Ну дальше, понятное дело, уже все пошло не так гладко. Я злой был, Антон – тоже, хоть по нему этого никогда и не скажешь, а Юрка пытался как-то атмосферу накаленную остудить, да только все не выходило.

Посидели мы еще часик, я выпил, опять же, и совсем стал пьяный, мрачноватый.

Юрка, наконец, сказал:

– Антоха, ну все, пора и честь знать. Тебе завтра на работу.

Антон поднял на нас неожиданно взгляд, необычайно темный, так мне с пьяных глаз показалось. Он сказал:

– Да. Если хотите – оставайтесь.

– Да нет, мы лучше поедем.

Я сказал:

– Ну, с прошедшим тебя.

Хлопнул его по плечу, и вдруг ощутил, какой он пиздец напряженный.

Тоня с Анжелой нервно себя вели, а вот Арина будто бы и спокойная стала абсолютно.

– По-моему, тебе плохо, – сказал я. Антон и на самом деле был бледный, и губы с чуть заметной синевой – как будто давление сильно упало.

– Да перебрал он, – сказала Арина. – Я о нем позабочусь. Идите-идите, а то еще подерешься с ним, воин-интернационалист. И бандюка своего забери пьяного. Антону это все тяжело – его посадить бы, да только брат ведь.

– Откуда такое сочувствие?

Арина пожала плечами и улыбнулась.

– Оттого, что из вас троих он – самый честный человек, от чего и страдает. Все безнадежно.

– Что безнадежно?

Но она не сказала, почти вытолкала нас за дверь. Перво-наперво собрались брать такси вместе (так как водить некому – все ужратые), Юрка даже звонилку свою вытащил, но как ни дрочил он антенку, выдвигая туда-сюда, связь не ловилась.

– Может, ты ее намочил? – спросила Анжела.

Тогда Юрка психанул, сказал:

– Поехали, я довезу!

Я сказал:

– Ты ебанулся?

Он сказал:

– Да все нормально будет.

Вот это меня всегда удивляло: как можно быть параноиком в одном, и при этом совсем не бояться другого. Значит, колоться, кататься пьяным – это можно. Себе себя не жалко. А вот от других – бережет.

Я сказал:

– Нет, нихрена, ты на ногах не стоишь.

Он сказал:

– Ты поедешь со мной к Сереге.

– Серега умер уже, ему голову оторвало. Хотя, если сейчас с тобой сяду, может, и к Сереге поеду.

Юрка махнул рукой.

– Да нет, к Сереге Шомполу. У него день рожденья. Там я тебе покажу, кого надо убить.

Тут уж я разозлился.

– Все, урод, ты заебал меня.

Я вытащил у него из кармана ключи от машины, толкнул его в снег.

Анжела запищала:

– Только не деритесь!

– Не буду я с ним драться. Пускай такси вызывает по своей звонилке.

– А ты куда?

– Домой пошел.

– Так метро закрылось!

Я сказал:

– Да похеру вообще. Так дойду.

– До «Выхино»?

– Да хоть до Иерусалима!

Тоня старательно грызла ногти. Я взял ее за руку, потащил за собой. Тоня послушно пошлепала за мной.

Тут в спину мне прилетел снежок. Это Юрка швырнул. Я обернулся, а он сказал:

– Ну извини.

И швырнул второй.

Я сказал:

– Убью тебя к чертовой матери.

Слепил себе снежок, швырнул ему в лицо, дернул Тоню за дерево, мы спрятались. Некоторое время мы с Юркой ожесточенно перекидывались снежками, но потом я опять разозлился – все время ему что-то от меня надо.

В общем, потащил свою Тоню дальше, а Юрка отряхнулся и опять расчехлил звонилку свою.

– А мы правда до «Выхино» пешком пойдем? – спросила Тоня.

– Нет конечно, мы что, идиоты с тобой? Отойдем подальше да попутку поймаем.

Я и не понимал, как меня шатало, и что говорю я не очень внятно.

Тоня сказала:

– Никогда нельзя ловить попутку. Это мне Антон сказал.

– Антон пусть на хуй пойдет. Еблан.

– Витя, успокойся.

