Я не помнил, когда отправляется первая электричка на Воскресенск, но подозревал, что мы будем вовремя – что-то около пяти утра.

Антон, как я полагал, уехал к ней после нашего разговора, затем в Москву обратно, и снова поедет к ней вечером, после работы, – ну, может, я просто не мог представить себе, что он пропустит работу более одного раза в своей никогда не повторимой жизни.

Вообще – тупая идея, ну будет он держать ее на даче, запрет, да хоть цепями прикует, что изменится от этого?

Как он сказал, такого больше не повторится, так я не смогу ее удержать – всякое такое. Теперь-то становилось понятно, что он имел в виду.

Ну, думаю, если он на денек ее на дачу вывез – это ведь толком еще не похищение. Так я Тоне и сказал.

А Тоня мне говорит:

– Виктор, так мыслить абсолютно точно нельзя. Арина не самый простой человек, но и брат твой – маньяк.

– Ну это ты резко сказала, как-то слишком сильно сказано.

– Он похитил ее.

– Да может быть она сама с ним поехала, а он ее просто там оставил.

– Нет, называй вещи своими именами. Твоему брату она удобнее пленницей. Разводиться он с ней не хочет и жить тоже не может.

– Ну ты так говоришь прямо, как будто он в погреб ее посадил. Это же наша дача.

– Виктор, ты должен трезво мыслить, если ты хочешь Арине помочь.

Ну, опять же, я понимал, что это плохо, но и Антона мне выгородить хотелось. С самого начала было ясно, что от их высоких отношений хорошего не жди. Дал бы он ей сразу пинка – как про меня, а то и про кого раньше меня узнал – оно бы все благополучно закончилось.

– Ну, Антон очень страстная натура, как оказалось.

– Виктор!

Хитрый, смелый и самый сильный засмеялся.

– Да-да! – сказал он. – Я соглашусь с тобой во всем.

Я вызвал такси до Казанского вокзала, мы вышли, и Хитрый, смелый и самый сильный увязался за нами.

– Чего тебе? – сказал я. – Что ты хочешь от меня?

– Да ты ж ладанку забыл.

– Виктор, давай вернемся.

– Да нет, – сказал я. – Лучше б побыстрее все сделать, пускай ходит.

– Ходить? Не буду я ходить!

Он запрыгнул мне на плечи, еще более тяжелый, чем прежде.

Я сказал:

– Давай ты либо как-то полегче будешь, либо слезешь.

Хитрый, смелый и самый сильный фыркнул, потом, в самом деле, ноша сделалась полегче.

– Вези меня, солдат! Я тебе еще пригожусь!

– Зачем бы?

– Всякие в жизни ситуации приключаются. Не жалей, что взял меня.

Но я, конечно, немного жалел. Впрочем, медлить не хотелось, ладанка так и осталась лежать в коридоре. Подъехала наша тачка, мы залезли в нее, Хитрый, смелый и самый сильный довольно заурчал от запаха бензина. Доехали с ветерком – по темной Москве на исходе ночи.

Очень я люблю ездить по Москве ночью – море огней, и все мелькает так быстро, и видно, какой это великий, сильный, все пожирающий город – огромное, но прекрасное чудовище, открывающее свои оранжевые, бесчисленные глаза ночами.

На Комсомолке народу, как всегда, была тьма, от бичей до артистов (в принципе, не так и далеко), а еще милые семейства с детьми, и торгаши с баулами, и откинувшиеся зэки – да кто угодно. Мы расплатились с таксистом и пошли к пригородным кассам. Пока стояли в очереди, кончелыга какой-то стрельнул у меня сигаретку. Хитрый, смелый и самый сильный пришел в восторг.

– Ух какой пьяница! На нем всю жизнь воду возить можно!

– Так пересаживайся, – говорю.

– Нет! Хороший, конечно, пьяница, но не настолько хороший, чтоб я забыл о мечте своей, чтоб мы с тобой убили вместе всех в мире людей!

