Короче говоря, я прикинул, где мы. Было б легче, случись оно летом – пейзажи более узнаваемы, а так – везде снега, снега.

Ну, пошли, в общем, обратно, чтоб выйти к дороге. Тоня семенила за мной, Арина пробиралась по снегу, больше уже не ругаясь, а Хитрый, смелый и самый сильный, несмотря на свое громкое имя, отдыхал на моих плечах.

Ладно, думаю, лучше б уж с Антохой разбирался.

А с другой стороны – мало ли как бы оно вышло, учитывая все последующее – уже не знаю.

Идем, значит, далее – думаю, сейчас выйдем к дороге. А вышли опять туда же – к болоту.

– Куда ты завел нас Сусанин-герой?

– Идите вы на хуй, я сам здесь впервой.

Ну, когда мы с Ариной процитировали эту великую шутку вместе, как-то и напряжение между нами стало поменьше. Она на этот раз не истернула. Сказала:

– Ладно, здесь немудрено потеряться. Пускай нас выведет черт.

– Нельзя, – сказал я. – Если приму его помощь – стану колдуном, и тогда пиздец моей душе. А он будет с помощью моего тела людей убивать.

Арина сказала:

– Ну, пообещай рассмотреть этот вариант, если мы начнем замерзать насмерть.

– Ну что? – сказал я. – Девушки, еще по разику?

В чаще я снова заметил черную свинью. Она совсем не двигалась, как чучело, просто смотрела. Ну, думаю, все ты, ясно, понятно. Пошел к ней, а она исчезла за деревом, которое ее и закрыть-то не могло – вот просто шаг за березу, и нет ее.

Идем снова, я уже не столько припоминаю дорогу, сколько импровизирую, главное – подальше от болота. Шли подольше, но результат вышел тот же самый – болото.

Только на этот раз я даже видел, как над подтаявшими кочками парок поднимается.

Тоня сказала:

– Виктор, ты не виноват. Кто-то спутал дороги.

– Так и чего теперь?

Девчата уже подустали – брести по снегу нелегко, а крайний путь вышел долгий. Я подумал: а мы ведь так весь день можем бродить, а ночью – ну, замерзнем нахрен. Хорошо хоть Арину утеплили.

– Ладно, – сказал я. – Давайте-ка разведем костер, погреемся.

– Я могу подуть, и весь лес загорится!

– Помолчи, черт.

Девочки, кажется, ожидали, что костер мы разведем легко и быстро, но на то, чтоб найти подходящее место, не заболоченное, деревьями не окруженное, расчистить его от снега, сделать подставку и собрать растопку ушло довольно много времени.

Тоня сказала:

– Я в последний раз это делала в пионерском лагере.

– Так то было летом, – сказал я. – Зимой и я костры никогда не жег. Ну вот как-то не случалось.

Наконец, сели у огня на длинное, сохлое бревно. Я спросил:

– Хитрый, смелый и самый сильный, ты обещаешь не обижать Арину?

– Ну, обещать никогда ничего не могу, но я постараюсь.

Тогда я взял черта и посадил его Арине на колени.

– Он горячий.

Арина смешно, выразительно, как будто в немом кино, склонилась от тяжести, будто сейчас в снег упадет.

– Довольно горячий!

– Грейся. Тоня его боится, а ты нет, походу.

– Так, – сказала Тоня. – Что мы, собственно, будем делать, Виктор?

– Жить здесь, искать гармонию с природой.

– Серьезно, Виктор.

– Тогда переадресую вопрос тебе. Ты же специалист по колдовству. Чего она хочет? Чего добивается?

– Кто? Твоя мать? – спросила Арина.

Я лихо подкурил сигарету от костра, а Тоня вглядывалась вперед, в затуманенное болото. Она сказала:

– Может, она хочет заманить нас на погибель. Но зачем? Это не имеет смысла. А может быть, это делает не она, болота – это очень непростые места. Тут много потерянных душ. Для утопленников болото это – как сеть, паутина. Среди утонувших в болоте не до конца умерших куда больше, чем среди тех, кто тонет в море или в реке. Или наши дороги путает он.