– Этому от меня все время что-то надо, а тот меня ненавидит.

– Но ведь ты сам…

– Да это неважно!

Тоня прекратила попытки со мной спорить. Мы шли по обочине дороги, холодно было, аж казалось, что ебальник сейчас отвалится. И огни, огни – смазанные от пьянства огни везде. Иногда я вытягивал руку, чтоб голосовать, но надолго не останавливался.

– Виктор, чтобы нас подвезли, давай постоим. Надо приложить усилия.

Я сказал:

– Я могу дойти отсюда куда угодно. Земля-то круглая.

Наконец, она меня остановила – уперлась так, что ее приходилось тащить, взрыхляя снег, а потом и вовсе стала всеми силами тянуть меня назад.

– Ты думаешь, я так до дома не дойду?

– Виктор, у меня болит живот!

Я остановился.

– А, – сказал я. – Ну да. Ну точно.

Я умылся снегом.

– Ну давай тачку поймаем тогда, правда.

Ну, дело ясное, что долго нас сажать никто не хотел. Пока я голосовал – так вообще. Пришлось Тоньку выставлять руками махать, но все равно – как меня видели, так уезжали.

В принципе – оправданно.

– Если бы они знали, сколько мы тут стоим, – сказала Тоня. – Они бы нас пожалели. Ну хоть кто-то. Но никто не может узнать, потому что машина проехала – и все.

Мне эта мысль показалась настолько глубокой и философской, что я аж загрузился.

Подвез нас, в конце-то концов, дед на тарантайке такой старой, что ему нечего было терять. В машине меня быстро разморило, но я старался не спать, зато, как только вылезли у «Выхино» (дед до метро только подкинул), после короткого периода бодрости наступили сумерки сознания.

Во всяком случае, как мы дошли – я едва ли помню, зато помню, как меня сблевало в ванну.

Ну, не худший выход с моей стороны, за это себя похвалю.

Проснулся, и впервые за это время меня настигло настоящее похмелье. Тоня лежала рядом и читала книжку.

– Доброе утро, – сказала она.

Меня затошнило от того, как тяжко эти простые звуки отозвались в голове.

Я сказал:

– Чуть тише, родная.

Тоня поджала губы, потом кивнула. Я даже не мог разглядеть, что она там читает – буквы в слова не складывались.

– Слушай, – сказал я. – Матери там на кухне нет? Может, она мне аспиринчику принесет? Ну хоть водички?

Тоня вздохнула, отложила книжку и пошла на кухню. Она принесла мне и аспиринчику, и водички. Некоторое время я лежал, накрывшись подушкой. В голове гудело. Жизнь казалась безнадежно просранной, как оно всегда бывает в такие прекрасные утренние, похмельные часы, даже если повода особого нет.

Минут через сорок аспирин по-настоящему облегчил мою жизнь, и чувство безнадежности потихоньку рассеялось. Даже наоборот: вдруг я подумал, что все прошло хорошо.

Перессорились все, конечно, но семья – дело такое. Никакой петли – ну той, захлестывавшей. Ну и чего я вообще переживал, спрашивается? Что за предчувствие? Нормально все прошло.

Я осторожно повернулся к Тоне.

– Ну и как оно, чем вчера дело кончилось?

– Тебя стошнило в ванну, ты упал на кровать, и я сорок минут пыталась тебя раздеть.

– Довольно медленно.

– Не надо жаловаться. Еще у тебя ключи от Юриной машины. Я думаю, он к тебе приедет. Ты будешь завтракать?

– Нет, – сказал я. – Я вообще никогда не буду есть.

– Сильное заявление.

Она протянула руку и погладила меня по голове.

Я сказал:

– Ну ладно. Некрасиво я себя вел?

– Некрасиво.

– Но очень некрасиво или в средней степени?

– В высшей степени.

Она опять отложила книжку, устроилась рядом, положив голову мне на плечо.

– У тебя так громко сердце стучит, – сказала она.

– Я почему-то ожидал какой-то херни. Ну, поругались, да, но в целом прям нормально прошло.