– Да не буду я убивать всех в мире людей. Даже если бы и хотел – не смог бы.

Хитрый, смелый и самый сильный завозился у меня на плечах. Кончелыга глянул на меня с опаской. Ну вот, дожили. Бичи уже думают, что я со странностями.

Взяли билеты, потом я в ларьке купил жвачку мятную.

– Ты чего это? – спросил Хитрый, смелый и самый сильный.

– Ну, ладанку же я не взял. Но, если ты меня достанешь, буду жвачку жевать. Не любишь мяту?

– Пожуешь – узнаешь!

Темное еще время, но утро близко, и чувствуется, как спадает тяжесть ночи. Мне нравятся вокзалы. Больше утром, чем ночью. Утром, на синем воздухе, вообще такая легкость в них есть, словно и нет ничего на свете, кроме бесконечной дороги.

В электричке не сморило меня, а вот Тоню – слегка, и она дремала, а я в окно смотрел: рельсы-рельсы, шпалы-шпалы.

Где-то на полпути, примерно в Бронницах, я подумал: а вдруг Арина не в Волошинском доме, а у Антохи в гараже?

И это все тогда зря, и мы, получается, время теряем. Но вышло б иронично – по носу мне за такую самоуверенность.

Ну ладно, думаю, хоть на дом Волошинский гляну, если что – тысячу лет там не был.

Тоня проснулась, потыкала меня в плечо.

– А? Что?

– Виктор, дети – это так серьезно, вдруг мы с тобой не готовы.

Я махнул рукой.

– Ничего серьезного, это жизнь, почему нет?

– Это ответственность.

– Люди любятся, у них получаются дети, жизнь продолжается – всегда так было. А ты прям событие какое-то себе напридумывала.

Она надулась, и дальше мы молча ехали, только я гладил ее светлые, тонкие волосы, мягкие и гладкие.

По утрам в электричках обыкновенно зябко, но меня грел черт. Даже думал предложить его Тоне, но Тоня бы испугалась. Хитрый, смелый и самый сильный, кажется, тоже задремал, во всяком случае, в какой-то момент я услышал его тихое похрапывание, как у поросенка.

Если верить картинкам, он должен был быть похож на свинью, собаку и козла одновременно. Впрочем, чтобы это проверить, требовалось загубить свою душу – очень уж непомерная цена, хоть и любопытно.

Вышли еще затемно, я покурил на перроне, а Тоня стояла рядом со мной и засыпала на ходу.

Я сказал:

– С этим городом у нас в семье много связано. Ну, во-первых, мать отсюда произошла. Я ее родственников не знаю, она с ними вообще не контачила. Ну, то есть, она не сахар – а те еще пуще были. Не ездила туда никогда, нас не возила. То ли были бабка с дедом, то ли нет. Во-вторых, тут под Воскресенском у Волошиных дача. Дедка с бабкой у Антона врачи оба. Он вот с Бийска как раз, герой войны, она – москвичка коренная, медицинской была сестрой во время войны, они где-то под Курском познакомились. Такие они люди славные, славнее людей не знаю. Меня они не растили, но всегда мне во всем помогали, а Антона с Юркой вырастили, по сути. Короче, вот тут дача у них – в четырех километрах от Воскресенска. Катунино это. Сейчас там уже никого толком не осталось, а раньше жил народ. Хорошее место, речка красивая. А мать, слушай, она ж не в самом Воскресенске, по-моему, жила. Не родилась там точно. Как же ж, дай бог памяти – Марчуги, вот! Тоже недалеко, километров шесть, наверное. Только я там не был никогда.

Тоня сказала:

– Мне нравится, когда ты решаешь что-нибудь мне рассказать, потому что тогда кажется, что это и моя история тоже.

– Ну да. Ты ж имеешь к ней непосредственное отношение.