Тоня указала на Арину. То есть сначала я так подумал, а потом вспомнил про черта на ее коленях.

– Может, это делает он, чтобы вынудить тебя принять его условия.

– Где твои доказательства? Нет твоих доказательств!

Я сказал:

– Если это делаешь ты, то я тебя сейчас буду кормить мятной жвачкой.

Хитрый, смелый и самый сильный зашипел.

– Это не я! Не веришь! Витя, почему ты не веришь мне!

– Да кто тебе вообще поверит, ты же черт!

– Благодаря мне ты спас эту красавицу! Мог бы сказать мне спасибо!

– Спасибо! Но если это тайный план твой, по ходу дела, окажется, то я…

– Хватит ругаться с этим чертом, – сказала Арина. – Как я ненавижу вашу семейку, ваши проблемы, ваша мать даже умереть нормально не смогла!

– Да-да, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Полностью с тобой я согласен!

– Не подлизывайся.

Вот такая вот ситуация вышла – и тем не менее: варианты, вопросы, все это хорошо, но никак не облегчало нашего положения.

Мы все еще оставались на болоте, с которого так хотелось выбраться. Я все еще вроде бы знал, куда идти. Но дойти никуда не мог.

Некоторое время мы молчали. Потом Арина вдруг как начнет хохотать, и вот она сидела и истерически смеялась, и эхо далеко ее голос разносило. Я цокнул Тоне, покрутил пальцем у виска, Тоня слабо улыбнулась.

Она снова посмотрела на болото, тут вдруг глаза ее расширились.

Туман, пар, не знаю, словом, белая дымка уплотнилась, и посреди болот я увидел человеческие силуэты. Пять человек: двое мужчин – охотники, мальчик и девочка – подростки, и молодая девушка. Я потянулся к пистолету, потом понял – он мне мало чем поможет, и взял нож – холодное железо и все такое.

В кармане у меня на всякий случай лежал пакетик с рисом. В снегу, подумал я, вы у меня будете собирать его долго-долго.

Люди молчали, не приближались, не удалялись.

Вот только покойников с болот мне еще не хватало.

Я крикнул:

– Привет! Чего надо?

Они молчали. Неподвижно стояли в мягко движущемся тумане.

Я сказал Арине:

– В любом случае, вежливо будет поздороваться. Тоня, что за ребята?

– Виктор, я не знаю всех мертвых. Если я мертвая, это не значит, что я со всеми мертвыми общалась.

Некоторое время так они и стояли, глядели на нас, потом развернулись и медленно побрели по ненадежному льду, исчезли в тумане.

– Наверное, – сказала Тоня. – Они посмотреть выходили.

– Ну теперь ты знаешь, ну понятно.

Арина дернула меня за рукав куртки.

– Виктор, ты должен что-то сделать! Это не может ведь продолжаться вечно! Скоро стемнеет.

Я сказал:

– Хочешь знать мое мнение? Она нас сюда загнала, ждет вечера. Чтоб в силе быть, походу.

– А зачем ей нас сюда загонять? – спросила Арина.

– Да, собственно, и незачем. Наверное, развлекается. Ты ни хрена не знаешь мою мать – в этом тебе повезло, кстати.

И правда – темнело. День прошел в этих скитаниях дурацких, а мы так никуда и не продвинулись. Ну, думаю, черная свинья, ты еще покажешься в темноте.

То и дело я видел ее где-то, или до меня доносилось слабое хрюканье откуда-то из заснеженных кустов.

Ну, думаю, я пущу тебя на шашлык, милая мама. Но гоняться за ней я не хотел – это оставлять девчонок и рисковать, что она заведет меня в еще большую глушь.

Когда темнота стала гуще и шире, я услышал вдруг такой глубокий, горловой звук, так тянут свое мычание коровы, когда им очень больно. Жалобный, протяжный рев.

Я сначала подумал, что это она, но потом увидел, что впереди лед надломился, и серо-зеленая, дурная вода умаслила снег. Из дыры в ледяной корке выглядывала чья-то жирная, лоснящаяся морда.

– О, это болотник, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Местный хозяин.