– Да, – сказала Тоня. – Ну, просто мне ценности твоей семьи не всегда понятны. То, что у вас прошло нормально, мне кажется каким-то мерзким семейным скандалом.

– Ну просто семейный скандал обычное дело. В нашей семье, видишь, достижение уже, если никто никого не попытался убить.

Тоня кивнула. Потом она сказала:

– Если у нас с тобой получится сделать ребенка, как думаешь, это будет дочь с похожим на твою мать характером?

Я сказал:

– Если так, то в детдом сдадим.

– Не говори так, Виктор. Или это будет новый, другой человек? Не то что прямо она, а просто человек, чья судьба может сложиться как угодно.

– Да рано об этом думать. Я слышал, в первый раз вообще не залетают.

Тоня сказала:

– Если так все и случится, то получается я не наврала родителям. То есть, мы ведь будем вместе.

– Точняк.

Я, конечно, не хотел ей показывать какую-то свою радость оттого, что она со мной будет. Я обнял ее, и у меня получилось еще чуток поспать. Разбудил меня звонок в дверь.

– Это Юра, – сказал я. – Я его убью нахрен сейчас. Возьми ключи в кармане куртки, передай ему.

Их разговор я не слышал, только невнятные отзвуки голосов.

– Виктор, Юра принес тебе бутылку коньяка!

– Как в тему, – пробормотал я.

Дверь захлопнулась, и я крикнул:

– Что он сказал?

– Извинился, что вчера себя хреново с тобой вел. Сказал, еще позвонит.

– Да потому что ему надо! Вот прям если ему чего-то надо, то вынь да положь.

Сначала не хотел я его конину проклятую пить, но перед завтраком, главным образом чтобы его в себя впихнуть, все-таки махнул рюмашку.

– Как будто теперь все наладится, – сказала Тоня. – Твоя мать уж точно отстанет.

– Я всю эту механику слабо понимаю. Но отстанет – уже хорошо.

– В какой-то момент ее душа должна поселиться в ребенке, как я понимаю, тогда она уже не сможет вставать из гроба.

Тут я захохотал, и я все смеялся и смеялся, хотя голова и заболела от этого опять. Я сказал:

– Витюш, а внуки, внуки-то когда? Ну, если будут внуки, так и быть, отстану.

И смеялся, и смеялся, и ладонью по столу колотил, пока не почувствовал, как жужжит в голове.

Тоня сказала:

– Это смешно, но это не настолько смешно.

– Да это настолько смешно, ты только задумайся!

Потом я подумал, как бы в связи с рождением – о смерти. А в связи со смертью почему-то вспомнил, как Арина меня вчера спрашивала: что я буду думать о ней, если она умрет.

Вела она себя странно. И это она в трубку рыдала. Королева, бля, драмы.

Не знаю, почему мне это в мозг засело – вчера спрашивал, так она ведь не ответила ничего. Какой толк?

И все-таки решил позвонить.

– Ты кому звонишь? – спросила Тоня.

– Антону, – сказал я. – Сказать, что то Аринка рыдала в трубку мне. Зря вчера не сказал.

– Виктор, она рыдала из-за него.

– Ну и поговорю с ним об этом.

Тоня сказала:

– Ты зря строишь из себя рыцаря. Ты с ней спал – это все не так будет понято.

Но я уже номер набрал. Так-то я Тоне не то чтобы правду сказал. Антона еще и дома быть не должно – а вот Арина раньше приходила, во всяком случае, именно с ней я поговорить хотел.

А вышло так, что трубку взял Антон.

– Да?

– Антоха, привет.

Я этого не ожидал, и он, кажется, понял, что я не ожидал.

– По какому поводу звонишь?

– По поводу Аринки.

– Да?

– Да. Слушай, я тебе сказать забыл. Арина мне звонила, ну, позавчера чисто. Ничего не говорила, в трубку только рыдала. Минут пятнадцать. Ну, мне кажется, что это она.

– Но ты не забыл. Ты это вчера ей сказал.

– А тебе сказать забыл. А ты почему не на работе?

– А я отгул взял.

– Чего?

Он даже отпуска, по-моему, вообще никогда не брал.

– Это когда же?

– На прошлой неделе.