Пошлепали на автовокзал. Давно тут не был – пока не был, воздушный мост возвели. А пока по воздушному мосту прошли, так уже и светлеть начало. Автовокзал утопал в утренней синеве.

– Нам до Ратмирово, – сказал я. – Оттуда пешком минут двадцать. Вообще, конечно, удобное место, ну, чтоб Аринку-то держать. Тихо давно, вымерли все почти, а дачников тут зимой нет.

Тоня спросила:

– А что ты будешь делать, если там Антон?

Я пожал плечами.

– Ну решим как-нибудь.

– А если он попытается тебя убить?

– Обезврежу.

– А если убьет?

– Ну что тогда? Сама догадайся. Я все же не думаю, что он здесь. Будет долго на работе отсутствовать – вызовет подозрения. Раз он ее тут держит, значит, ему есть что терять. Вот убил бы – другое дело. Тогда терять нечего.

– Вот ему и станет нечего терять, если она сбежит.

Я сказал:

– Давай решать проблемы по мере их поступления, ладно? И зачем я тебя с собой взял. Надо было тебя дома оставить.

Хитрый, смелый и самый сильный сказал:

– Вот случится с ней что – себя винить будешь.

В автобусе народу совсем не было, только мы да грустный какой-то мужичок в самодельной заячьей шапке.

– Летом тут особенно хорошо, – сказал я. – Прям замечательно. Съездим как-нибудь, на речке купаться и всякое такое. Хорошо будет, вот увидишь.

– Ты так говоришь, как будто твой брат не запер тут женщину.

– Ну, – сказал я. – Детские воспоминания и взрослые у меня отдельно в голове хранятся.

А какая тоска есть в том, чтобы приехать на дачу зимой. Мертвенность зимней природы и пустота, ненаселенность того родного мира, что так радостно выглядит летом.

– Леса тут, опять же, хорошие, грибные, зверные, но подальше от нас. Под Катунино местность приболоченная. Это зимой прям неудобно – болото хорошо не замерзает никогда, торф греет, ну и утопали тут люди, сколько я себя помню. Зимой особенно, потому что не укладывается у нашего человека в голове, что болото не замерзнет. Короче, топко-вязко бывает тут.

– Как ты рекламируешь свою дачу.

– Ну, я люблю это место. Любил. Жалко, что не был давно. Ну и повод – сомнительный.

Из Ратмирово мы шли по раздолбаной, долгой, заснеженной дороге. Проехать тут и летом бывало проблемой, а вот пройти пускай нелегко, но по-своему даже приятно. Пилишь себе по снегу, как большая ездовая собака.

– Я устал! – сказал Хитрый, смелый и самый сильный.

– Чего? Ты на мне едешь!

– Пейзаж однообразен!

– Я тут в первый раз был, – сказал я Тоне, подхватив ее, чтоб перенести через канаву, – когда еще Волошин живой по земле ходил. Старший, который. Он хороший был человек, но меня не любил совсем. И вот, знаешь, что помню? Как-то вечером он сидел на крыльце, мы выходили с Антоном и Юркой к друзьям, в казаки-разбойники играть. Ну и вот он подозвал меня к себе, а Антону с Юркой махнул, мол, идите. Я почему-то думал, что мне за что-то достанется от него. Он-то обычно на меня и не смотрел. А тут говорит: Витя, ты не виноват в том, что мне не нравишься. Ну, я стою, молчу, продолжения жду. А он такой: это всё. А что всё? А зачем мне это знать было? Ну, короче, я тогда ничего не понял. А потом вот понял. Он имел в виду: не моя беда, не моя вина, и я, маленький, не должен был про себя плохо думать оттого, что бесит его вид мой. Это, по-моему, хорошо. Это честно. Видишь, ностальгическое у меня настроение.

– Я не удивлена. Это ведь место твоего детства. Ты многое вспоминаешь, это интересно.

– Как думаешь, что мы там увидим?