Из-за того, как плотно большая голова была покрыта грязью, я толком не видел, звериная то голова или человечья хотя бы условно. Болотник смотрел на нас, затем снова издал жалобный, коровий рев и ушел под воду.

– Пока мы на сухой земле, он над нами не властен, этот туман, пар – это болотник дышит, чтоб болото не вымерзло, – сказала Тоня. – Он просто смотрит, кто пришел. И мертвые просто смотрят. Всем любопытно, ведь редко кто ходит на болото зимой.

Наконец, все, кроме луны да нашего костерка, совсем угасло – настала чернильная темнота зимней ночи.

– И? – спросила Арина.

Я говорю ей:

– Гостью ждем. У нее, видать, дело важное. Потом она отпустит.

Некоторое время ничего не происходило, только костер потрескивал, да Арина обхватила голову руками, и вся поза ее выражала страшную драму.

Ну мне и правда чуть неловко было, вроде спасти ее хотел, а вышло чего. Впрочем, не бывает геройства безо всякой сложности.

Черная свинья в темноте видна плохо, но мне казалось, что она рядом. Я снова достал нож.

– Выходи, – говорю. – Чего ты нас караулишь? Ночь настала, часы твои любимые.

Некоторое время все было тихо. Я встал, размялся, тут гляжу – бежит на меня та черная свинья по белому снегу.

Бежит, бежит, и вдруг то уже не свинья, а волк. Ну, волчица, конечно.

Я успел увернуться, она с разбегу едва в болото не угодила, я услышал плеск – болотник наверняка вылез посмотреть.

Ну что ж, думаю, гляди, какие семейные разборки у нас.

– Чего тебе надо опять?

Волчица, серая, светлоглазая, оскалилась на меня, и снова – вперед. Крупный был зверь.

Хитрый, смелый и самый сильный завопил:

– Витя, ты не справишься с ней!

– Справлюсь!

– Ну посмотрим! Я тебя не забуду! Спасибо за суп!

Некоторое время мы с волчицей (да что там – с матерью моей любимой) кружили друг вокруг друга. В конце концов она все-таки вцепилась в рукав моей куртки, и я ударил тварь ножом в шею.

Она заскулила, кровь запузырилась от холодного железа, словно от, наоборот, раскаленного.

– Бей насмерть! Насмерть! Ее надо убивать с первого раза, потому что от второго удара она станет сильнее!

Справедливости ради, он мог предупредить меня раньше, правда?

Потому что дошел до самого интересного в этой нехитрой фразе Хитрый, смелый и самый сильный уже в тот момент, когда я наносил матери второй удар. Я попытался остановить руку, но волчица сама кинулась на лезвие. Оно прошлось по морде, оставив дымящуюся, словно бы выжженную полосу.

И вот тогда мать действительно стала сильнее. Она повалила меня, клацнула зубами у моего лица.

– Да какого хрена тебе опять надо? Я тебе нужен!

Волчица открыла пасть, на меня пахнуло тем трупным, формалиновым запахом, какой исходил от матери в самый первый день года, когда я сидел над гробом.

– Уже! Не! Нужен!

Голос шел не из волчьей пасти, а из глубины волчьего тела, словно бы она сидела там, как сидел когда-то Хитрый, смелый и самый сильный в теле банкира Сережи.

И, конечно, то был самый странный способ узнать о беременности своей девушки.

Мать попыталась вцепиться мне в горло, но я снова ударил ее ножом, на этот раз в светлый, злой глаз – зашипела кровь, мать взвыла.

Я так-то очень люблю животных, так что бороться с волчицей мне было в каком-то смысле даже тяжелее, чем если б она и выглядела матерью моей.

– Да отцепись ты!

Но не отцеплялась. Словно бы еще сильнее стала. И чем больше я ее бил, тем больше силы чувствовал в ее когтистых лапах.

Вдруг я заметил Тоню. Она замахнулась горячей палкой и со всей силы треснула мать по спине.

– Не надо! – крикнула Арина. – Она только становится так сильнее!

Словно бы они поменялись местами – разумная трусишка Тоня и страстная, злобная Арина. Впрочем, почти тут же Арина вернула себе свой статус самой смелой девочки в классе.

