может, заедем еще завтра перед дуркой в квартиру матери? Мало ли, что там есть, книги волшебные, не знаю. Ну вообще могла же мать что-то полезное занычить, а?

Лежать в темноте, в просторной комнате, было приятно.

– Слушай, – сказал я. – Мне жарко, я разденусь.

– Может, окно открыть?

– Да чего ты стесняешься? Мы, считай, что родственники с тобой. Ты материн приемыш.

Она вздрогнула, потом выдохнула сквозь зубы.

– Как хочешь. Мне все равно.

Но более, чем злой, выглядела она напуганной.

– Да не собираюсь я тебя обижать.

Тоня кивнула и отвернулась к окну.

– Снега нет, – сказала она. – Ясная ночь.

Я повесил одежду на стул, лег под одеяло.

– Я в трусах, если что.

– Спасибо за информацию.

Луна и правда хорошо пробивалась сквозь ночь, и длинная, широкая лунная дорога пролегла на полу. В детстве мы с братьями называли это лунным шоссе и представляли, как по нему ездят лунные машины. Не помню уже, кто это придумал.

Я сказал:

– Утром поговоришь с Антохой. Мне кажется, ты из хорошей семьи девочка – просто тогда наверняка ты в розыске, он быстро твоих найдет. Вернешься домой – хоть как. Всегда лучше как-нибудь, чем никак. Ну и вот. Счастливый финал!

Лопатки ее напряглись под свитером.

– Я все равно не смогу покинуть вас.

– Влюбилась?

– Нет. Я с вами связана.

– Как?

Она не ответила. Загадочная, блин, женщина, мечта поэта. Я принялся дергать за цепочку светильника над кроватью, свет включался и выключался – все одно развлеченьице в этом сложном мире. Тут вдруг стало мне очевидно под светом, что трупные пятна на Тонином лице стали тускнеть. Они не то чтоб были очень заметные и раньше – едва наметившиеся, скорее общий цвет лица делали мертвенным, чем выделялись сами по себе. Теперь же ее лицо казалось бледным, но не мертвым.

– Хорошо выглядишь, – сказал я. – То есть, я только одну часть твоего лица вижу, но выглядит она неплохо. Слушай, а хочешь анекдот?

– Я не уверена.

– Он в тему.

– Хорошо.

– Помирает Ленин, ну и спрашивают его: что с телом вашим хотите, чтобы стало: в землю по старинке или кремация? А он такой: да похуй, хоть чучело сделайте.

Я засмеялся, думал, Тоня разозлится, но она тоже коротко, едва заметно хихикнула.

– Это смешно, – сказала она. – Да, на самом деле.

Потом она развернулась ко мне, ткнула меня в плечо.

– Что это?

– Это шрамирование называется. В Заире сделал, там чуваки таким занимались, считалось – круто, для настоящих мужиков, ну я и попросил. Это уже после войны, я ж там еще какое-то время торчал, делать нечего – скучно было. Там смысл в том, что тебе тупо кожу снимают и порох втирают в рану, ну, по форме нехитрого орнамента. Круто, да?

– Странно.

– Это значит, что я воин. Ну, мне так сказали. Но может, это значит, что я долбоеб. Надеюсь, нет, но беда невелика – за пределами Заира мало кто просечет.

– А ты львов видел?

– Крокодилов видел. Здоровые такие. Они всегда рядом с войной, как наши вороны. Любят трупы жрать – трупы там часто в реки сбрасывают. Ну этим самым как раз. Санитары рек. Вот уж точно гарантия правильной смертью умереть: нету тела – нету дела, как говорится.

– А это что?

– О, эту татуху по пьяни набил еще перед Заиром. Сказал, я в Африку еду – мне что-то на тему. Это называется еще так типа трайбл – как племя, или племенной. Ну, в общем. Плюс еще в Заире был: языки хорошо учились.

– А это что за цифры?

Тоня прикоснулась ко мне, потерла пальцем наколку, словно она была шариковой ручкой накорябана.

– А, это афганская наколка.

– Так что за цифры?

– Годы службы.

– 1365-1367? Ты старше, чем я думала.

Я засмеялся.

– Да нет, это по-ихнему. 1987-1989 по-нашему, соответственно. У них какая-то очень сложная система расчета лет, месяцев и так далее – нарочно не придумаешь. Это для своих как бы, вроде шифра.

– Это интересно.

– Ну еще бы!

Вдруг она как-то расслабилась, не то что заулыбалась, но глаза перестали быть такими – печальными, злыми, испуганными.

– Ты не такой уж плохой, – сказала Тоня. – Просто я мечтала не об этом.

– А о чем?

– Не помню.

– Тогда какая разница?

– Разница есть.

Луна скрылась за быстро набежавшими облаками, и стало совсем темно. Я спросил ее:

– Как мы связаны, а? Скажи уже. Вот это все – говорить загадками, это не для меня. Я ничего не пойму все равно никогда!

Тоня некоторое время раздумывала. Потом сказала:

– Она забрала меня с собой, заставляла ей прислуживать и била, но вообще-то у нее были и другие слуги, по сравнению с которыми я бесполезна.

– Это черти? – я засмеялся.

– Ничего смешного в этом нет. Я нужна была ей для другого. Когда она привела меня к себе, я совсем ничего не понимала, я просилась домой, и она ударила меня – она умела делать так, чтобы я это чувствовала. Она сказала, что я должна буду родить ей внука. Мне это показалось таким абсурдным: я дома у какой-то алкоголички, в ужасной, мерзкой квартире, не помню, кто я, где я живу, с моим телом происходит что-то странное, и тут она говорит мне такую чушь. Я смеялась и смеялась, и тут она больно меня ущипнула. Она сказала, что у нее трое сыновей – все равно, который это будет.

– Бредятина какая, – сказал я.

– Ребенок от ее сына и мертвой женщины, – сказала Тоня. – Она хочет вернуться. Хочет новое тело, понимаешь?

