Ну так вот, Тонька. В общем, говорю ей:

– Ты будешь мерить штуки, вдруг кто увидит, – дал ей бинт, ребра завязать – самой, раз стесняется, хотя, считаю, стесняться тут нечего. Ну, ее женское дело, ладно.

Ну вот, окинул ее взглядом придирчивым, да и мгновенно понял, что слона-то я и не приметил.

И что было делать с башкой? Ну, где черепа кусок отошел. Это все, финал, пиздец. Надо было что-то делать. Ну, думаю, голову подозрительно заматывать совсем – залепим пластырем, широким таким, для предохранения раны, где-то оставался у меня.

Сообщил ей идею, а Тоня сказала:

– А волосы? Как потом?

– Ну, – сказал я. – Тебе же не больно.

– Нет, я имею в виду, что мне жалко волосы.

– Ну мы тебе сейчас голову помоем и посмотрим, как его прикрепить, может, срежем где, чтоб потом не обидно было. Не парься, модно будет.

Я помолчал, видел, что она дуется. Сказал:

– Или размочим в воде просто. Ты же не разлагаешься, да? Ну, значит, вода тебе не страшна.

– Я всегда в том состоянии, в котором она нашла меня.

– Ну и славно, – сказал я. – Самое лучшее состояние – после того как быть живым, конечно. Не бойся за волосы, размочим твой пластырь.

Ну вот, волосы ей обтер от крови тряпкой, заклеил голову.

– Нормуль. Невеста, короче.

Она скривилась от этого слова, будто я ее обидел им.

– Мать тебя так называла? – спросил я.

– Да. И Снегурочкой еще. Потому что она меня в снегу нашла.

– Ну да. Антон рассказывал, что так называют девиц, которые находятся весной. Ну, типа парни – подснежники, девчонки – снегурки.

Вдруг Тоня сказала:

– Я ей завидую. Я тоже хочу себе похороны.

Я сказал:

– Да ладно? А быть живой?

– Ну, если не быть живой, то, по крайней мере, хочу, чтобы у меня был дом. У меня нет дома. Могила – дом мертвого.

Я махнул рукой.

– Да слушай, найдем твоих предков, или кого там. Это ты просто сопли мотаешь, что ты одна. Не нужна тебе могила! Тебе так повезло – жить после жизни. Иди давай, заматывайся. Нам еще на почту надо.

Я пока суть да дело курнул, жду ее. Выходит ко мне – ну ба – почти как живая. Нет, что-то такое, не очень правильное, конечно, оставалось в ней все равно. Какая-то душная мертвенность, от которой на сердце нелегко. Но, в общем и целом, результат превзошел ожидания.

Пошли мы, короче, на почту – Ленке в Минск деньгу отправить, и меня почему-то тоска взяла, выхожу я с почты, говорю:

– Не знаю, я так хотел денег заработать, а не нужны мне деньги.

Тоня некоторое время молчала, и опять снежок шел, снежинки не таяли у нее на лице.

– А что же вам нужно, Виктор?

Я пожал плечами.

– Любишь бабки?

– Все любят.

– Думал, ты выше этого.

Она покачала головой.

– Я обычная, – сказала Тоня. – Только мертвая.

– Интересно, а как личность ты какая?

– Сейчас – напряженная.

– А раньше?

Она задумалась и сказала:

– Робкая, трусливая. Как я себя помню с Катериной.

– Да жить с ней – на твоем месте кто угодно во второй раз бы подох, смерть сделала тебя сильней! Это хорошая новость! В жизни всегда надо чего-нибудь превозмогать. Ну и в смерти, как выясняется, тоже.

Вдруг мне пришла идея.

– На, покури.

– Чего?

– Покури, говорю, потому что у сигареты теплый дым. Тебе будет приятно. Чего ты боишься? Ты же уже умерла.

Она осторожно взяла у меня сигарету и сказала:

– Я никогда не курила.

– Ничего.

– И больше не дышу.

– Ну ты же дышишь, когда говоришь. Вот дыши спецово. Давай, не дрейфь.

Она затянулась сигаретой, прикрыла глаза.

– И правда, – сказала она. – Немного тепло. Кто-то родной мне курил. Не помню, кто.

– Батя, наверное, – сказал я. – Ну да ладно, докуривай, в маршрутку полезем. Мы до Щелчка с тобой доедем, дальше пересядем, удобнее, чем на метро пилить.

– Как скажете, – сказала Тоня.

И надолго она замолчала. Мы залезли в натопленную тяжело и до сих же пор кисло дышащими после празднования людьми. Я пустил Тоню сесть у окна.

– Знаю, ты это любишь. Ну и внимания так меньше привлекать будешь.

– Так меня за вами вообще не видно будет.

– Ну и тем лучше.

Ехать нам долго предстояло, а ночь была опять ни ахти, я положил руку на барсетку с деньгами под курткой и собирался приспать. Ехали долго, так что уснул я крепче, чем надо было. И в полусне опять мне чудилось, что Тонина рука рядом теплая, живая. Потом растолкала меня Тоня.

– Виктор! Виктор! «Щелковская»!

В ее голосе было столько паники, что я подумал: взорвали «Щелковскую», или я не знаю уж что. Оказалось, Тоня просто волновалась, как мы протиснемся к выходу.