– Лучше давай попробуем ее стащить!

Они вдвоем вцепились в мамкину шкуру, пытались ее тащить, но мать легко их стряхивала, как насекомых. Я уже не бил ее ножом, просто старался держать ее морду.

Тут ухо обожгло, голове стало жарко. Я услышал Хитрого, смелого и самого сильного.

– Витя! Это большая ошибка с твоей стороны! Теперь только одним ты образом ее исправишь – прими мою помощь! Прими, и она тут же лишится всей силы! Прими мою помощь, и мы с тобой заживем! А не примешь – так умрешь! Не то погибель!

– Отвали!

– Я не шучу! На этот-то раз! Избавь ее от проклятья, возьми его на себя! Я не хочу, чтобы ты умер! Ты же такой убийца! Я не люблю, когда умирают убийцы!

Я держал и держал ее морду, горячая слюна, горячая кровь, все это текло по моим рукам, ладони стали скользкие.

– Надо было с первого удара ее кончать! Теперь-то поздно!

Ну, эта история старательно учила меня тому, что не все решает физическая сила. Но ученик я плохой. Когда ее морда выскользнула из моих рук, я, без единой мысли в голове, абсолютно рефлекторно двинул ей, чтоб не дать добраться до моей шеи.

И это снова сделало мать только сильнее. Она схватила меня за воротник, истекающая кровью, жуткая зверюга, и потащила к болоту.

– Сука ты! Сука!

Ну серьезно, потащила эта тварь меня к болоту. Арина и Тоня пытались ухватить ее за когтистые лапы, но она оказалась такой сильной и быстрой, что тут уж я с ней не справлялся, не то что девчата.

Нельзя было бить ее. Ну вот нельзя и все – еще будет сильнее. Попытался тогда нащупать в кармане пакетик с рисом, раньше б до того додуматься, да только выпал он, видать. Хитрый, смелый и самый сильный несся за мной.

– Принимай мою помощь! – кричал он. – Принимай ее проклятье! Освободи ее от зла!

Мне не до этого: пытаюсь разжать ей зубы. Ну, думаю, если дело совсем труба будет – приму твою помощь, что уж, жить-то стоит на свете. Но как-то не хотелось бы – с черной колдунской душой, насмотрелся я уже этого всего.

Забавная мысль пришла: а ведь с тем же успехом это мог бы быть Антон или Юрка – на моем-то месте. Мы ж равноценны, взаимозаменяемы, все – ведьмины сыновья. Как бы они справились, лучше или хуже?

Ну, это всегда между братьями есть: лучше или хуже.

Вот, короче говоря, тащит меня эта тварь, чувствую, не земля, а лед, и лед все тоньше. И слышу треск льда, а потом кто-то меня хвать за плечо, вниз тянет, в холодную, липкую топь. В общем, я чего-то там как-то барахтаюсь, мать-волчица моя отходит на мягких лапах.

То мне казалось, что схватил меня кто, а то вдруг это я сам барахтаюсь и в мягкой, зыбкой грязи увязаю.

А волчица раскрывает пасть, и мать из нее говорит (будто бы даже видел я, как она из темноты волчьей пасти своим глазом мерцает).

– Я хочу смотреть, как твое тело умирает.

Нормальное материнское желание, а?

Ну, я кое-что понял об этом. Мать могла бы и глотку мне перегрызть по дороге. Но она хотела смотреть, как я задыхаюсь, потому что это более беззащитная смерть.

А болотник этот, он мне то чудился, и я с ним боролся, то – вдруг нет его.

Так народ и погибает: говорят же, нельзя резко и быстро двигаться в топи.

Ну а вообще слышал один прикол, что на болотах – болотный газ, оттого там людям всякие жуткости и видятся порой. Так да не так.

А Хитрый, смелый и самый сильный все говорит мне взять его силу, не то утону я.

И честно тебе скажу, я сдаваться не хотел, но сдаться я мог. Тем более что подняться совсем никак не получалось.

Тут-то и произошло: Арина вдруг крикнула.

– Я! Я возьму силу!