– В среду отгул?

– После дня рожденья. День рожденья во вторник. Я подумал, что могу перепить. Зачем так работать?

Мне опять вспомнилось: чудак покойник, умер во вторник, в среду хоронить.

– Ты не говорил.

– А почему должен?

– Потому что целое событие это в твоей скучной жизни, Антох. Так с Аринкой-то что? Ты отпиздил ее, что ли?

– А было похоже?

– Нет.

Антон замолчал, тишина была очень вязкая, без дыхания. Я даже ткнул пальцем в динамик, чтоб оживить как-то обстановочку эту.

– Тогда чего рыдала она?

– Ничего. Она ушла от меня, Вить.

– Чего?

– Ушла. Собрала вещи и ушла.

– Куда?

– Я откуда знаю, куда? Она мне не сказала. Вряд ли домой, к семье, она же знает, что я ее там найду.

Он помолчал, потом добавил:

– Я подумал сначала, может, она к тебе поехала.

Я подтянул к себе сигареты, закурил.

– Понятно. Хреново тебе?

– Мне хреново.

И тут вдруг я выпалил:

– Ты ж не убил ее, а?

– Стоило ожидать, что ты так подумаешь. Нет, разумеется, я ее не убил.

– Так, что случилось-то хоть? Может, приехать к тебе?

Я думал, он скажет: не надо.

Я уже представил, как он там кровь замывает.

Но Антон сказал:

– Да, пожалуй. Мне нужна поддержка.

– Моя?

– Да, твоя. Любая. Теперь, когда она ушла, я по-другому смотрю на ту ситуацию. Ты, конечно, виноват. Но ведь такого больше не повторится.

Странно, а? Ну вот эта последняя пара его фраз: ты, конечно, виноват. Но такого больше не повторится.

Ну, я бы сказал: ты, конечно, виноват, но она тоже хороша. Или ты виноват, но ты брат, а она жена, теперь бывшая, что тут поделаешь.

Короче, можно было что-то придумать.

Я сказал:

– Хочешь и меня мочкануть?

– Не хочу. Не шути так.

– Ладно, я приеду.

– Пока-пока.

Опять это стремное его, детское выражение, и он бросил трубку. Я кратенько пересказал все Тоне, а она сказала:

– Твой сумасшедший брат хочет тебя убить, Виктор.

– Я тоже так сразу подумал. Но надо ж разобраться.

– Ну суй свой нос.

– Да нет, он брат мой. А если его посадят?

– То есть ты не хочешь, чтобы его посадили? Ты же только что жалел Арину.

– Так я и жалею, но, если он уже ее мочканул – то что поделаешь?

Тут-то мне стало понятно, в какую этическую ловушку я угодил. Я имею в виду: семья – это липкая паутина, ну как-то так. Лучше и не придумаешь.

Все мы запутаны в своих семьях.

Тоня сказала:

– Не езжай.

Я сказал:

– Ты точно не поедешь.

– Но тогда ты там будешь один! Без свидетелей!

Я сказал:

– Ну, с братом уж как-нибудь управлюсь. Я ж готов к нападению.

– А меня, наверное, все равно нельзя убить во второй раз!

Но сказала она это, справедливости ради, без лишнего энтузиазма.

– Да забей ты, все будет нормально. Посидишь дома, отдохнешь от моей диковатой семейки. Мать, если придет, ну, просто не обращай внимания на нее. Ты ж молодец, ноги раздвинула, у нее к тебе никаких вопросов. Вот я так и знал, так и знал, что случится какая-нибудь херня.

– А может, он и не убил ее еще?

– Еще.

– Да, не очень прозвучало.

Я пошел собираться. В голове еще гудело, но – уже значительно меньше.

– А Юрку ты в курс дела будешь посвящать?

– Нет пока. Посмотрю на Антоново поведение. Может, и правда – ушла она от него.

Я вынес миску с супом на лестницу. Хитрый, смелый и самый сильный был в образе ворона, клевал ручку на окне.

Я сказал:

– Ты б лучше внимания лишнего не привлекал.

Он сказал:

– Ух ты какой вчера был пьяный, вот бы я на тебе покатался!