Я ей сказал:

– Тося, отвали, мне надо поспать!

Она меня пуще дергает, Виктор, мол, Виктор.

– Ну, – говорю. – Ладно.

Вышли в холод собачий, белый снег везде, и только дороги черные. Понял я, что голодный как собака. Говорю ей:

– Хот-дог хочешь?

Она покачала головой, я сказал:

– Ну мне неудобно будет, я жру, а ты стоишь просто. Я тебе все равно куплю, хочешь ешь, хочешь не ешь.

Купил два хот-дога, стою, жую сосиску пластиковую в булке бумажной. Чуть ли не с салфеткой сожрал – так есть хотелось. Тоня на свой только смотрела. А потом вдруг случилась, знаешь, вещь странная, неизъяснимо жуткая даже. В общем, вдруг, посомневавшись словно в чем-то, она всем телом ко мне прижалась. И я подумал: ну, сейчас целоваться будем, надо быстрее жевать.

Но Тоня вместо того, чтоб ко мне потянуться на цыпочках или хоть посмотреть как-то призывно, начала жадно откусывать от остывшего уже на морозце хот-дога. Ну, картина маслом: хот-доги бледные, очередь у ларька, с радио-рынка, у заворота на который стояли мы, доносится «Белый лебедь», на пруду который, на том, куда тебя я приведу. Ну, думаю, вчера романтичнее было, но все равно хорошо, что ты одумалась, Тосенька.

А она от хот-дога куски отгрызает и глотает жадно – да и все. Ну, в общем, страсть у нее если и была, то к еде. Я махнул на нее рукой, мол, хрен с тобой, подумал, может, сходить кассет отцу на магнитофон купить – он музыку любит разную, порадуется. Отошел к ларьку глянуть, тут Тоня в меня как вцепится:

– Нет, пожалуйста!

– Да чего с тобой? Объясняться будешь?

Она только головой покачала и смотрит на меня прозрачными глазами.

– Ладно, – сказал я. – Пошли кассет купим. У тебя вкус-то музыкальный есть?

Тоня задумалась, потом сказала:

– Да. Для кого кассеты?

– Для отца моего. Он любую музыку любит. Не всегда понимает, но любит.

Короче, выбрала она мне кассет всяких – Гайдна какого-то, или как там, и всякие зарубежные группы рокерские, я их и не знал особо, кроме Pink Floyd, конечно. Ну, и пошли мы дальше по нашим делам.

Во второй маршрутке, до Черкизона уже, я спросил Тоньку еще по разику:

– Что там с хот-догом-то? Чего вцепилась тогда в меня?

Она ответила неожиданным образом.

– Я не хочу ни в чем ей помогать.

Ну, я не совсем уж дурак – понял, что она о матери моей говорит. Да только остальное осталось совсем туманным. Я чего-то болтал, а она молчала опять. Потом вдруг сказала мне:

– Вы похожи на такого большого веселого песика.

Слово «песик» было слишком мягким, не очень свойственным ее обычной злой настороженности. Мне хотелось быть игривым, чтобы она видела – открыт я к общению любого толка.

Я сказал:

– Это из-за длинного носа. Нос прямой и длинный. У меня батя боксер, я знаю, что такое кривой нос. Поэтому свой берегу. Больше, чем голову даже. Типа, если тебе пробьют голову – проблем с дыханием у тебя уже не будет, вернее будут, но очень…

Тут я понял, что леплю.

Я сказал:

– Прости, малыш.

– Да ничего! – Тоня покачала головой. – Я привыкла.

– Не дышать?

– К тому, что вы не слишком тактичный.

– Все-все. Извинился же уже. Такая ты – пальцем тебя тронь, и ощетиниваешься сразу. Я просто иногда забываю, что ты мертвая.

– А вот это приятно.

Чопорная такая деваха, нарочито приличная и в то же время неприятно настороженная. А обратил бы я на нее внимание, если б она у матери моей в шкафу мертвая не лежала?

Не знаю, сложно сказать. А может и да – говорят же в народе и на уроках физики еще, кажись, о том, что сходятся противоположности.

В общем, вышли – и дьявольский лабиринт Черкизона прям перед глазами. Я Лужу больше люблю, честно говоря, но ехать туда далече, а я спал опять плохо – лень стало. Можно было на Выхинский рынок – наоборот же, прям рядом, но хуже нет места в этом весьма неоднозначном мире, чем Выхинский рынок.

Ну вот и расплатился за эту лень свою и за снобизм – толпень страшная, вагонетки эти ебаные, контейнеры, утоптанный до состояния жидкой каши снег, который при каждом шаге аж до щей моих унылых подпрыгивал.

В общем, стало мне как-то мрачно. Толпы эти опять же – не люблю, маневренность исчезает, чувствуешь себя таким бараном.

Невольно Тоню я к себе подтянул, чтоб не отжали ее в толпе, да и вообще – много тут народу мутного ходило, и все сразу не понравились мне. Я-то ее защитить хотел, и тут опять кажется мне, что теплеет она.

В общем, думал, погуляем себе по рыночку, повыбираем, но забыл я – что это за удовольствие.

Говорю ей:

– Сейчас уже и разогнать могли эту шайку-лейку, пока не было меня, но раньше в гостинице «Севастополь» афганский рынок был. После вывода сюда много их приехало, так вот я туда ходил. Иногда поглазеть просто, речь послушать.