Она не спросила, может ли ее взять. Она сказала, что возьмет, да с такой уверенностью – ух.

Потом я услышал голос Хитрого, смелого и самого сильного.

– Конечно, красавица моя.

И вот, короче, вижу перед собой мать свою, волчицу. И кажется мне, что эта псина лыбится – во все свои зубы. Болотник опять меня потащил, и я подумал: так, если ты бьешь колдовку – она только сильнее, а если сопротивляешься болотнику, то увязаешь только глубже. Вся хитрость русской сказки учит добродетели терпения.

Потерпи немного, Витя.

Хорошо бы вышло – для морали. Но вообще-то это было ошибкой. Я имею в виду, тут он меня как хватанет, и болота-то здесь всегда были неглубокие, а меня так глубоко-глубоко унесло, просто как в море – только море грязи.

Холодное такое море грязи.

И деваться некуда, плыву вверх, а вдруг там низ? Слыхал, у людей, которые тонут, иногда в голове так все путается, что и непонятно, где верх, а где низ.

Холодно-холодно, и в груди болит, тут вдруг чувствую жар такой, что подумал – то уже мозги кипят, сейчас, короче, сознание буду терять. А там известно, какой финал.

Да только что-то меня из грязной, холодной воды вытянуло, и я уцепился уже за снежную землю.

Снег, думаю, и темное подмосковное небо в редких звездах, и дышать, дышать, дышать.

Смотрю, а надо мной Арина стоит и истерически хохочет. Потом говорит:

– Теперь мы квиты, шурави, ты спас меня, я спасла тебя.

А я лежу, дышу, и ничего мне не надо больше на свете.

Как же она смеялась. А рядом Тоня, тащит меня к огню – чтоб я, мокрый весь, обогрелся. Встал, говорю:

– Нормально, не тяни.

У огня мать моя сидела, голая совсем. Я увидел шрам от вскрытия. Длинный, некрасивый шрам – зачем аккуратно шить, раз в гроб класть. А начинался он там, где у нее при жизни родинка была, теперь, под распоротой и сшитой заново кожей, конечно, не видно ту родинку стало.

А мать всегда говорила: вскрывать удобно будет, ведь ровно посередине родинка. Мать сидела у огня, не скрываясь от него, не боясь, подставляла тело теплу. Я плюхнулся рядом, подвинулся поближе – сушиться.

Вот такая картина маслом: сидим мы с Тоней, любовнички, и мать моя голая, вскрытая и зашитая, у огня греется, и Аринка у края болота стоит – совершенно неподвижно – и смеется, сумасошлатая.

А мать больше сумасошлатой не выглядела. Сидит, молчит.

Я говорю:

– Я б тоже разделся, но это совсем уж какое-то порно получается.

А костер ее лицо вдруг почти что живым сделал.

– Ну что, что скажешь мне, мать?

Она облизнула губы синюшным языком, потом повернулась ко мне и сказала:

– Мне надоело делать зло. Ну может мне надоесть делать зло?

Тоня прижалась ко мне сильнее, а мать сказала:

– Я устала, я больше не хочу.

И в этот момент она, ну, выглядела ровно такой же несчастной, как та маленькая девочка, плачущая в сарае, та моя маленькая мать, которую я видел во сне.

– И что? – сказал я. – Теперь взять тебя и простить?

– Делай что хочешь. Твоя жизнь – тебе ее жить.

Сигареты все вымокли. Хотел закурить, а нечего. Мать протянула руки к огню, так близко, что ладони должно было жечь – не жгло.

Она сказала:

– Я устала ненавидеть. Я больше не хочу никого ненавидеть.

– Похвально. И что теперь? Арине силу передала? А как же ж ребенок?

– Я устала, – повторила она.

Тоня вдруг сказала:

– Катерина, вы же так этого хотели. Прожить жизнь заново.

Она сказала:

– Все забыть и прожить жизнь заново.

– Вы хотели сохранить свою колдовскую силу. Быть самой сильной – еще очень долго.

Мать только повторила:

– Все забыть и прожить жизнь заново.

С тоской повторила.