– Надеюсь, что не мертвую Арину.

– Знаешь, я думал, что когда-нибудь фляга свистнет у Юрки, а не у Антона. Я имею в виду с масштабом.

– Еще не вечер.

– Спасибо на добром слове.

– Как я понимаю, у всех у вас должна свистнуть фляга, пользуясь твоей терминологией.

– И ничего не поделаешь?

– Почему же? Ты справляешься. Ты почти нормальный, хотя у тебя пчелы в голове.

– Назови так свою поэму обо мне, ладно?

– Но я не пишу стихов.

– Ты же филолог, напиши поэму обо мне. Это будет лестно.

А деревня, да, была уж не деревня детства моего. Разделенная на две части – дачно-холмовая и низинно-местная, она и с той, и с другой стороны выглядела печально. Никого не было на улице, бабки по домам, небось, сидели в такую-то погоду. И только заснеженная дорога и покосившиеся, давно не крашенные домишки. Всегда она была маленькая деревня, но теперь совсем мертвой мне показалась. Откуда-то издалека залаяли собаки – доказывая, что здесь есть кое-какая жизнь. Покамест.

А помнилось, как народ был, и ребятня: друзья, подружки. Может, летом оно тут получше. А может и нет. Пошли на холм, где еще тише – без дачников-то.

– Я б тебе кое-что показал, если б время было. Колодец дальше красивый, и баба Настя, у которой мы козье молоко брали, она померла, небось, уже.

На холме стояло несколько более или менее приличных домов. Наш – не среди них. Я имею в виду: мы все хотели перестраивать дом. Ко мне это мало относилось, но Юрка с Антоном хотели. Хороший сделать, на века. И вот мне от этого особенно как-то неприятно стало, потому что, как оно теперь сложится, было неясно. Может, никогда никто этот дом и не перестроит – так и останется стоять, гнить, как те, низинные.

Волошинский дом стоял на краю деревни. Дальше, за полем, шел лес. В детстве я его отлично знал – небольшой, но густой и дремучий, лес-лес-лес, лес это чудо из чудес.

Дом выглядел странно, не пустым, но одиноким.

– А ключ? – спросила Тоня.

– Ключа нет, – сказал я. – Но в сарае дверь хлипкая, возиться с ней долго не надо, а через сарай можно домой пройти.

Чуть погодя, добавил:

– Знаешь еще что помню? Как дед готовил тут макароны по-флотски. Такая дикая вкуснятина у него всегда получалась. На масле на сливочном, потому что на растительном было не то. Он по воскресеньям готовил почему-то только. Ну, вот был у него избранный день для этих макарошек.

Определенно – Антон тут был. Снег убран, расчищена дорога к калитке, и от нее – к дому.

Ну ясно стало, что мы – по адресу. Ясно, но грустно, конечно. Калитка не закрывалась еще в детстве моем – и сейчас только дернул ее, и пошла. Антон, походу, петли смазал – гладко ходила, без скрипа.

Я сразу пошел к сараю, Тоня посеменила за мной.

– Может, проверить надо, здесь ли он?

– Да нет машины. Не здесь он. Давай по-быстрому вытащим ее, а дальше уже будем думать. Поглядим, что выйдет.

Странно было смотреть на заснеженный огород – никогда его зимой не видел. А я ж помнил, где чего растет. Я сказал:

– Вон там я морковь сажал.

– Заканчивай! Невероятно интересные факты о тебе! Лучше бы ты рассказал, как ты людей убивал! – Хитрый, смелый и самый сильный заворочался у меня на плечах. Ну, по крайней мере, от холода спасал. Такая термогоржетка, сделанная из зла.

Выбил дверь в сарай, пахнуло сыростью. Поблескивали инструменты, вяло, нечищено, еще валялся всякий старый хлам с доисторических времен, на свету видны стали тонкие кружевца паутинок.

Я нашел топор.

– Сейчас фокус покажу – мы так в детстве развлекались.