– А сейчас вам нехорошо? – спросила Тоня.

– Мне, как всегда, лучше всех. Держись поближе.

– Знаете, вы все время о чем-то таком упоминаете, будто рассказать хотите, но не можете, и крутитесь вокруг да около.

– Ладно, ладно, – сказал я. – Успокойся, завтра просто будет день без упоминаний о том, какой я охуительный герой. Он назавтра запланирован.

– Вам нехорошо? – повторила она.

– Нормально.

– Уже не лучше всех?

Я прищурился.

– Какая ж ты ебучая. Ты всегда такой была?

– Не помню. Но спасибо за такие добрые слова.

Тут я понял, что она специально меня отвлекает, и это даже работает.

– Ладно, – сказал я. – Ищи пиздоглазых, у них дешевле всего, и выбор всегда больше.

– Не говорите так.

– Да я ж без злости.

– Вы бы постыдились! Вы же даже с ними не воевали.

– А вдруг придется – поди еще угадай. Это я заранее.

Потихоньку, но перестало оно таким мрачным все быть. Я втолкнул Тоню в одну из палаток, осторожно придерживая.

– Давай, – говорю. – Выбирай, нравится чего? Гляди, джинсы там, свитера, все дела, белье себе купи, в конце концов. Что хочешь.

Ну, говорю продавщице:

– Я покурю?

– А?

– Покурю, говорю? Сигарета!

Она махнула рукой, я закурил. Гляжу на толпы мимо – река человеческая, и чего тут мрачного – ну просто обычная жизнь.

Оглянулся, а Тоня там пальцем тыкает в то и это. Нравится ей, походу, подумал я, пускай выбирает. В общем, не много она вещей набрала. Я думал, больше наберет – девчонка типа. Может, неловко ей стало.

Китаянка ее все нахваливала, серьезно ударяясь об «эр» в слове «красавица».

Потом Тоня ушла за ширму с журавликом – мерить. Вдруг мне подумалось – опять у Тони движения стали медленнее. А пока шли мы – она успевала за мной легко.

Ну, странность так странность – одна из многочисленных в нашей непростой жизни. Иногда Тоня выходила мне показаться. На джинсы гляжу, и мне китаянка говорит:

– «Левайс».

– Ага, – говорю. – Левайс-левайс.

Вот, в общем, Тоня милая во всем была. Ну, она тощая такая – этим много чего идет.

– Платье еще возьми какое. Мне нравилось, что ты в платье.

Длинное взяла, шерстяное, как школьное.

– Жена твоя? – китаянка спросила.

– А не знаю, – говорю я. – Как сложится.

Тут мне почудилось, что в толпе мать прошла, глазами своими волчьими на меня лупанула, и дальше ее унесло. Я сделал шаг вперед, но уже стало непонятно. Вернее, понятно было – таковое часто случается, когда человек умирает – мозг его по привычке видит еще.

Тогда вспомнил я, как во сне стоял посреди пожара и думал: гори.

Тоня, что ей там надо было, выбрала, и я расстегнул куртку, из барсетки деньги достал, холодом пихнуло меня в грудь.

– На, – сказал я. – Слушай, где пожрать тут можно, а? Пожрать!

Ну, она мне кое-как напихала, где пожрать, и улыбалась все. Взял я свою Тоню, и мы пошли ей белье покупать, ночнушку, обувь, всякое такое, сапоги вот ей купил хорошие, и туфли она какие-то попросила – типа на выход. Ну, подумал, и правда, пусть она и вышла уже – вперед ногами, но в театр там какой-нибудь нам никто сходить не мешает. Пошли за едой, куда китаянка послала, к краю рынка, длинные такие столы были, и ходили растрепанные китайские бабы – предлагали пирожки всякие паровые и супчики разливали.

Тепло было от горячей еды и дыханья человечьего.

Ну, заказал я лапши какой-то себе на бульоне из коровки али собачки, что вероятней, и Тоня тоже попросила.

Опять она прижалась ко мне и жадно ела. А мне это нравилось – что она привязана ко мне, греется.

Я спросил:

– Ты так вкус чувствуешь?

– Я связана с вами, – сказала Тоня.

– Добро. Слушай, а чем ведьмы вообще занимаются?

– Творят зло, – сказала Тоня. – Это их единственное назначение.

– Ну прям как у мамки моей, – сказал я. – Вот это совпадение.

– Черти, – сказала Тоня. – Мучают их самих, если ведьмы долго не отдают им приказы. Поэтому ведьма всегда должна творить зло.

– Да уж, вот живешь, живешь всю жизнь, и не знаешь. Ну, хорошо то, что хорошо кончается.

Тоня покачала головой, а затем вновь стала нетерпеливо поглощать суп. Потом спросила:

– Вы на самом деле не догадывались?

– Ну, не особо. Я с ней мало общался – после того, как забрал меня отец. Да и вообще, что там ведьма делать должна? На метле летать? Молоко воровать?

Но Тоня не была настроена продолжать разговор. Только сказала:

– Спасибо за вещи. Ко мне давно никто не был так добр.

– А может, никогда? Я имею в виду – ты же не знаешь.