Я смотрел на это тело: мертвое тело, когда-то подарившее мне жизнь. Я жалел ее. Может даже не столько ее, сколько жалел, что все у нее вот именно так сложилось.

– Все забыть, – сказала мать.

И больше она не сказала ничего, просто сидела у огня, и я сидел, и моя Тоня. А потом я как-то вдруг взгляд отвел, и она просто исчезла. Никого там не было, и следов не осталось, словно она привиделась мне.

А Арина все так же стояла у края болота, все так же смеялась, и была, кстати, такая же рыжая, как моя мать, только куда красивее, чем мамка даже в самые лучшие годы.

Я крикнул:

– Арин!

Она развернулась ко мне каким-то механическим образом, как кукла на ниточках, и я понял, что заговорит не она. Хитрый, смелый и самый сильный сказал:

– Все только выиграли. Твоя мать освободилась от того, что чернило ее душу и держало здесь, Арину больше никто не обидит, а у меня есть теперь милая хозяюшка, красивая и молодая! Жаль, конечно, что ты так меня и не впустил – мы бы убивали людей с тобой! Жаль-жаль!

Арина облизнула губы слегка удлинившимся языком. Вернее, это Хитрый, смелый и самый сильный лизал своим языком Аринины губы, так мне показалось.

– Я все, что осталось от колдовской силы твоей матери, и теперь она передала ее. Стоило бы мне, конечно, тебя хотя бы убить – чтоб это тебя чему-нибудь научило, но я не буду. Это, считай, потому, что ты мне супу наливал, и потому, что на спине покатал.

– Очень великодушно с твоей стороны.

Хитрый, смелый и самый сильный воспринял это как оскорбление.

– И ничего не великодушно! Сам ты – великодушный! Это дело за дело, око за око, как в магазине! Никакого великодушия!

Надеюсь, подумал я, ты будешь не самым худшим чертом благодаря тому, что я наливал тебе суп.

– А Арина? – спросил я. – Она загубила свою душу?

– О да!

– И ты будешь мучить ее, если она не будет творить зло?

Лицо Арины приняло странное выражение, словно Хитрый, смелый и самый сильный искал способ выразить задумчивость, но соответствующее выражение лица помнил лишь приблизительно.

– Ну, – сказал он. – Может, когда она выведет еще чертей, чтоб не подавать плохой пример молодому поколению. Я хочу большую семью! До встречи, солдат!

Ну, честно сказать, я думал, что он скажет – прощай.

Потом Аринино тело обмякло, и только тогда я понял, как она была все это время нечеловечески напряжена. Она упала на колени, и ее стошнило.

Мы с Тоней подошли к ней, я помог ей подняться, утер ее рот снегом.

– Мерзость, мерзость, – простонала она, но вроде бы без настоящего омерзения, сладострастно, скорее.

Я сказал:

– Ты заключила с ним договор. Теперь ты ведьма, ну или колдовка, как мать себя называла.

– Я это поняла, – сказала Арина хрипло.

– А я еще в первую нашу встречу подумал, до чего ты на мать похожа.

Она отряхнула колени от снега.

– Не благодари, шурави. Я подумала: ты ведь неплохой человек, ты должен жить. Только скажи…

Она замолчала, словно прислушивалась к чему-то.

– М?

– Ты знаешь, куда идти, шурави?

– Это уж точно. А ты не собираешься просто на метле улететь?

– Нет, – сказала Арина. – Он такого не делает.

Пока мы шли, Тоня рассказывала Арине про ведьм, ну, все, что знает. Всякую, если честно, мрачную хрень – ну, ту самую, о которой я всю дорогу говорил: зло, говно и смерть.

Тоня, в общем, мрачный человек. Вследствие того, что ее жизнь оборвалась в юном возрасте, да и мать моя ее перекроила. Но тут вдруг она сказала:

– Арина, я точно не знаю, Катерина так никогда не делала, но я читала сказки, в которых колдуны не творят зло, чтобы занять чертей, а заставляют их делать монотонную, бессмысленную работу, например, носить воду в решете.

– Приму к сведению.