Я задумчиво глядел в окно. Так невероятно темно, что не видно почти ничего, будто смолой стекло измазали. А ведь ясная ночь была только что. Была, да сплыла.

– Слушай, все время я у тебя спрашиваю о чем-то таком, а потом сам себе не рад, потому что это все тупо звучит и непонятно.

Тоня пожала плечами.

– Ты спросил, как мы связаны.

– О, то есть мы буквально суждены другу другу, да?

– Не обязательно ты. Это мог бы быть любой из них. Она мне показывала фото, говорила – один из них будет твой жених.

– И кого бы ты выбрала?

– Антона, – ответила она, чуть-чуть подумав.

– Херовый выбор. Ну и ладно. Так проблема-то в чем? Мать умерла, никто тебя больше не обижает, никто тебя не заставит делать детей. Живи свою жизнь. Ну, вернее свою смерть.

Тоня долго молчала. Я подумал даже, что она заснула, вернее, умерла. Потом я услышал ее вздох – настоящий.

– Она говорила, что я сама этого захочу. Ты не понимаешь, она мучила меня долго, готовила к этому, но это все ничто по сравнению с тем, что я сама этого захочу.

– С какого ж рожна? Нет, стоп, я понял! Ты не сможешь устоять передо мной, потому что я такой охуительный герой.

Тоня вздохнула:

– Ты же помнишь, что завтра день без упоминания того, какой ты герой. И завтра уже наступило.

– Точно, извини.

Тоня вдруг подалась ко мне, взяла мою руку двумя своими маленькими лапками. Ее руки были теплыми.

– То, что сделало меня живой – кровь матери твоей, Виктор. Твоя кровь. Она и сейчас меня оживляет, когда мы так близко. Если я забеременею, эта кровь будет во мне. Я стану живой – хотя бы временно. Не знаю, что будет потом. Говорят, что, когда девушка умирает, не выйдя замуж, не родив ребенка, она не может успокоиться – не прожила свой век. Может, это сделает меня чистой, и я умру. Или оживу. Или просто снова стану такой, и больше ничего не изменится. Все варианты не так уж плохи.

– Ну так за чем дело стало?

– Я не хочу, чтобы она снова жила в этом мире, – сказала Тоня. – И я не хочу сломаться. Она так старалась, чтобы я сломалась, учила меня быть послушной. А я не хочу, чтобы она получила то, чего хотела.

Я почесал затылок.

– Ладно, понял тебя. Мать – жесткая сука, это факт. Чем меньше таких по земле ходит, тем лучше.

Подобрала девочку из хорошей семьи и издевалась над ней.

– Ну добро, – сказал я. – Давай-ка спать. Стало понятнее, что ничего непонятно. Спокойной ночи.

Только закрыл я глаза, и снова луна из-за туч вышла – яркая. А Тоня сказала:

– Она знала, что умрет. Мы елку заранее нарядили.

– Какое паскудство – умереть под Новый год.

А вообще странно мне было, что елку они вместе наряжали. Елку наряжать это для людей, которые друг друга любят, а не ненавидят. Да только кто у Тони был, кроме моей сумасшедшей матери? Даже воспоминаний о том, что кто-то был когда-то не осталось.

Я подтянул ее поближе к себе.

– Ладно, грейся давай.

В общем, договорили мы, я уже и засыпать начал, тут сквозь сон слышу стоны Аринины, и кровать скрипит. Надо сказать, весьма возбуждающе звучало.

Я спросил:

– Точно не поебемся? Могу гондоны поискать, у Юрки-то точно есть, он же параноик.

Тоня молчала. Ладно, подумал я, спи, жертва семейно-бытового насилия.

А в соседней комнате мой температурный брат трахал свою благоверную – прекрасная иллюстрация безумия в любви.

Под этот скрип кровати и под бесстыдные стоны учительницы русского языка и литературы мне и случилось заснуть.

А снился мне конь в туманном зацветшем озере. Стоял он по колени в воде и смотрел на меня, а я уезжал куда-то – не понимал, куда. А конь, он просто глядел мне вслед, и у него было все время мира, он ни о чем не печалился – стоял себе в холодной воде ранним утром, и для него не существовало больше ничего, ни облеченных туманом дальних гор, ни меня, ни Бога, ни черта – никого.

И, хотя сон был прохладный, мне вдруг показалось, что стало тепло – это Тоня, должно быть, стала совсем живой рядом со мной.

Антон разбудил нас в семь утра. Он сказал:

– Я еду на работу. Дай мне поговорить с ней.

– С Тоней?

– Да.

Я тронул Тоню за плечо и ощутил под пальцами тепло. А еще, прикоснувшись к пластырю на ее голове, не почувствовал под ним пустоты.

Тоня открыла глаза, резко села на кровати.

– Привет, Антон, – сказала она.

– Вчера ты была не очень разговорчивой.

– Как ты чувствуешь себя?

– Нормально. Мне надо на работу.

– Так тебе больняк взять, может? – спросил я.

– Мне надо на работу.

– Хорошо, хорошо.

Я слышал, как где-то в коридоре шуршит Арина.

– Дай хоть позавтракать.

– Да.

– Мы тоже пойдем, – сказала Тоня. – У нас много дел с тобой сегодня, Виктор.

Я зевнул.

– Ну, почему нет? В гробу отосплюсь.

Она фыркнула. Антон чуть вскинул брови.

– Вы хорошо общаетесь, – сказал он. – Я поговорю с Тоней наедине. Не хочу, чтобы ты искажал информацию.

– Да без проблем.

Ну, а дальше случилось типичное атмосферное утро после попойки – на чужой кухне мы развели кипятком заварной кофе, потому что растворимый не нашли, доели остатки вчерашних бутербродов. Все происходило в молчании и некоторой утренней зимней зябкости.

– Вот нахуя ему на работу постоянно? – спросил я Арину.

– Он любит работать.

– Нахуя тебе на работу, Антон, у тебя же грипп!

– Мне лучше, – сказал Антон. Выглядел он, честно говоря, не очень. Но все-таки не так хреново, как вчера.