Но Тоня покачала головой.

– Нет, – сказала Тоня. – Я не знаю, но чувствую, что раньше все было хорошо.

Ну, спорить уж я с ней не стал. Хорошо и хорошо, ну и слава богу.

На выходе с рынка случилась с ней небольшая истерика. Она тоже в толпе кого-то увидела. Но ей повезло – ведь не мать свою мертвую, а, ну, хрен знает, кого. Дружка сердечного.

Она даже открыла рот, чтоб его окликнуть – да имени не вспомнила. Только промычала мне:

– Я знаю его! Знаю!

А я даже и не видел, на кого в толпе она показывает. Ну, она туда рванулась, да поздно уже было. Я ее хвать за шкирку.

– Потеряешься.

– Нет! Нет! Я его знала! Он нравился мне!

Я взял ее за руку и повел к выходу.

– Ты теперь моя.

И Тоня прошипела:

– Вы такой же, как ваша мать.

– Ну еще бы – пятьдесят процентов общих генов, шутка ли.

– Я должна была найти его!

– Да не успела бы ты!

– Я бы успела!

Ну, разобиделась на меня, короче. Я ей говорю:

– Мы вечером к Юрке едем с тобой. Времени много еще – давай вещи закинем и в Кусково погуляем. Была там?

Она пожала плечами. Мол, все равно мне. Ну – раз все равно, то так я и решил. Домой заехали, она переоделась в зеленый свитер и светлые джинсы – и выглядела уже ну чисто живая девчонка. Только молчала все время.

Поехали в Кусково, а там снежок, коники ходят – детей возят. Стемнело уже слегонца, и сели мы у озера, напротив усадьбы.

Я сказал:

– Да найдем мы твоих предков, мужа, брата, свата. Просто, ну, это слишком…

– Быстро?

– Нет, суматошно, там толпень такая была. Но я обещаю, что найдем.

– Когда?

– Если Антон приедет, сегодня и поговорим.

Она помолчала. Потом сказала вдруг:

– Я не знаю, что такое быть любимой. Я думаю, это была безответная любовь.

– Ну, с таким-то характером.

– А вы любили? Вас любили?

– Слушай, я человек простой – люблю простые радости.

Она продолжала смотреть на меня пристально, огромными, светлыми глазами. Я пожал плечами.

– Давно. В школе еще. Но влюбляюсь я часто.

– А как вы поняли, что в школе именно любили, а потом только влюблялись?

– Ну, я ради нее был готов…

– Умереть?

– Умереть я и за бабку вон ту готов. Нет. Стать лучше, наверное. Во как. Ну все, какая-то девчачья тема, уймись.

– А что с ней случилось?

– От скарлатины умерла.

– Серьезно?

– Нет. Замуж вышла и детей родила.

– А вы правда хотите умереть, Виктор?

– Да нет, ты чего. Умирать никому не хочется. Мне один раз так жить хотелось, что я кусок щеки человеку отгрыз. Просто я готов, если что. Но так-то до конца царапаться буду и своего не упущу. В жизни надо жить, я так считаю, в смерти умирать.

Я засмеялся.

– Не очень умно вышло. Цитаты Суханова Вити, войдут в историю еще, вот увидишь. Ну да ладно, слушай. – Я ткнул пальцем в усадьбу. – Гляди. Красиво, а? Я иногда, когда сидел вот тут, представлял, как оно было при царе. Когда кареты всякие подъезжали, люди красивые выходили.

– А себя вы там представляли?

– Да нет, откуда ж я там возьмусь? Просто красивые люди, платья, фраки, всякое такое. Трут о своем. Аристократы, бля. Представь.

– Представила. Красиво, правда. – Она украдкой глянула на меня.

– Подумал сейчас: неплохо бы, когда окочурюсь, по земле еще походить. Ну, хуже, конечно, чем живым быть, но лучше, чем окончательно мертвым. Какой рецепт?

– Сложно сказать, – ответила Тоня. – Ваша мама много рассказывала, но запутанно. Дурная смерть – чаще всего. Самоубийство, убийство, несчастный случай. Когда человек не дожил свое время.

– А на войне?

– Я не спрашивала. Еще, если труп не похоронен. Или похоронен неправильно. Или, если человек при жизни колдовал. Ваша мать, кстати, себя ведьмой не называла никогда. Она всегда говорила «колдовка».

– Значит, у нее тоже все шансы есть еще долго тут шататься?

Тоня кивнула. Потом заговорила быстро:

– Вообще-то, мертвые бывают разные. Некоторые все помнят, некоторые ничего. Большинство днем не ходят, днем в земле лежат. А я могу, потому что я никогда не была предана земле. Если бы меня закопали, то могла бы спать утром. Некоторые свободны, некоторые – связаны с определенным человеком.

– А ты?

– Я несвободна.

– И как тебя освободить?

– Ваша мать никогда не говорила. А вы бы освободили?

Я пожал плечами.

– Не знаю пока. Смотря, заебешь ли ты меня.

Она не улыбнулась.

– И много таких как ты по земле ходит? Это нормально вообще?

– Нормально, – сказала Тоня. – Отчего вы думаете, у каждого народа есть свои мертвецы. Нет культуры, где мертвецы не встают никогда. Смерть – вещь очень тонкая. В чистом виде смерти в жизни нет, и разрушается она легко, как химический элемент, который распадается на воздухе.