Я сказал:

– Отвали, не до тебя сейчас. У меня брат чудит.

– Брат?

Но я уже закрыл дверь. Нет уж, подумал я, сегодня ты мне тень на плетень наводить не будешь.

Тоня спросила:

– А пистолет ты возьмешь?

– Ну да, – сказал я. – Пистолет я возьму.

– Это все, что нужно знать о твоих отношениях с Антоном.

– Да просто на всякий случай.

Напоследок она поцеловала меня, совсем как жена. Хотя разные жены бывают – взять вот, к примеру, Аринку.

В общем, нервно мне было. Посадят его, думал я, вся жизнь к хренам, ладно б не ментом был, а другим кем, а тут по полной вот так вот жизнь себе запорет, капитан-то Волошин.

Ну и девку жалко было, не без этого. Тварь, конечно, а красивая и несчастная очень. Но тут уж, как Тоне я и сказал, ничего не поделаешь. Если только сама из могилы встанет.

Такие вот невеселые мысли я думал.

На Крылатском в переходе молодой паренек пел «Есть только миг». Красиво пел, расслабленно, совершенно не напрягаясь, как бывало пели во дворах. Деньгу ему захотелось оставить – я выгреб фигню, что в карман легла со сдачи всякой.

Красиво, ну и опять же – настраивает на правильный лад. Все в мире временно, переходно, и особо – моя маленькая жизнь. Ну и с Антоном как-то все уладится.

Потеплело малька, оттого снег стал влажным, липким, потерял первозданную пушистость, а на дорогах и вовсе превратился в мокрую серую кашу.

Песня меня в самом деле порадовала – как-то я проще ко всему стал относиться, и путь от метро до Антонового дома преодолел я безо всяких волнений, а у подъезда еще и выкурил сигаретку, чтоб не думалось вообще ни о чем.

Антон мне открыл не сразу. Некоторое время стоял я, маялся под его дверью. Потом даже ногой немного поколотил.

– Открывай, – говорю. – Это я.

Ну, думаю, как пить дать кровь оттирает.

А он дверь открыл и смотрит на меня своими серыми, мутными глазами.

Наконец, сказал:

– Привет.

– Привет. Чего случилось?

– Ушла она, я говорил.

– А с самого начала-то расскажешь?

– А самое начало – это когда?

– Вопрос философский. Давай дома обсудим.

Он отошел, позволяя мне войти. Я закрыл за собой дверь, скинул ботинки.

– Ну? – говорю.

– Что?

– Вечный покой сердце вряд ли обрадует.

– Это ты к чему?

– Да просто песня хорошая. Плюс к тому – не ожидал, что ты такое учудишь. Волнуюсь.

Я радовался в то же время тому, что он нуждается во мне. Говорю: семья это всегда сложно.

Антон спросил:

– Кофе или чай?

Я сказал:

– Ну кофе давай.

Разгрома в квартире не было, хотя я его ожидал. Ну, я не мент, но говорят же все время в кино: следы борьбы. Всякого вот такого вот я не заметил.

А будь Антон на моем месте, он, может, сразу понял бы, что тут к чему.

– Почему ты думаешь, что я ее убил?

Я сказал:

– Да нет, я не думаю, ты чего. Это я шутил просто.

– Шутил?

– Ну да. Шутки у меня такие. Ну ты знаешь. Не всегда удачные. Пойду руки помою.

Я подумал: ну, в ванной, наверное, точно можно будет что-нибудь найти. Запер, короче, дверь за собой. Что делать? Вынудить его признаться? Помочь ему?

Под раковиной нашел аптечку. Подумал, может, он ее опоил чем – вспомнилось мне сразу, как он мидазоламом с водкой поил Юрку.

Ан нет – на месте эти таблетки его. Что, впрочем, ничего не доказывало и не опровергало. Ну, то есть, что я привязался к этим таблеткам, к пятнам крови? Откуда я знаю, сколько у него таблеток было? И не расчленил же он ее в ванной, наконец.

Умылся, подумал: ладно, хер с ним.

Я все ожидал что-то найти, но нет, ничего.