– Тоня, ты милая, – сказала Арина, размешивая сахар в кофе. – Но вы не пара, ты такая малышка, он тебя не раздавит?

– Веди себя прилично, – сказал Антон.

Ну да, подумал я, ебнутая сука права – мы с Тоней ни разу не пара, а вот Антон с Тоней – еще как, они даже отреагировали на эту реплику одинаково, с раздражительной чопорностью.

– Не завидуй, Арин.

Арина провела аккуратным, ненакрашенным ногтем по белой скатерти.

– Всем нравятся сильные мужчины.

Я подумал, что с ней ассоциировались бы киношно-красные и кошачье-длинные ногти, но работа учительницей мало к такому облику располагала. Странный контраст пошлости и формально соблюденных приличий.

– Вы тоже уходите? – спросила Арина.

– К матери заеду, – сказал я. – Приберусь немного.

– Дело хорошее, – сказал Антон.

Выпустила нас сонная Анжела. Она сказала:

– О, пойду дальше спать. Всю ночь не спала – Юрка жаловался, что у него что-то в голове есть.

Антон вскинул брови. Я спросил:

– В смысле?

– Не знаю.

Она шмыгнула носом и еще раз зевнула.

– Перенюхал, наверное.

– Передавай ему, давай, чтоб позвонил мне, – сказал я.

– Передам, – сказала Анжела, а потом кинулась нас обнимать. Она пахла теплой постелью и невыветрившимися до конца сладкими духами, бесконечно уютно.

– Так приятно было посидеть! Мы прямо настоящая семья! У меня, на самом деле, очень маленькая семья – мама только, мне нравится, когда семья большая, как у вас! Никогда не чувствуешь себя одиноко! Приходите еще!

Антон долго смотрел на Анжелу безо всякого выражения на лице, потом сказал:

– Спасибо, Анжела. Мы придем.

Я хлопнул ее по плечу.

– Увидимся, подруга.

Мы спустились вниз, невольно я поглядел на место, где вчера мать стояла. Антон сказал Тоне:

– Давай поговорим. Арина, иди вперед.

– Так, чтоб видел ты меня? – она засмеялась. Антон кивнул.

– Да. Так.

– Ладно. Защитишь меня, воин-интернационалист, если вдруг, такую красивую, украдут меня?

– Сегодня как раз день без упоминаний о том, какой я охуительный герой, – я развел руками.

– Тогда пойду сама.

Она ловко, на своих-то каблуках, ускакала вперед.

Я легко нагнал ее, сказал:

– Кончай ты провоцировать его. Он хороший. Он тебя любит.

Арина засмеялась.

– Ой, прекрати. Ты подлый, шурави. Я – в своем праве, а ты скотина. Вдруг это… – Она ткнула пальцем мне в плечо. – Величайшая ошибка в твоей жизни?

– Ты себе льстишь, – сказал я, доставая из кармана сигареты. – Курить будешь?

Она вытащила сигарету из моей пачки.

– Так вот, – сказал я. – Ты себе льстишь, а вот я в твоей жизни вполне могу быть величайшей ошибкой. В Африке у каждой пятой телки дырка со СПИДом, ты слышала?

Арина сжала зубы, глаза ее округлились. Один-один, подумал я.

– Серьезно?

– С таким не шутят.

– Ты болен?

– Да шучу я.

Она ударила меня по плечу.

– Не шути так.

– А может и не шучу.

Она даже, впервые на моей памяти, запнулась на своих ходулях.

– Да успокойся, – сказал я. – Все, что я там ебал – я ебал в гондонах.

Я обернулся. Тоня и Антон были достаточно далеко от нас, я не слышал, о чем они разговаривают. Антон держался на почтительном расстоянии, но мне вдруг стало как-то неприятно, ревниво, но может, по тому принципу, что у самого у меня рыльце в пушку было.

Я спросил Арину:

– А мы к метро?

– Ну да. Мы без машины – пить же собирались.

– Жалко.

– Где твоя машина, шурави?

– Не знаю, где ты это вычитала, но так меня больше не называй, – сказал я.

– Не вычитала. Друг рассказал. Так и подумала, что это будет тебя нервировать.

– Ты такая раздражающая, Антон тебя задушит в итоге.

– Ты расстроишься, если эта шутка окажется пророческой.

– Не слишком.

Я замер у дороги, а Арина едва не сделала шаг вперед, я протянул руку, чтобы схватить ее за шкирку, как котенка, не как женщину, но даже и не успел – услышал голос Антона.

– Стой.

Вроде как он то сказал и ей, и мне. Арина замерла на краю, чуть занеся изящную ножку над бордюром.

Я все-таки подтянул ее немного назад.

– Вот так с тобой и надо.

Арина обернулась:

– О капитан, мой капитан, отчего вы оставили меня так надолго с этим глупым солдафоном? Я не в силах выдерживать его вульгарную пошлость!

Антон кивнул Тоне, сказал ей еще что-то, потом двинулся вперед.

Схватил Арину, может, слишком резко, притянул к себе.

– Сделаю все, что могу, – сказал он мне. – По поводу проблемы Тони. Думаю, сложностей не будет.

– Тогда, – сказала Арина. – Не надо говорить, что сделаешь, что можешь. Подразумевается, что задача сложная, и тебе придется работать на пределе своих возможностей.

– Я всегда делаю все, что могу, – сказал Антон, и Арина цокнула языком.

– У тебя нет чувства языка!

– Успокойся. Витя, если будут проблемы – звони. Суть дела она мне рассказала.

– С пикантными подробностями про мать?

– Без.

Арина смотрела то на меня, то на Антона, вид у нее был обиженный. Вид как у кошки, на которую не обращают внимания.

Я почувствовал, как Тоня протискивается под мою руку – погреться. Она не была совсем уж холодной, присутствие Антона ведь тоже действовало на нее благотворно.

– Слушай, а Юрка же с ума не сходит опять? Что значит, что-то в голове, а?

Антон пожал плечами.