– Красиво сказала, да только я не понял нихуя.

– Вы просто не замечаете, Виктор. Привыкли не замечать.

Она повернула голову, посмотрела в сторону дальней скамейки у дороги, что вела в густую часть парка. Сидел там себе мужичок под фонарем, ну, странно неподвижный. Так может пьяный.

Я сказал:

– Да ладно? Надо его пойти разбудить, а то замерзнет. Он бухой просто.

Тоня сказала:

– Ну сходите.

Она смотрела на носки своих новых сапог. Ну, подошел к мужичку. Не люблю пьяных зимой – мерзнут же, а это какие-никакие, но свои все-таки, не чужие, наши алкаши.

Ткнул его, говорю:

– Батя, холодно уже. Ты как? В поряде?

Он голову не поднял. Я его опять ткнул, потом, думаю, и правда – перегаром-то не пасет от него. Ну, взял его за подбородок. А он смотрит на меня как бы глазами странными. У него, в отличие от Тони, не было каких-то таких характерных увечий, ну под одеждой, может. И поза почти естественная.

Но в глазах такое же спряталось, как у Тони. Не распавшаяся до конца смерть.

И тут он мне говорит:

– Все хорошо, хорошо. Спасибо.

Обычно так говорит, но тоже чуточку медленно.

– Добро, – говорю. – Холодно. Аккуратней.

А так мужик обычный был. Ну да – только мертвый.

Почему-то я был уверен, что не прикольнулась надо мной Тонька.

В общем, уже и время подошло. Пошли мы к Рязанке. Тоня не мерзла, а я люблю холодную погоду, я имею в виду – мне жарко всегда, а холод, он остужает. Люблю гулять зимой. Ну, пошли, значит. Тут говорю ей зачем-то:

– Слушай, а ты со временем как ко мне будешь?

– О чем вы?

– Да так, ну, в целом, каковы твои ощущения?

– Виктор, нельзя полюбить насильно.

– Все насильно можно, а полюбить, значит, нельзя?

– Значит, нельзя.

Ну да, в общем, снова здорово – молчит. Так в молчании и дошли-доехали. Юрка на Коломенской жил – близ парка. Красивые виды, и есть где потом детей выгуливать, опять же. День парков.

Открыла нам Анжела.

– Привет, Витя! Привет-привет! Ой, а это…

– Девушка моя, – сказал я. – Ты спрашивала, кто у меня есть – вот.

Тоня секунду подумала, потом сказала:

– Да-да, – быстро, не очень внятно, но Анжела этой странности и не заметила. Она пропустила нас внутрь.

– Давайте, заходите. Замерзли, наверное?

– Да, погода мрачная.

Зашел к ним, а там шкаф-купе с зеркалом, ремонтик, шуба Анжелкина висит.

– Хорошо, – сказал я.

– Ой, это ты половины не видел. Совсем, считай, ничего не видел.

Вообще, знаешь, хорошо они жили – квартира просторная, свежая, светлая – все для жизни. Телик у него был славный, видак новый, японский, и во всем какой-то порядок, уют.

Юрка на кухне опять по телефону базарил.

– Здорово, Юрец.

Он палец поднял, сейчас-сейчас, мол, и ушел в другую комнату. Сели за стол. Белая скатерть – мещанское счастье. В жизни порядок.

– Это Тоня, – сказал я.

– Очень приятно! Анжела!

– Привет.

А вот к ней Тоня на «вы» не обращалась, я даже расстроился. Впрочем, тут-то я ее в угол загнал – и ко мне в такой ситуации на «вы» странновато как-то. Анжела стала нарезки всякие на стол ставить. Готовила она, судя по всему, не супер. Даже бутерброды у нее получались не очень – хлеб под ножом рвался. Зато оливки в высокую хрустальную мисочку высыпала она очень славно.

Анжела вздохнула, спросила доверительно:

– Ну как ты – после всего?

– Да ничего, – сказал я. – Лучше, чем оно полагается.

– Антон с Ариной тоже придут, только попозже, – сказала Анжела. – Вот, хорошо, посидим все вместе! Здорово!

Так она нам радовалась, я бы сам себе так не радовался, как она мне радовалась. Даже Тонино холодное сердце оттаяло.

– Ты бледная какая, – сказала Анжела. – Боже, котик, на тебе лица нет. Давай тебя накрасим, у меня герленовский косметос – настоящий!

– Давай, – прошептала Тоня. Она явно смутилась.

– Иди-иди, – говорю.

Тут и Юрка вернулся. Сел за стол, стянул колбаску.

– Мало мы видимся, – сказал он. – Надо больше видеться.

– Надо, – согласился я. – Хорошо, что пригласил.

– Нет, правда, Вить, мы редко тебя видим.

А я все рассматривал, какая у них кухня хорошая, блестящая.

– А чего кухарку не наймешь, буржуин проклятый?

– Да надо бы. Если на Анжеле женюсь – найму.

– А она хочет.

– Да знаю я, что она хочет.

Он немного помолчал, потом снова открыл рот.

– Дура она, – сказал вдруг Юрка с такой нежностью.

– Да ладно, моя вон вообще мертвая.