Вышел, а Антон на кухне сидит. Я сказал:

– Не в ванной ты ее резал, да?

– Шуточки у тебя. Я ее не резал. Она от меня ушла, потому что она вольна это сделать.

– А брата ее посадишь?

Я вышел на кухню, подтянул стул, сел, покачался, а Антон все молчал. Потом сказал:

– Не посажу.

– Чтоб я тебя поддержал, ты мне с самого начала расскажи.

И дальше я все невольно оглядывал. Бардак после вчерашнего – ну, не убирались, конечно.

– Она сказала, что не любит меня, и не полюбит никогда, и что убьет себя, если проживет со мной еще хоть день.

– Драма просто пиздец.

– Да.

– И что дальше?

– Дальше она стала собирать вещи.

– А ты?

– Я сидел.

Ну, думаю, есть еще одно место, где придется тебе посидеть.

– А потом что?

– Потом она сказала, что благодарна за то, что отпустил.

– Да она б никогда такого не сказала!

– Но она так и сказала. И она ушла.

– Прям на твой день рожденья.

– Это как раз ожидаемо.

– Может, тебе теперь и лучше станет, – сказал я. – Ну, то есть, пока она тут – она как зараза. А нет ее – так оно и лучше.

– Я тебя не виню. Она меня не любит.

Ну, это, думаю, бабка надвое еще сказала, а то что она к нему ластилась. Но говорить ему такое не стал. А Антон посмотрел на меня и спросил:

– А почему ты думаешь, что я ее убил? Я ведь единственный из нас троих не убивал людей.

Я сказал:

– Ну вот как раз по теории вероятности. От осинки, как говорится, не родятся апельсинки.

Антон достал из холодильника вчерашнюю нарезку, остатки праздничных салатов, мы пожевали. Потом Антон сказал:

– Витя, а ты понимаешь, что надо что-то менять?

– Это в каком смысле?

– Во всем. Я хочу сделать мир лучше. Всегда этого хотел. Я думал, что это просто.

– Ты чего это о высоком?

– Обо всем. Я – часть проблемы. Юрка – мой брат.

– Ты что, теперь и Юрку вальнуть хочешь?

– Ты идиот? Нет. Но я знаю, что он творит. Я не действую. Всегда нужно действовать. Это было бы по-настоящему смело.

Хитрый, смелый и самый сильный.

– Ну, – сказал я. – Ты на своем месте. Делаешь свое дело.

– Тут живут правильно, Вить?

Я подумал.

– Нет, – сказал я. – Тут живут неправильно. Но как умеют.

А за окном солнышко закатывалось – и небо стало ярко, невместимо красным.

– Арина хорошая женщина. В каком-то другом, необычном смысле. Необычайно честная.

Опять он соскользнул. Вроде о высоком, и снова нет. Мне стало жалко его, я видел, как он запутался в извилинах мозгов своих.

– Слушай, Антоха, жизнь – она длинная, неизвестно еще, как все обернется.

– Известно, – сказал Антон.

– Ну нет, я не про самый финал.

– Мы все живем нечестно.

– Все люди?

– Все люди. Мне это не нравится.

– Ну, это вы хорошо сказали, но надо возделывать наш сад.

– Чего?

– Вольтер. Так заканчивается «Кандид». Всю книжку там народ бесплодно философствует на тему, хорош мир или плох, а потом они все поселяются в колхозе и начинают возделывать свой сад. Хорошо работают и больше не выебываются. От лишних умствований в голове вши заводятся. Все это каждому человеку понятно – какие вещи правильные, какие нет. А вот как оно приходится поступать в реальной жизни – это другой вопрос. Ты хороший человек.

Я помолчал и добавил:

– Ты стараешься. Если ты сделал что-то, я тебя все равно не брошу. Ты мой брат, я буду на твоей стороне, даже если ты не прав. Как раз по этой причине – реальная жизнь она такая. Хитрее того, что ты можешь себе придумать.

– Я ее не убивал.

– И она просто взяла и ушла?

– Я понял, что в этом нет никакого смысла, – сказал он. – Так я не смогу ее удержать.