– Это нормально. Все иногда ощущают, будто у них что-то есть в голове.

Ну, тут можно было пошутить, например, про совсем тупых людей, но мне почему-то не захотелось. Антон, чуть помолчав, спросил:

– Разве у тебя такого не бывает?

– Надо подумать. Так сразу и не скажу.

– Я тебе позвоню.

Мы пожали друг другу руки, Арина протянула руку и погладила шапку Тони.

– До встречи! Пока-пока!

Антон потянул ее за собой.

– А мы?

– Покурим, – сказал я. – Я с этой тварью инопланетной больше ни минуты провести не готов.

– Ты про своего брата?

Мы с Тоней посмотрели друг на друга, а потом я засмеялся, и она засмеялась вместе со мной.

– На самом деле – про его жену. Но выходит так, что да, они оба инопланетные твари – просто с разных планет.

Мы еще покурили у метро, глядя на волшебные огоньки над ларьками.

– Что спросил у тебя?

– То, что я и ожидала. Попросил рассказать все, что помню о месте, где я умерла. Я даже не знаю, жила ли поблизости, может, я даже не отсюда – не из Москвы или Подмосковья. Долго спрашивал про фамилию, но я совсем не могу ее вспомнить. Но сказал, что главное – это лицо. Мои близкие наверняка подали в розыск и приложили фотографию.

– Звучит не очень сложно.

Тоня пожала плечами.

– Как тебе моя семья?

– Они интересные.

– Смущают тебя, пташка?

Тоня быстро мотнула головой.

– Знаешь, что? Тебе надо попытаться чего-нибудь вспомнить.

– Думаешь, я не пыталась?

– Да, прежде чем давать советы – нужно всегда подумать о том, что человек наверняка уже все варианты сам перебрал. И давать свой совет бесценный, только если он охуительно оригинален.

– И?

– И этим советом я не горжусь. Пошли.

В метро она снова прижалась ко мне близко-близко и ехала, полуприкрыв глаза, разомлевшая от тепла.

Только когда мы вышли на «Тушинской», Тоня сказала вдруг:

– Печенье «Мария» с маслом!

– Что?

– Я любила его есть. Я вспомнила только сейчас! Тоненький-тоненький слой масла и почти несладкое печенье. Пожалуйста, Виктор, купи мне печенья и масла.

– Базара ноль.

По пути мы зашли в магаз. Тоня выбирала печенье долго и придирчиво, пыталась, наверное, вспомнить – какое то самое.

– У Пруста, – сказала она. – Печенье «Мадлен» открывало целый мир детских воспоминаний. Может, и со мной так случится?

– А почему нет? Жизнь удивительна и прекрасна.

Взяли мы печенье и масло и пошли к матери на квартиру. Не хотелось мне туда возвращаться, тут еще вдруг в голове стало напряжно и мрачно, словно сейчас я услышу скрипучий, вороний голос матери моей.

– Анжела, – сказала вдруг Тоня. – Просто очень одинокая. Она хочет семью. И она ужасно вульгарная и глуповатая, но она очень добрая.

– Да, мне она тоже нравится. А Арина конченная, а?

Тоня покачала головой.

– Нет. Но она мне совсем не нравится. Она такая женская женщина. В плохом смысле.

У двери встретили какую-то материну соседку – я ее не знал, зато знала Тоня.

– Тонечка! – сказала она. – Здравствуй, солнышко.

– Здравствуйте, Валентина Никитична, – послушно ответила Тоня.

Я подумал: может, и соседка ведьма? Но ничего зловещего в ней не было – обычная тетка, полноватая, с добрым, широким лицом и пушистыми, мертвыми от перекиси волосами.

– Такое горе. Ты теперь обратно в Самару вернешься?

Я посмотрел на Тоню.

– Нет, – сказала Тоня. – Мне помогают братья. Это Витя, сын Екатерины Васильевны.

– Да ладно? Здравствуй, Витя! Совсем не похож! Юру я знаю, Антона видела, а тебя и не видела никогда.

– Мы в прохладных с матерью были, – сказал я. – Но с вами познакомиться приятно. Это вы Юре позвонили?

– Да-да! Я звонила! Тонечка попросила, она очень боялась, что Юра узнает, что она здесь жила. Боялась, что выгонит ее! А с этим все нормально?

– Да, – сказала Тоня. – Мы с ним поговорили. Все хорошо.

– Так, значит, ты здесь остаешься?

– Я пока с Витей живу.

Валентина Никитична окинула меня придирчивым взглядом.

– Катерина сложный человек была, – сказала она. – А Тонечка – очень хорошая девочка.

– Брат сестрицу не обидит.

– Ладно, Тося, побежала я, мне еще надо дочери с готовкой помочь – у внука день рожденья завтра.

– Передавайте мои поздравления!

Когда двери лифта скрыли от нас Валентину Никитичну, я сказал:

– У тебя тут насыщенная социальная жизнь была.

Тоня сказала:

– Она – хорошая женщина. Твоя мать убила ее мужа.

– Чего?

– Три года назад. Она сделала так, чтобы он пьяным в снегу уснул.

– Зачем?

– Потому что она не могла не делать зло, Виктор. Такова была ее природа.

– Характер?

Тоня покачала головой. Я открыл дверь и впустил ее внутрь. В нос мне ударил мерзкий запах, пахло горелым мясом, сильно-сильно и ярко, очень специфически – мне вспомнились сразу не самые лучшие эпизоды жизни моей.

Пахло так, словно тут сгорел человек.

Но никакой гари, дыма, ничего такого.

Я потянул Тоню на себя, отстранил от двери.

– Подожди.

Навязчивое ощущение, что в квартире кто-то есть, чудится или нет, а лучше быть осторожней. Тут вдруг и в самом деле показалось соблазнительным пошестерить на Юрку – пускай даст мне оружие. Я достал нож, аккуратно, по возможности используя естественные укрытия, предоставляемые ландшафтом простой советской квартиры, осмотрел коридор, махнул Тоне рукой, мол, можно.