И Юрка опять замолчал. Вот взгляд цепкий у него всегда, это да. Смотрел на меня, думал над чем-то. Потом сказал быстро:

– Значит, все по-настоящему. Почему это не кажется тебе…

Он помолчал, потом все же закончил:

– Безумием.

Я пожал плечами. Ну просто жизнь есть жизнь – во всем ее великолепии, и нечего выебываться.

– Она говорит, что мать колдовкой была.

– Кем?

– Ведьмой то есть, – я пожал плечами. – За что купил – за то и продаю.

Он потер виски. Потом потянулся ко мне через стол и прошептал доверительно.

– С тех пор, как я узнал, что померла она, мне все кажется, что я сплю.

– Бывает такое.

Кухня, знаешь, светлая-светлая и воздуха много. И шкафчики все эти стеклянные со всякими штучками-дрючками для того, чтобы красиво и вкусно жрать, и тайские слоники на холодильнике, облепленном магнитами, стоят.

Юрка отстранился, откинулся на стуле, помассировал ногу в черном носке, дорогом, вероятно.

– Вид из окна видел?

– Ну да, красиво.

– А то. Хорошее место. Но я бы хотел повыше – чтоб совсем красиво. Но все равно хорошо.

– Чтоб детей растить.

– Так опасно.

– А где безопасно?

– Нигде, Вить, не безопасно. Поэтому у меня детей нет. Слушай, об этом, кстати, я хотел перетереть тут за одну деликатную вещь – пока Антон не приехал.

– Чего тебе надо?

– Почему сразу надо-то?

– Ну ты бизнесмен, ты так сразу же не скажешь, надо подвести элегантно.

Он нервно постучал пальцами по столу, сказал:

– Ты ешь, ешь. Давай выпьем.

Ну, знаю я брата своего – знаю, как и когда он говорит. И вот тут говорил он быстро-быстро, и глаза у него сильно бегали, сумасшедшинка в этот момент была такая, ну, искорка как бы.

Подумал: а ставится он в своей мещанской квартирке где? В большой ванной, глядя на здоровое зеркало над раковиной? Или, может быть, на кухне напротив магнитиков из Египта? Ну, может в спальне их – спальню я не видел.

Выпили, Юрка выдохнул, улыбнулся нежно и сказал:

– Мне помощь нужна.

– А?

– Охраняй меня. У тебя военный опыт есть. Ты крутой. Реально крутой, без шуток.

– А Толик что?

– Ну, Толик. – Юрка помолчал. – Он хороший человек. Но не родная кровь. Ты жив до сих пор, значит, интуиция хорошая у тебя.

– Или удача.

– Удача тоже.

– Слушай, я понятия не имею, что с тобой делать.

– Я дам тебе оружие. Я могу тебе дать людей!

– Погоди, я забыл, у тебя что за служба безопасности? «Атолл» или «группа Мост»?

– Не смейся. Сделай это для меня!

Что-то в мимике его, во взгляде было нездоровое, такой вот характерный хабитус съезжающего наркоши. Я сказал:

– У тебя паранойя.

– Нет-нет! Толик, другие все люди – они мне без мазы. Ты мой брат. Я только тебе могу доверять.

Тут уже я к нему подался, налил себе еще водки, опрокинул стопку.

– Я тебе честно скажу, мне это глубоко противно, что ты там делаешь, говном всяким занимаешься, не мужики вы.

Он посмотрел на меня, глаза зазеленелись у него от злости, но вдруг снова страдальчески губы скривил. У него часто такое страдальческое, интеллигентное лицо делается, когда он боится.

Юрка повторил:

– Ты брат мой. Ты обещал всегда меня защищать. Ты еще помнишь?

Ну, это был запрещенный прием. Тут, по счастью, вернулась моя воображаемая зазноба с его реальной. Я палец вверх поднял, потом, мол. Юрка почесал большим пальцем указательный, мол, бабки, брат, бабки.

Тоня стала красоткой, теперь понятно было, до чего нежное лицо у нее. Ну чисто балерина, короче, как они представляются, когда смотришь на них издалека.

– Зацените мою работу, – сказала Анжела.

– Тоня, ты красавица.

Поцеловал ее в губы, быстро, без пошлости, просто чтоб проверить. Она не сопротивлялась, но сказала быстро:

– Помаду сотрешь, не надо.

А губы ее, охренеть, показались мне теплыми и живыми.

– Я еще духами ее набрызгала, – сказала Анжела. – А то ее духи странноватые.

– Да, – сказал я. – Они пахнут, как смерть, вот уж точно.

Потом Анжела повела нас на экскурсию, показывать свою трешку. Гордилась она ей точно так, как если б собиралась всю жизнь тут, с Юркой, прожить. Мне это понравилось.

Подумал, прекрасно живут, и я могу так жить – захотеть только надо. Ну, я вот местами человек ушлый, подзаработать рад, много чего для этого могу сделать некрасивого. А что потом с этими деньгами мне сотворить, куда деваться – часто не знаю. Вот Юрка знал, как он хочет жить. Тоже хорошее качество.

Потом вернулись на кухню, смеялись, болтали. На этот раз хорошо как-то пошло – не то, что у гроба бдеть. Зашел разговор об Арине, я спросил:

– А чего с ней не так?

Анжела состроила загадочное лицо.