Мы довольно быстро вышли к дороге. Конечно, опоздали на последнюю электричку, однако, думал я, пока доберемся до Воскресенска, там уже и первая скоро.

Арина больше не боялась, что Антон ее найдет, шла спокойно. Я сказал:

– А Антон?

– Что Антон?

– Ну, ты, вероятно, захочешь его убить. Так я подумал.

Арина развернулась ко мне и засмеялась – на пустынной дороге особенно хорошо прозвучало.

– А давай как в кино, шурави. Ты мне говоришь: я хорошо к тебе отношусь, но за брата я убью кого угодно. А я тебе отвечаю: ну тогда здесь наши пути расходятся, нам придется стать врагами!

Темную дорогу осветил свет фар, мимо нас проехала машина, и я прижал Тоню к себе покрепче.

Я сказал:

– Ну давай помахаемся, давай. Нет, серьезно, скажи мне. Ты будешь его убивать?

Она задумалась, потом посмотрела куда-то вбок, словно советовалась с кем-то. Наконец, она сказала:

– Тут и без меня все решено. Даже не знаю, что я могу сделать лучше.

– Чего? Что ты имеешь в виду?

– Я послала Хитрого, смелого и самого сильного на него посмотреть, заглянуть внутрь, в его мысли.

– И что там?

– Не скажу. Мучайся.

– Мне нужно с ним поговорить!

– Ты поговоришь.

Дальше она помрачнела, на вопросы больше не отвечала. И, в какой-то момент, я развернул ее к себе и спросил:

– Так ты будешь что-то делать или нет? Ответь мне!

И тут меня обожгло прямо как от огня.

– Не трогай, шурави. Не буду – пока. Я хочу, чтоб он сам.

– Ты пообещала.

– Я не обещала. Но сказала, как думаю сейчас. Мы квиты с тобой, не забыл?

Добрели до Воскресенска, мокрые, холодные, уставшие. Но все это не имело никакого значения, потому что эта ночь, наконец, принесла какое-то облегчение. Сложно сказать, в чем оно состояло.

Я словно бы по-настоящему простил мать, мать успокоила свое злое сердце, а Арина в каком-то смысле была спасена, хоть и в каком-то смысле погибла.

В электричке мы уже не разговаривали. Тоня спала у меня на плече, а Арина смотрела в окно, словно пыталась запомнить эту дорогу, каждую детальку, каждый огонек, каждый столб, что мы проезжали.

Разошлись на Комсомольской. Я дал Арине денег, она взяла.

– Едешь домой?

– Нет, – сказала Арина. – К очень давней подруге. К такой, чтоб он о ней не вспомнил. А дальше – дело пары дней, максимум – неделя, и я смогу вернуться домой.

Я поскрежетал зубами.

– Ты должна мне сказать. Он убьет себя, да?

Она засмеялась, и смеялась она долго.

– Он что, дурак что ли?

Ну а дальше дороги нас развели – нам до «Таганской», а ей куда-то на серую, через «Новослободскую» – адрес она не сказала.

Даже и не попрощалась, нырнула в толпу, и словно бы исчезла.

Я сказал:

– Какая ж сука, но смелая. Надо искать Антона.

– Ты должен поспать, Виктор. Ты устал. А потом ты будешь искать Антона.

Мы поехали домой. Из дома я позвонил Юрке, разбудил его, рассказал всю эту белиберду. Юрка, походу, сначала подумал, что это мне приснилось.

Я сказал:

– Будь другом, поищи пока Антоху. Я очень устал, хочу спать.

– Буду искать. Ты не забыл про семнадцатое число?

Но я забыл про семнадцатое число. Я сказал:

– Только шестнадцатое число началось, дай поспать мне.

И только я трубку повесил, как спать расхотелось. Вдруг на меня накатило дикое желание приготовить макароны по-флотски по дедушкиному рецепту. Я сказал Тоне:

– Иди отдыхай, я приготовлю вкусное, а?

Не столько есть хотелось, сколько приготовить. Сходил помыться, привел себя в порядок, вернулся и принялся за готовку. Тоня зевала, но продолжала сидеть на кухне, пока я искал тушенку, варил макароны, возил сливочным маслом по сковороде.