Она сказала:

– Я знаю, что так пахнет. Это очень плохо.

– Я тоже знаю, что так пахнет. Это правда плохо.

Однако же – ни дыма, ни гари – только запах.

Я осмотрел квартиру – кто-то здесь однозначно побывал. Разбросал все вещи, вскрыл подушки, побил посуду. Но я все проверил – нет, никого. А ощущение оставалось – кто-то был здесь. Явное, сильное, такое, от которого во рту появляется железный привкус – такая реакция на выброс адреналина.

Тоня спросила:

– Мне можно уже отойти от двери? Я хочу кое-что проверить.

– Да, – сказал я рассеянно. – Подожди меня.

– Мне не нужна защита, Виктор.

– А вот этого ты знать не можешь.

– Я догадываюсь, в чем дело.

– В чем?

Она прошла мимо меня прямо на кухню. Там совсем уж пиздец царил – везде осколки, какие-то объедки, мусорка перевернута.

Да и вообще, по большому-то счету, уцелела во всем доме только наша елочка.

Я сказал:

– Нихуя себе, сколько себя помнил – здесь был срач. А поди ж ты – еще хуже бывает. Это она?

– Вряд ли.

Тоня поставила пакет с печеньем и маслом на стол, распахнула холодильник.

– Это очень-очень плохо, – сказала она.

– Да, я помню, там мышь повесилась.

Я подошел, заглянул в холодильник и отшатнулся – именно оттуда пасло сгоревшим человеческим телом: плотью, кровью, волосами. Ярко, сильно, совершенно безумно. Банки с вареньем, то немногое, что осталось в холодильнике после того, как я сготовил яичницу, все побились. Хотя варенье съедено было подчистую – вылизано, я бы сказал – чистые осколки. А на верхней полке лежала скорлупка того последнего яйца, что я в яичницу не разбил. Она была вымазана чем-то черным, какой-то липкой слизью.

Да, собственно, и вся верхняя полка – словно яйцо взорвалось.

Я мазнул пальцем по черной херне, занюхал, чего это там такое – и запах паленой плоти шел именно от этой жижи – такой концентрированный, что глаза заслезились. Такой, без соответствия количеству сильный.

– Значит, он не погиб вместе с ней, – сказала Тоня.

– Кто?

– Черт. Она высиживала черта. Колдовка тем сильнее, чем больше у нее этих тварей. Она может им приказывать, но они способны только на зло. И если они долго сидят без дела, то начинают мучить уже ее саму. Как желудок, который начинает переваривать сам себя.

Я подошел к раковине, помыл руку, поискал мыло и не нашел, бутылка средства для мытья посуды тоже стояла пустой.

– А где…

– Они рождаются очень голодными, – сказала Тоня.

Я снова сжал в кармане нож. Ощущение чьего-то присутствия усилилось.

– Эта дрянь еще может быть здесь?

Тоня кивнула.

– Я думаю, он пока слишком слабый, чтобы причинить какой-нибудь вред. Они могут принимать разные облики, но этому еще надо учиться. Те черти, что были у нее, мучают ее душу, они были ее рабами при жизни, а теперь – наоборот. Но этот, последний, он родился без хозяйки. Значит, хоть он и связан с ней, является ее частью, сейчас он свободен.

– И что он сделает?

– Может вселиться в меня – я мертва. Черти ходят в коже мертвецов. А ты грешник?

– Ну как сказать.

– Черти могут вселяться в грешников, но быстро убивают их тела.

– Отличные новости.

– Но в живого вселиться очень сложно. В доброго, а тем более праведного человека – невозможно. Легче всего воспользоваться уже мертвым телом. Или тем, кто даст добровольное согласие.

Она села за стол и принялась распаковывать масло.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Я не думаю, что он это умеет. Пока что. Он как щенок – щенки не так опасны, как взрослые псы.

– Так, слушай, я всегда рад забить на несущественное. Этот черт делать-то что будет?

– В карты играть, – сказала Тоня.

– Кроме шуток.

– Я серьезно, они это больше всего на свете любят.

Я поднял с пола нож, помыл его и положил перед Тоней.

– На.

Она вскрыла упаковку от печенья, и я подумал: ну давай, это твое таинство, путь, который ты должна пройти одна. Мне стало даже неловко, я отвернулся и не смотрел, как она там мажет масло на печенье. Но Тоня тронула меня за руку.

– Я сделала и тебе. Это должно быть очень вкусно.

И правда, вышло вкусно, нежно, чуточку сладковато – самая та еда для такой мадамы как Тоня.

– Прикольно, – сказал я.

– Возьми меня за руку, только крепко. Я смогу почувствовать вкус, если ты будешь достаточно близко.

Странный это, скажу я тебе, опыт: быть кому-то настолько нужным. Я обнял ее, ну жалко мне стало, короче, девку. Серая Шейка с перебитыми косточками, которую той зимой утащила лиса – мать моя. И я, значит, лис тоже – в этом смысле, для нее, то есть – детеныш матери моей, вот и боится меня.

– Не надо за талию, – сказала Тоня. – Это не любовное взаимодействие, пожалуйста.

Наверное, она опять хотела показаться злючкой, но вышло скорее испуганно. Я сказал:

– Без проблем. – И сжал ее плечи.

Она долго-долго смотрела на намазанную маслом печеньку и наконец откусила кусочек, прикрыла глаза от удовольствия. Такое у нее одухотворенное лицо стало: нежное, светлое, просто бесконечно красивое.

Ну, подумал я, получила свое откровение.

Остаток печенья Тоня вдруг жадно, со звериным желанием затолкала себе в рот и принялась намазывать следующую печеньку – исчезло наваждение, чудное видение.

– Ну как? Случилось с тобой, как с Прустом?

– Нет, – сказала Тоня. – Но как же это вкусно.

Тут я увидел, что по щекам ее текут слезы. Настоящие, живые слезы. И плечи под моими руками такие хрупкие и такие теплые. Она ела, и я ей не мешал, только слезы ее иногда утирал. Я думал, она скажет, что руки у меня грубые, но она не сказала. Потом вытерла рот, выдохнула:

– Простите, я, наверное, неприятно ела!