Я сунул лезвие между дверью и косяком, прямо над замком, отвел топорище и нажал, как на рычаг – слабая, хлипкая защелка тут же выскочила.

– А? Хорошо вышло!

Мы зашли внутрь. От сарая проход был в маленькую комнатку, кладовку, но даже в ней чувствовалось чутка тепло – оттого, что в доме была жизнь.

– Так приятно тебе показывать, – сказал я. – Люблю это место.

– Немного не та ситуация, – сказала Тоня.

– А кто знает, когда еще случай представится. В жизни все непредсказуемо.

Потом я услышал женский вопль, дичайший, конечно, но скованный тяжелой дверью в жилую комнату, как мы ее называли. Не то чтобы терраска, где жили дед с бабушкой, нежилая была. Просто вот так повелось. Жилая, короче, там, где печка.

Пока проходили туда через кухню, я успел увидеть продукты, и холодильник важно гудел, подключенный. Ну, думаю я, подготовился ты.

Жилая комната у нас – это такое большое, натопленное помещение, большое-то да, но узкое все равно из-за того, что полпрохода занимала печь. Дальше шли два друг к другу приставленных разложенных дивана – внушительное пространство, не то что место для сна, место для всего – в самом раннем детстве даже место для долгих прогулок. Помнил я, как мы все впятером: бабушка с дедушкой и я с братьями, устраивались на этих диванах, сидя по-турецки, и играли в морской бой, разделившись на две команды. Почему-то выигрывала всегда та команда, в которую вступала бабушка – у нее отличная была интуиция.

Лето, счастье, безоблачные дни, теплые вечера.

Антон переклеил обои. Раньше были с розами, серые. Стали синие – его любимого цвета.

Антон поставил телик на стул у дивана. Старый телик, взамен которого Юрка ему новенький подарил.

На полке у умывальника были аккуратно разложены всякие женские штучки-дрючки Аринины: крема, косметика. Рядом с зеркалом стояли цветы. Эти, кажется, орхидеи – ну красивые такие, яркие, их в маленьких горшках еще продают. Они даже пахли, так по-ночному сладко.

Вообще-то Антон подготовился заранее. В стену с той стороны, где в детстве спал сам Антон, поставил скобу для цепи, утеплил окно.

И размер цепи тоже подобрал – вот ровно так, чтобы Арина до окна никак не добралась.

Арина сидела на цепи, на шее чернел ошейник для крупной собаки, и руки стягивала синяя изолента. Я как-то сразу вспомнил, как Антон смотрел на связанного изолентой Юрку. И теперь я подумал: он размышлял, надежно ли это.

Она сидела в окружении подушек, в зоне досягаемости стояло ведро отхожее да табуретка, а на ней – бутылка воды с трубочкой и небольшая банка из-под варенья с чаем. На печке увидел еще пустую тарелку с пятнышками из-под кетчупа, кормил Аринку, значит.

Чуть подальше, на полке со старыми книжками, под которой я раньше спал, лежала початая пачка с инсулиновыми шприцами и упаковка кетамина – десять ампул. Что это такое, я знал – наркоз для экстренной хирургии, если нет возможности положить под вентиляцию, и надо, чтоб сам дышал.

– Витя! Витя! – крикнула Арина.

– Ну теперь я, значит, сразу Витя.

– Витя, помоги мне!

Я, естественно, первым делом расстегнул на ней собачий ошейник и изоленту с ее рук срезал, Арина сразу вцепилась в меня. В таком, ну, положении ожидаешь застать женщину раздетой, но Арина была аккуратно одета в довольно уютного вида пижаму. Все прилично. Приличнее, чем выбрала бы она.

– Господи, Витя, пожалуйста, вытащи меня отсюда!

– Да нет проблем.

Она все смотрела на меня дикими глазами.