– Ну, я кое-что знаю. Но не знаю, можно ли говорить.

Юрка махнул рукой.

Анжела торопливо закурила, потом чмокнула его в щеку.

– Юрочка, я одну только. Ну ладно, слушайте. В общем, у нее брательник пропал, Лешечка. Молодой парень, все дела. Капитан Волошин его искать помогал, и она такая ему благодарная ходила. И он ее сразу замуж звал. Прямо помню, как явился к нам вдохновленный такой, мол, будет моей женой. Ну вот, а она не хотела замуж за него, хотя хвостом крутила.

Анжела понизила голос, словно бы страшную историю рассказывала в детском лагере.

– Ну так вот, Антон нашел этого брата ее. И оказалось, там что-то криминальное. Но не с братом, а от брата. С плохой компанией он связался, сделал что-то, думаю, убил кого, на дно залег.

– Так?

– И вот Антон ей ультиматум поставил, мол, иди за меня замуж, а то брата твоего я посажу. Ну, он мелкая сошка, бык, наверное, чей-то – кто за него вступится. Она и пошла. Чтоб братик-то на свободе остался.

– Охренеть, конечно.

– Ты прикинь, – сказал Юрка. – Как оно Антону было. Ты же знаешь, как он этого не любит, ну, отморозь всякую.

Знаю, подумал я, но, скрепя сердце, тебя, небось, покрывает, если надо. И все-таки что правда, то правда, Антон-то всегда действительно хотел преступников сажать, а не баб себе за чью-то свободу покупать. Прогнило что-то в датском королевстве, по ходу дела.

Потом еще обо всяком болтали. Анжела разоткровенничалась, от чего Тоня, походу, обалдела. Ну, знаешь, момент, когда знакомишься с чьими-то в краину ебнутыми родственниками. Я уже к тому моменту понял, что, по вероятности, она из интеллигентной семьи. Ну, и у них не принято было вот так.

– Короче, когда мы с Юрочкой встретились в первый раз, он мне после – денег оставил. Я обалдела, сижу, пересчитываю и думаю: это теперь я, получается, блядь?

– Ну ты блядь, – сказал я. – По факту. Если взяла.

– Ну я не могла не взять, тоже неловко как-то.

Она помолчала, потом положила голову Юрочке на плечо, вдруг снова вскинулась:

– Слушай, Витя, а ведь, если ты наемником в Заир ездил, то получается, ты тоже продавал свое тело за деньги, только для войны, а не для любви.

Я молчал, вообще все замолчали, потом до меня дошло, и я захохотал.

– Да, – сказал я. – Походу так. Мы бляди.

Тоня посмотрела на меня тревожно, думает, типа я совсем поехавший – это я уже просек.

Подошли Антон с Ариной. Антон какой-то был – бледнее обычного, носом шмыгал. Как и во сне моем – заболел, походу. Мне так жалко его стало – потому что мне было стыдно.

Я еще подумал: до чего они красивая с Ариной пара. Ну, не в моральном смысле, конечно, в этом смысле – невероятно уродливая. Внешне – такая красивая пара из старого кино, ну, знаешь, как там: мужчины благородны и холодны, а женщины такие роковые. Жан-Поль, сука, и Марианна.

Антон выглядел вялым, а Арина – наоборот, чрезмерно энергичной. Опять сели есть, Анжела достала еще нарезок всяких, выставляла их на стол, напевая про то, как на теплоходе музыка играет, а она, бедняжка, одна стоит на берегу.

Надо сказать, голос в самом деле у нее такой, ну прям приятный – звонкий, девчоночий, игривый. Задорно она пела, хоть и безо всякой музыки.

Анжела сказала:

– Славно-то как! Нам надо дружить семьями!

Тоня, походу, общего восторга не разделяла. Ну да: дурочка, бандит, молчаливый мент и его сучара-жена, ну и я – не из приятных. Она бы выбрала другую компанию, но, как мне вчерась Тоня и сказала, ни у кого из нас не было выбора.

Помню, сидим в накуренной кухне, выпиваем – все, в общем, очень разные люди, трем за что-то, и мне это все нравилось. Арина болтала, по ней и не скажешь, что несчастная – счастливая, только злая. Сказала, что двадцатого в театр с мамой пойдет на «Бурю» и вдруг добавила, глядя на Антона:

– Миранда называла Клегга Калибаном, а я буду называть тебя Клеггом. Какая ирония.

Антон ответил, не меняясь в лице.

– Я не знаю, кто это такой.

– А так еще ироничнее.

Она обхватила губами сигарету, глубоко затянулась и затушила ее в пепельнице. Я-то просек шутку – читал те книги, обе две. Она по глазам моим поняла, что я раздражился. Мне Антона жалко было до ужаса, ну и я мудак, мразь последняя. Спросил ее:

– Слушай, Арин, а работаешь-то ты кем?

Она посмотрела на меня, поняла, что выделываюсь я, чтоб отвлечь ее, ну и весь контекст за этим.

– Я учительница, – сказала она. Тут уж я не выдержал.

– Чему ты детей учишь?

Ну вроде и обычный вопрос, но в нашем случае – с подтекстиком. Впрочем, Арина и бровью не повела.

– Русскому и литературе.

Тут Антон сказал:

– Ты слишком много выпила.