– Да норм, – сказал я. – Так и надо есть. Ничего не вспомнила все же?

– Ничего, – сказала она и прикрыла глаза. – Но как же хорошо.

– А с Антоном так же хорошо было бы? – спросил вдруг я.

Она посмотрела на меня, запрокинув голову, нахмурилась.

– Да, – сказала она. – Это вопрос крови. Практически физиология.

– Ну попроси у меня еще что-нибудь. Вот была бы ты хорошим наследством по типу Котика в сапогах, ты бы мне помогала, а выходит наоборот.

Вот этот вот пассаж про мое наследство ей совсем не понравился. Она нехотя отстранилась, я принялся мазать на печенье масло.

– Но за рецепт – спасибо.

– Ты такой же, как твоя мать. И прежде чем ты еще что-нибудь скажешь про Антона – и он такой же. И Юра. Сыновья своей матери. В вас есть то же, что и в ней. Это мерзкое, отвратительное мне, животное желание брать, присваивать, владеть кем-то. А ты любишь убивать, Виктор? Ты умеешь, я знаю, но ты любишь убивать?

Такая у нее вышла театральная речь – ну вообще, мне всегда кажется, что люди, которые излишне высокопарно выражаются на самом деле – актеры, играют больше, чем чувствуют. И вот такой у нее вышел монолог. Ну, она, конечно, диалог хотела. Я сказал:

– Так, хорошо, люблю убивать, не люблю убивать, что хочешь, только замолчи.

– Не нравится?

– Не нравится. Но я соглашусь с тобой, потому что у меня характер хороший.

– Виктор, ты любишь убивать людей?

– Захлопнись! Пойду елку разберу. Хоть елочка меня будет радовать.

Я ушел в большую комнату, а Тоня осталась на кухне, через некоторое время она там зашуршала, должно быть, искала материны колдовские принадлежности, ради чего, собственно, все и затевалось. Я подумал: вот дура, я для нее столько, а она что? Ну и пошла в жопу. Достал с балкона коробку для игрушек и пакет для елки. С нежностью принялся укладывать хрупкие стеклянные шарики. Посреди всего разгрома валялись и фотки матери.

Я поднял одну, поглядел на нее. Мать с папироской, в мужских штанах, и мужская же рубашка в них заправлена, и восьмиклинка на голове. Она любила надевать вещи своих трахарей. И вообще, женственной бы я эту бабу не назвал. Как-то один ее любовник сказал, что это оттого, что ей матку вырезали. Она тогда его выгнала, а через две недели он под машину попал.

Вот тебе и на – могли бы ведь и раньше догадаться.

Я кинул фотку в угол комнаты, в осколки разбитой лампы.

– Пошла бы ты со своими чертями, мертвыми девками, проклятиями и паленой водкой!

Я снова принялся осторожно складывать в коробку игрушки и занимался этим довольно долго. В какой-то момент услышал Тонин голос.

– Мне всегда немного жутко смотреть на то, как ты держишь в руках что-то хрупкое.

– Потому что я злобное уебище?

– Потому что у тебя большие руки. Кажется, что ты можешь ее повредить. Но это ведь не так на самом деле. Прости меня, Виктор! Я не хотела тебя обидеть. Я не знаю, что я говорю. Мне было очень плохо здесь, и я не знаю, как мне быть дальше. Я злая! Но я не хочу быть злой.

– Ладно, – сказал я. – Иди помоги, раз у тебя такие маленькие лапки.

Она села со мной рядом и стала собирать игрушки, очень нежно и осторожно, как бы даже ласково.

Я сказал:

– Сейчас поедем к моему отцу. Скажешь, что ты моя девка?

– Хорошо!

– Он порадуется. Ну, если узнает меня.

– Ты любишь папу?

– Ага, хотя с ним бывает сложно. В последние годы больше, чем в юности любил. А…

Я хотел спросить: «А ты?». Но забыл, что разговор с ней не строится таким образом – как узнать человека, который ничего о себе не помнит?

– Я знаю, Виктор, что убираться ты не будешь.

– Не буду, – сказал я и повысил голос. – Кто это натворил, пусть тот за собой и убирает!

– Но холодильник надо оттереть. Запах через вентиляцию попадет к соседям.

– За Валентину Никитичну волнуешься?

– У вас с братьями будут проблемы.

Я махнул рукой.

– Ладно, холодильник помоем.

Отмывать его пришлось довольно долго, черная, пахнущая сгоревшей плотью жижа отходила сложно.

– Адская дрочильня, – сказал я. Тоня кивнула.

– Тебе часто приходилось это делать?

– Иногда.

– А как вообще вывести черта?

– Им нужен холод, и место, откуда не слышно колоколов, и темнота.

– То есть, холодильник идеально подходит.

– Точно.

– Значит, и у нас в холодильнике могут черти завестись?

– Нет. Нужно провести специальный обряд, чтобы вселить чертенка в яйцо. А вот яйцо подходит самое обычное, из магазина даже лучше, потому что на птицефабриках несушки не живут с петухами, а яйцо нужно не оплодотворенное.

– Понял тебя. А если бы я из оставшихся шести яиц яичницу не приготовил, то было бы семь чертей?

Тоня вдруг засмеялась и покачала головой.

– Нет! Если бы это были чертовы яйца – вы с братьями бы сразу поняли.

– А она не боялась разбить тогда случайно яйцо с чертенком?

– Она их даже ела иногда – чтоб другие боялись ее.

– Прекрасная женщина.

Тоня кивнула, снова улыбнулась мне, быстро, как бы украдкой.

– Мы с тобой можем поладить по этому поводу, – сказал я. – Мы ведь оба ненавидим мою мать.

– Так я могу поладить почти со всеми, кого она знала.

– И то правда.