Я сказал:

– Да не дрейфь ты, все, вытащили тебя. Стремно, конечно, но по факту знавал я людей, которые в зинданах годами сидели. Это еще ничего условия.

Губы у нее задрожали, и она разрыдалась.

– Я думала он меня убье-е-е-ет, – рыдала она. – Я думала, он убьет меня, и будет виноватым, и не посадит…

Дальше совсем уж все невнятно звучало. Я подумал: о, вы друг друга стоите.

– Одежда твоя где?

– Я не зна-а-а-а-аю!

– Ладно. Сейчас что-то поищу, может, бабушкины вещи остались. Скоро вернусь.

Она вцепилась мне в руку так сильно, что стало больно, а это нелегко – сделать мне больно.

– Ладно, пошли вместе.

Тоня открыла нам дверь. Я услышал голос Хитрого, смелого и самого сильного.

– Хорошенькая!

Арина посмотрела прямо на мое левое плечо.

– Ты слышал?

– Ты его слышишь?

Хитрый, смелый и самый сильный взвился у меня на плече.

– Если слышит, значит, она готова, значит, ее сердце озлоблено!

– Что это?

– Это мой личный черт, может, слыхала о нем?

Кетамин, цепь, орхидеи и чай в банке. Вроде и триллер, а вроде и ебаный стыд.

В шкафу нашли бабушкину шерстяную юбку, телогрейку, валенки.

– Будешь красавица, – сказал я.

– Серьезно? Думаешь, меня сейчас занимает красота?

Она принялась натягивать все на пижаму, кое-как, только бы побыстрее.

– Где твоя машина, шурави? – сказала Арина и горько усмехнулась. – Я тебя уже спрашивала об этом в более благоприятных обстоятельствах.

– Пешкариком пройдешься, королевишна.

Тоня сказала:

– Побыстрее, пожалуйста. Он же может вернуться.

– Да вряд ли он так быстро вернется, – сказал я. – Он ж уже вчера отгул брал, теперь еще три тысячи лет без отгула.

– Вообще-то, Виктор, твой брат сошел с ума и посадил женщину на цепь. Извини, Арина.

Арина влезла в валенки, и мы пошли обратно через сарай – на волю, на воздух. Аринины зрачки сузились от света, она зажмурилась.

В этот-то момент я и услышал машину – еще далеко, у въезда на холм. Я сказал:

– Тихо. Это он.

Ну правда, кому еще сюда надо лютой зимой, да на наш дачный холм. А даже если и не он – лучше перестраховаться. Не хотелось мне, чтобы Антон в меня выстрелил по неадеквату, а в него стрелять тем более не хотелось. Плюс к тому перед любыми разборками следовало бы удалить дам.

Я потащил Арину и Тоню через огород к полю, за которым начинался лес.

Я сказал:

– Сейчас через лес пойдем обратно, я эти места отлично знаю, – сказал я. Ну, так и сделали. Арина вообще вперед меня бежала. Я еще оглянулся, и тут в огороде привиделась мне здоровенная, черная свинья. Такой там, конечно, взяться неоткуда. Стояла и смотрела на меня, тварь такая. Я ей кулаком погрозил, мол, не мешай, предположительно, мама.

В лесу я без труда сориентировался, во всяком случае, мне так показалось. Хотелось поглубже укрыться, чтоб мы совсем никак беглым проездом не просматривались, и я вроде бы все знал.

И вот идем, пробираемся через снег. Я Аринке и говорю:

– Слушай, Ариш, такое дело. Ты мне скажи, а ты в ментовку пойдешь? Просто, может, не надо. Он сам мент и все такое.

– Да ты издеваешься сейчас? Ты сейчас будешь брата своего выгораживать?

Хитрый, смелый и самый сильный тихо засмеялся, Арина снова посмотрела в его сторону.

Я сказал:

– Ну, ситуация хреновая, еще какая. Но я с ним сам разберусь.

– Ну конечно, ты издеваешься. Витя, есть два варианта: я пойду в милицию или я воткну нож ему в голову.