Он взял ее бокал, вылил шампанское в раковину.

– Пора домой.

Тут от дыма, от того, как накурено было, он сильно закашлялся. Я подскочил, по спине его постучал, и вдруг почувствовал, какой от него жар идет.

– Да у тебя температура, братан.

– Да, – сказала Арина. – Я же говорила, надо было дома сидеть.

Юрка затушил сигарету и окно открыл.

– Да вы оставайтесь, – сказал он.

– Да, да, – сказала Анжела. – Места много. И Витя с Тоней пусть остаются.

Я шепнул Тоне:

– Тебе все равно еще надо с ним поговорить. Про тебя, родственников твоих. Вот утром и поговоришь. А? Здорово это я придумал.

Тоня вздохнула.

– Ладно, – сказала она. – Можно.

– Ну и супер.

– Да-да, – сказала Анжела. – У нас, получается, аж две гостевых. То есть, одна гостиная, и одна как бы гостевая. Здорово-то так!

Уложили, короче, Антона спать. Вернее, этим я занялся, а благоверная его стояла у двери.

– Давай, блин, жена.

– Ты же ему брат, – сказала Арина. – Родная кровь.

– Ну да, за брата и в огонь и в воду. Тебе знакомо?

Тут я язык прикусил.

– Разболтала она тебе? Язык без костей.

Я сказал:

– Ну мы ж семья теперь. Кто я тебе так-то получается?

– Деверь.

– Ладно, адская училка.

Антон хреново выглядел, глядел в потолок, а потом вдруг сказал:

– Думаешь, я не слышу?

И мне стало опять так хреново вследствие моих предыдущих решений. Я сказал:

– Антоша, я тебя очень ценю! И очень уважаю!

– Чего?

– Ну, подумал, мало ли что, может, грипп у тебя испанский.

Он вдруг посмотрел на меня довольно осмысленно, хотя до того мне казалось, что он вырубается.

– Парацетамол мне принеси.

Он протянул мне градусник.

– Тридцать восемь и семь.

– Сейчас все будет.

И, когда я уже уходить собрался, он вдруг за руку меня схватил и сказал:

– Даже смотреть на нее не смей.

– У тебя бредок от температуры, дружище.

Он не отпустил мою руку, продолжал смотреть.

– Выглядишь стремно, – сказал я. – Принесу тебе таблы.

Я прошел мимо Арины, не коснувшись ее даже плечом, хоть и сложно было. Она сказала:

– Не грусти, шурави. – Слово это из ее уст слух мне царапнуло, как и задумывалось, походу.

– А ты не выебывайся.

Стало мне ее даже жалко – несчастную. Однако, пока испросил парацетамол у Юрки, вернулся с ним, уже застал совершенно другую семейную сцену. Арина, как кошка, свернулась у Антона под боком, ладонь ему на грудь положила.

– Высокие отношения, – сказал я, поставил стакан с водой, таблетки положил.

Юрка сидел на кухне.

– Ты чего это? – спросил он. – Сейчас Анжела вам постелит с Тоней.

– Чего я?

– С Антоном носишься, хотя дом мой – мне полагается. Я подумал, ты хочешь с ним поговорить о чем-то.

– Да нет, – сказал я.

– Типа как посекретничать.

– Нет, говорю же.

– Ты подумал?

– Ну подожди ты, времени не было подумать.

Юрка кивнул, пошел к Антону, стоял у двери, что-то говорил. А мне жарко как-то стало, я отправился на балкон, проветриться. Долго я там стоял, аж замерз. Ночью вид не то чтоб сказочно красивый.

Юрка зашел ко мне.

– Шел бы ты спать. Ты так тоже простудишься.

– Чего Антоха?

– Уснул.

Мы замолчали. Курить уже не хотелось, но и уходить тоже почему-то я не спешил.

– Я не уйду, пока ты не уйдешь, – сказал Юрка.

– Ну и стой.

Чуть еще помолчав, я добавил.

– Слушай, а он так прям на ней поехал, да?

– Поехал немного.

– А почему?

– Не знаю. Этого же нельзя объяснить.

Тут вдруг глаза у Юрки расширились, он молча постучал пальцем по оконному стеклу. Я глянул вниз.

Там мать наша стояла. Никаких треников, как во сне – только платье, в котором схоронили ее, страшно неуместное зимней ночью. Стояла под светом фонаря и, запрокинув голову, прямо на нас глядела, руки безвольно, плетьми, опустив.

– Ты же тоже это видишь, Вить?

Я кивнул.

Мы с Юркой, не сговариваясь, кинулись к двери. Анжела крикнула:

– Что случилось?

– Жди!

Бежим вниз по ступеням, а в подъезде, я тебе говорю, свет мигает. Хороший дом, новостройка, а свет туда-сюда, туда-сюда, и темнота все дольше, а света все меньше.

Выскочили – и ничего.

Только снег блестит.

– Зимняя сказка, – сказал я.

Юрка обхватил голову руками, и я увидел, что из кармана домашних штанов волына у него торчит.

Ну я уж не стал говорить ему, что видел мать на Черкизоне, в толпе. Чего его зазря волновать – у каждого своей шизофрении полна голова.

– Пошли, – говорю. – Спать.

А снег все блестел и блестел красивишно.