Короче, суть да дело – провозились мы с этим холодосом долго, но намыли в итоге – остальное оставили в разгроме, ну Тоня кое-где осколки только подмела. Она сказала, что не нашла ничего колдовского у мамки дома, никаких ведьминских штук, и это странно, ведь штуки были. Может, зарыла она их перед смертью своей – мудрое решение.

– Пора в дурку, – сказал я. – Была в дурке? Только звякнем туда.

– Нет, а ты часто бывал в этом месте?

– Много раз – но всегда в гостях.

– Я даже не знаю, где эта, как ты ее называешь, дурка.

– О, пойдем со мной, я покажу тебе дурку.

Она вдруг немножко со мной подурачилась, и я совсем уж перестал на нее злиться. Это вот прямо она умела – ненадолго прикинуться лапочкой. Позвонил в отделение, чтоб списки на охрану подали. И фамилию Тоне придумал – Уткина. Ну, типа Серая Шейка. Тоне такая фамилия не понравилась, и она еще долго мне потом шептала:

– Надеюсь, моя фамилия не Уткина на самом деле.

Ну, я думал, что дурку я знаю, как свои пять пальцев, мне там все медсестры знакомы, и даже некоторые врачи, не говоря уже об охранниках. И тут вдруг – новый охранник, незнакомые лица.

Говорю:

– Слушай, братик, мне отца посетить, но у меня тут коробка с игрушками, елочка – я у тебя все тут оставлю, ладно? Чтоб не сперли.

Охранник, молодой прыщавый паренек, молча указал в угол, мол, ставь. Или стой, ты плохо себя вел, не знаю.

Еще и у Тони паспорта конечно нет, хотя девочке далеко не пятнадцать лет. Мне удалось состроить скорбную витрину, мол, первый раз веду отцу показать невесту свою, ну забыла она паспорт, с дурками дела не имеет, ну что поделать?

Прокатило.

Потом, когда мы уже поднимались в отделение, я указал на гранку в руках медсестры.

– Видишь этот мини-ломик? Это ключ от дурки. Он еще туалеты в поездах и переходы между вагонами метро открывает. Называется гранка.

– Я не знала!

– Мир вообще очень удивителен и разнообразен.

Медсестра поковырялась гранкой в тяжелой металлической двери, я хотел по-джентльменски ей помочь, но она мрачно мотнула головой, потянула дверь на себя и выпустила нас в унылый казенный коридор. За рядами палат и врачебными кабинетами ждала нас комната посещения. Просторное длинное помещение с зарешеченными окнами, протяженным зеленым диваном, пятком кресел, пластиковыми столиками и мелким пузатым теликом. Тоня жалась ко мне то ли из желания тепла, то ли не слишком комфортно было ей.

– Сейчас приведут его, – сказал я. – Пока на дурашек погляди.

На самом деле, ничего особенно стремного я в дурке никогда не заставал – люди чаще притушенные лекарствами, чем прям активно лютые. Сумасшедшие страшнее на воле. Да и в комнате посещения просто общались они с родственниками, обсуждали такие же насущные вопросы, какие все обычно обсуждают с близкими.

Я сказал Тоне:

– Вот у них грация, как у тебя.

– Ты ужасный.

– Нет, правда. Смотри, как двигаются.

– Тебе должно быть стыдно.

Потом увидел отца – и так мне сразу стало странно – он постарел, пока меня не было.

– Ну привет, батя, – сказал я. – Чего, полегчало тебе?

Он обнял меня, потом сказал:

– Начинай новую жизнь не с понедельника, а с утренней зарядки.

– Ну да.

– Такое тренер говорил.

– Твой тренер?

Мы сели на диван, я сказал:

– Кассет тебе накупил. Тебе тут плеер нельзя, наверное. Дома вернешься, послушаешь, а?

– Шали.

– Чего? Да нет-нет, Киншаса, Кисангани, вот это вот все. Но теперь я дома.

– Куда ты уехал?

– Я приехал. Я дома. Вот ты приедешь, будем музыку слушать. У меня дама появилась, гляди, какая.

Отец посмотрел на Тоню и сказал:

– Ритуля!

– Не, Антонина она.

– Антонина Николаевна, – он задумчиво кивнул.

– Ну ладно, – сказал я. – Поговорить-поговорили, давай обниму тебя?

Он дал себя обнять, потом принялся меня отталкивать.

– Жарко, – сказал он. – И не дают сладкий чай пить.

– Да? А почему?

– Из-за комаров.

Ну, подумал я, не лучшие твои времена. У него бывало, когда одно за другое совсем не цеплялось. А иногда становился и почти нормальным. Он же не всегда такой у меня был – это все как-то медленно начиналось. Мне так потом врач и сказал – по происхождению болезнь от многочисленных травм головы, но по сути, по симптомам – это ранняя деменция. Да и диагноз-то все равно точно не поставишь – голова дело темное, но по анамнезу выходит, что так.

Слышать плохо он давно очень стал – случился у него бой один такой неудачный в юности. А с памятью проблемы завсегда уже к тому времени, как я в первый раз в первый класс пошел. Но он себя худо-бедно сам обслуживал, работал тренером в школе. Ну проблемы с головой, ну не умник, бывали у него иногда приступы такой вот дикой ярости – не на других, на вещи – расхерачил нам как-то стол, еще при Лене, ели потом странно – тарелки в руках держа.

Вот по-настоящему плохо стало все, когда я из Афганистана вернулся. Приезжаю домой, а он плохой – забывает, где жил, я его ходил искал, рука по утрам у него отниматься стала – к вечеру разрабатывалась обратно.

Это ж Лена его в дурку и положила в первый раз, а я с ней еще ругался, против был. Там подлечили его – стал получше, но сказали на многое не рассчитывать.

Он же еще так-то, в сущности, не старый человек. А ощущался старым.

– Ну-ну, – сказал я. – Я домой вернулся.

– А Юра? – спросил отец.

– Что Юра?

– Он приедет?

– Ну, если захочешь.

Юрка с Антоном по моей просьбе отца периодически навещали – поглядеть, все ли в порядке.