– В голову тебе будет сложно, – сказал я. – Лучше в шею и сбоку.

– Серьезно?

– Нет, не серьезно, Ариш. По-человечески тебя прошу, свела ты его с ума, он хреново поступил, но я же тебя вытащил.

– Ах ты меня вытащил.

Она толкнула меня, прям с разбегу.

– Арина, пожалуйста! – запищала Тоня. – Сейчас нам не до этого!

– Нет-нет, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Пущай она злится. А ты, Витя, что по снегу пилишь, и девок тащишь? Ты ко мне обратись, и мы мигом домчимся.

– Закройся. Ариш, не истери, ради бога. Я понимаю, ситуацию хреновая.

– Хреновая ситуация, значит?

– Только орать не начинай.

Она зашипела на меня, смешная и жуткая в мешковатых бабушкиных шмотках, похожая на ведьму из детского спектакля.

– Твой ублюдок-брат похищает меня, связывает, накачивает наркотой, сажает на цепь, а я истерю?

– Ладно, к тебе никаких вопросов. Я просто прошу. Могу я у тебя кое-что попросить?

– Можешь. Но я откажу. Что сделаешь? Вернешь меня обратно братику?

– Нет, – сказал я. – Но ты ж понимаешь – он мой брат.

– А я просто его шалава-жена, и меня можно держать здесь как секс-рабыню?

– Прекрати все перекручивать! Я такого не говорил!

– Но ты так думал!

– Да не думал я так! Я тебя спас!

– О, ты мой герой, шурави, помоги мне, шурави, спаси меня, я так слаба!

– Да!

– Вообще-то, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Справедливости ради спас тебя именно я, милая девица. Я сказал ему, что ты жива. Он думал, то бишь пребывал в святой уверенности, так сказать, что твой муженек придушил тебя и сбросил в Оку.

– Отстань от нее.

– Да кто это?

– Я – черт. Я даю силу, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Почти совершенно свободный, вольный черт.

Я сказал:

– Не слушай его. Дебильный черт.

– Сам ты дебил. Куда ты идешь?

В этот момент я остановился. До сего момента мне было совершенно ясно, куда я иду. И вдруг эта ясность пропала. Пару секунд я понятия не имел, где мы находимся.

А потом, оглядевшись, понял, что мы вышли к болотам – тут и там проглядывали коричнево-рыжие островки травы, обмельчавшие деревца, и я увидел корку ненадежного льда.

Каким хреном мы сюда пришли, я понятия не имел.

– Так, – сказал я. – Разворачиваемся. Это болото.

– А хорошие новости есть? – спросила Арина. Тоня принялась кусать ногти.

– Да, – сказал я. – Вообще-то я знаю, где мы есть и куда дальше идти.

– Ты ведь и минуту назад знал.

Шпилька по адресу. Минуту назад я и правда, кажется, знал.

Арина осторожно потыкала в снег валенком.

– Значит, это болото, да?

– Ну да, простое болото. Вообще странно, да? Видишь, видно травки эти жухлые, а?

– Ну да. Это же болото.

– Болота плохо замерзают, но не настолько же плохо. А тут как будто подтаяло все. Ладно, дамы, надо разворачиваться. Не знаю, как оно вышло – моя вина, постараюсь исправиться. Не волнуемся, резких движений не делаем и спокойно реагируем на окружающий ландшафт. В общем-то, от дома мы далековато, конечно. Но все поправимо, особенно если дело именно что в моей невнимательности и состоит.

А ведь не факт. Ой, не факт.

Арина цокнула языком, топнула ногой, чего делать совершенно не стоило, и сказала:

– Болото, Витя, это твоя чертова семья! Это все грязь, и топь, и мерзость! Чертово болото!

Чертово болото, подумал я, ну да – адекватное содержимому название.

Такова моя семья, по большому счету, и есть. Даже не обидно.