Получилось не легендарно, но хорошо. Сидим, в общем, с Тоней, жуем. И тут она мне говорит:

– Она рассказывала мне, как стала ведьмой.

– И как?

– Она пряталась от отца на кладбище. Ее нашла какая-то бабушка, незнакомая, когда Катерина собирала с могил конфеты и хлеб и ела. Бабушка спросила ее, хочет ли она убить своего отца. Катерина ответила, что хочет. Тогда бабушка очень сильно ударила ее кулаком в живот, так что ее вырвало, и ушла. А Катерина вернулась домой, и ночью к ней явился черт. Та бабушка передала ей силу. Вернее, возможность забрать эту силу.

– И что, она убила деда моего?

– Он от инсульта умер через три дня.

– Ну понятно.

– Только Катерина сказала, что потом передумала. И часто говорила, что тогда стоило другое сказать. Когда бабушка спросила ее, хочет ли она убить своего отца.

– И что сказать?

– Хочу быть счастливой.

– Ну, это все счастья не дает, как я понял.

Тоня поковыряла вилкой последнюю макаронину, затем отправила ее в рот.

– Она тоже это поняла.

Тут еще один вопрос вставал, тоже важный. Я сказал:

– Что-то я так и не понял, она сказала что-то по типу, что надо все забыть и жить заново. А потом просто сказала, мол, все забыть. Она собирается вселяться в нашего ребенка?

Тоня помолчала, потом сказала:

– Я не знаю.

И еще помолчала. А затем вздохнула:

– В сущности, это и неважно. Если у нее больше нет силы, она может не суметь вселиться в это тело. А если и сумеет, то у нее не будет ни колдовства, ни памяти. По сути, это будет совершенно новый человек, который проживет совершенно другую жизнь.

Тоня забрала тарелки, поставила их в раковину и включила кран.

Я не сразу услышал, что она хотела сказать, за плеском воды.

– А? Чего-чего?

– Говорю: в любом случае я надеюсь, что Катерина обретет покой.

Потом мы пошли спать. Было уже яркое, солнечное зимнее утро, и я задернул шторы. Больше не надо было выносить еду Хитрому, смелому и самому сильному. Я даже немного заскучал.

– Тоня, нам нужен зверь дома.

– Какой?

– Кошка, собака, птичка, крыса, что угодно, кроме рыб – они скучные. Давай на улице бомжа подберем – он будет нам всю жизнь благодарен.

Она тихонько засмеялась.

– Кстати, я тебя не спрашивала, а стоило бы. Где ты работал между войнами?

– То там, то сям. Дольше всего охранником в магазине «Автозапчасти». Это, знаешь, ближе к Новогиреево. Большой такой центр, красно-коричневое длинное здание с синей надписью, его видно, если ехать от нас до платформы «Новогиреево».

– Понятно, – сказала Тоня. – Слишком подробно.

– Но я найду чего-нибудь, какую-нибудь работу, раз мы с тобой будем жить.

Потом мне захотелось спросить, и я спросил:

– А ты правда беременна?

– Я не знаю, твоя мать не была очень конкретной, это домыслы. Прошло всего два дня, даже врач не скажет.

А я стал ее целовать, и все повторял:

– Ты беременна! Ты беременна!

Не то чтоб я так детей хотел, дети вообще были такая, скорее, абстракция в тот момент, что там с ними делать, как воспитывать, я еще не думал. Мне просто нравилось, дескать, я мужик, сделал ей ребенка, и все такое. Ну, и было приятно, что мы так сильно с ней близки.

Где-то там, в темноте ее тела, может да, а может и нет.

Хорошо бы – да.

Потом нас, конечно, сморило – закончилась встряска, вызванная долгим, холодным путешествием, дракой, мистикой и всем таким.

И вот мы уже засыпали, и я помню, что говорил что-то о Пущино, о том что мы обязательно скоро поедем в Пущино. Все будет хорошо, все будет отлично, все кончилось.

Я уже засыпал, как-то спокойно, безмятежно, и тут в моей голове всплыло практически звуком, металлически прозвеневшим голосом: Антон.