– За что тебя сюда на этот-то раз?

– По батарее стучал.

Интонации у него какие-то были совсем, знаешь, неживые, плоские, восковые, не знаю, как объяснить такое. А ведь так-то отец мой веселый был, обаятельный – по молодости особенно. Какой он бывал веселый! Как я его любил!

Не всегда было за что, конечно.

Он в дурку-то поздно для своего состояния в первый раз загремел. А я такое помню: однажды он меня все на реку звал с ним, мол, пошли купаться, а я не хотел, так он туда сам пошел и утопиться попробовал – его какой-то комсомолец и КМС по плаванью из воды вытащил.

Как меня это взъело – я ж подумал, что он от обиды на меня. Не знаю, что у него в голове было. Он никогда не извинялся – вообще мы про это не говорили больше. Замяли, а может, уже тогда стоило бы в дурку, чтоб его лечили.

Тяжелый человек. И несчастный очень. Как сейчас помню: несемся с Леной на речку, а там отец в полотенце сидит, и радио у кого-то ручное стоит, и песню передают – любимую его песню – «Птицу счастья».

Ну, знаешь – есть надежда в сердце у меня.

Вернее не та строчка неслась, а вот эти: «сколько в звездном небе серебра – завтра будет лучше, чем вчера!»

А вообще, батины строчки в этой песне, конечно, совсем другие: «кто-то, а не я, кто-то, а не я – сложит песню завтрашнего дня.» Проебаная жизнь – разбитая мечта – и мозги всмятку.

В общем, поэтому спортик я люблю любой, но не бокс, даже по телику матчи смотреть не люблю – никакого удовольствия, только мысли о том, как быстро всех на ринге разобьет паркинсоша.

А был у меня друган – там ему покруче, чем Тоне, в голову прилетело – чуть ли не полголовы долой. А он выжил, и стихи пишет – не па де проблем. Только в ангелов стал верить. Судьба-судьбинушка, и ничего угадать заранее нельзя.

Короче, поговорили с батей – ни о чем конкретном, потому что мозги у него в тумане плавали. К врачу его сходил – я за ней ухлестывал как-то, а она оказалась мужняя жена, но, кажется, нравился я все-таки ей.

Ну, в общем, ничего мне там хорошего не сказала. Понял, что выпишут его, походу, в конце месяца только, в двадцатых числах. Я как бы и обрадовался этому – приятного-то мало с дементным батей жить, когда еще и прочей жести добавилось, и расстроился в то же время – родной человек тут дурью мается. А дальше будет хуже, тяжелее, и так далее. И чаще будет плохо, чем сносно. Пока не станет плохо, хуже некуда, и уже навсегда.

Это, в принципе, и про всю нашу грешную, сложную жизнь сказать можно – и все-таки мне батю сильно жалко стало.

Вышел я в расстройстве чувств и тут вижу: он сидит с Тоней на диване, за руку ее держит.

– Ну, конечно, Тонечка, – говорил он. – Ты бы меня видела – в молодости я ого-го был, то – тогда. Сейчас я просто ого-го-го-го. Спортсмен! Спорт – это жизнь, Тонечка. Ты давай занимайся спортом и ешь побольше, а то кожа одна да кости.

Охренел я знатно.

– Привет-привет, – сказал я.

– Виделись, Витек! Как Заир?

– Теперь Конго.

Я обалдел, улыбался чего-то, какие-то вещи не суть важные рассказывал – про мать не сказал, чтоб его не расстраивать, мне иногда казалось, что он ее так всю жизнь и любил. А надо было любить Ленку. И Ленка бы не ушла.

Нормально, короче, поговорили мы.

Я сказал на прощанье:

– Ты давай в том же духе. Тогда, может, и раньше выпишут.

А батя еще раз Тоню за руку взял, сказал:

– Хорошая, добрая девочка.

Ну, святая Тоня. Я согласился бы с этим не совсем, но ладно, коли так.

Когда на улицу вышли, я вдохнул свежий воздух – без запаха лекарств и больного пота, спросил:

– Ты как это сделала?

Тоня пожала плечами.

– Если ты заставляешь меня чувствовать себя лучше, должна же и я заставлять кого-то чувствовать себя лучше.

– Нет, серьезно.

– Твоя мать ему ночью иглу в глаз засунула. Много лет назад.

– Чего? А рентген разве бы ее не показал?

– Да ты бы ее и вживую не смог увидеть. Может, это и неправда. Но так она мне рассказывала. Извини!

– Да не извиняйся. То есть, жизнь его по пизде из-за нее пошла, а не из-за бокса?

– Она всех их прокляла, Виктор.

– Ну тогда бокс можно смотреть, получается?

– Нельзя взять болезнь из ниоткуда. Ее можно только развить.

– То есть, бокс нельзя смотреть?

Мы помолчали. Я был счастлив, что поговорил с отцом. И несчастлив от того, что так сложилась его жизнь. И какая-то мысль после дурки, странная, неприятная, все крутилась у меня в голове, она как-то касалась Юры, или Антона, или меня самого – вот до того неразделенная мысль.

– А ты понимаешь, зачем она это делала? Ненавидела она их, что ли?

– Может быть, – Тоня пожала плечами. – Ей хотелось, чтобы все люди были несчастными, потому что она думала, что самая несчастная – она. Но это все психология, а на самом деле – просто природа ее такова. Она должна была это делать все чаще и чаще, чтобы ее не разорвали на кусочки ее же слуги. Сначала она мстила, а потом просто не могла перестать вредить людям, потому что остановиться – значило обречь себя на страдание.

Тут вдруг мысль стала ясной, вынырнула из небытия.

Юра жаловался, что у него в голове что-то есть. Я не мог понять, что за бредятина такая наркоманская. Еще и Антон такой: ну, у всех бывает, а?

И вот тут мне вспомнилось – я тоже, как Антон и сказал, когда-то ощущал присутствие чего-то инородного в голове. Чувствовал что-то в голове после контузии.

Пчел.