Ну, опять же – трудности с формулировкой. Так я не смогу ее удержать – нормальная фраза в контексте разговора. Но имел в виду он, конечно, не пресловутое «насильно мил не будешь».

– Кстати, я не хороший человек. И с чего ты взял, что я зарезал ее? Если бы я захотел ее убить, я бы задушил ее. И не руками, чтоб подъязычная кость не сломалась. Лучше всего – подушкой. Это не слишком просто, но это того стоит. Затем я вывез бы тело, не повреждая его. Куда-нибудь под Москву, чтобы сбросить в Оку. Так тело, найденное далеко отсюда, могли бы не соотнести с пропажей женщины в Москве, особенно в том случае, если лицо станет неузнаваемым. А, возможно, ее выловили бы тогда, когда мягкие ткани были бы слишком деформированы для того, чтобы установить причину смерти. Если повезет, конечно, но во всем есть элемент удачи. А если бы мне повезло еще сильнее, тело зацепилось бы за корень, и не всплыло бы еще очень долго. Может быть, никогда. Или хотя бы до полного скелетирования останков.

Я закурил. Потом сказал:

– Во ты дал.

Он смотрел на меня ровно, спокойно.

– Но я этого не сделал, – сказал он.

А я так понял, что он сделал. Что он мне исповедуется. Я цокнул языком.

– Ты думаешь, что я так и сделал.

– Ну да.

– Но это неправда.

– Ну конечно. Ну хочешь выпьем?

– Я не хочу пить.

– Это правильно.

И вот я как-то был уверен, что оно все случилось именно так. Что он ее придушил, вывез тело, в Оку скинул, и всплывет Аринка где-нибудь на земле рязанской. Ну так-то раньше, наверное. Но для красивости – пусть будет на земле рязанской.

Потом Антон сказал:

– И спасибо.

– За что?

– За плеер. Нет. За то, что ты приехал. Мне стало легче.

Я не видел, чтобы ему стало легче. Впрочем, и что ему так уж плохо – этого тоже не было видно. Антон всегда Антон.

– Юрка бы не понял меня, – сказал Антон. – Он слишком нервный.

– Не без этого. Давай убраться помогу, раз пить не хочешь.

Прибрались потихоньку, Антон уже ничего не говорил, да и я молчал, так как все стало ясно – о чем тут поговоришь.

Поехал я, короче говоря, домой. Жалко было Аринку, но смерть есть смерть – ничего не изменишь, и думать об этом не надо. А там глядишь – между живыми и мертвыми граница не такая уж железобетонная. Может, свидимся еще.

Ну, точно свидимся – в конце концов вообще, строго говоря, все со всеми свидятся.

Вот уж точно – как все оно повернется все-таки заранее известно.

В метро у меня шея зачесалась от шнурка с ладанкой. Ну, думаю, аллергия, что ли. Сижу, чешусь. Думаю, чего ж она так? Арина, не шея. Зачем она вот это все делала? А вопрос ответный: а я вот зачем с ней спал? Не объясню. И она, наверное, себе объяснить ничего не могла.

И чешется шея, ужасно чешется шея.

В общем, пришел домой, Тоня обед приготовила, стоит – кость свою телепает реберную. Я говорю вдруг:

– Пойдешь замуж за меня?

И она говорит как бы между делом:

– Пойду. А ты уедешь еще куда-то воевать?

– Ну, как в Заир – не поеду больше. Тут работу найду. Но, если Родина позовет, пойду, конечно, куда надо будет. Видишь, я честный.

– Хорошо, – сказала Тоня и повторила: – Я пойду за тебя замуж.

А я стою, чешусь.

– Заходи, – говорит. – Ты замерз. И я замерзла. Что Антон?

А я как-то не мог сказать, что там у нас вышло – вообще разговор этот воспроизводился трудно. Да и не надо было ей это все знать. Я сказал:

– Ну, ушла, походу.

– Он ее убил?

Тоня сделала большие глаза.

Я сказал:

– Без понятия. Ну, он козью морду состроил как всегда.

– Обиделся?

– Нет, в смысле высокомерно молчал.

– А у нас в семье это выражение означало обидеться. Я только что вспомнила!

– Ну, сколько людей, столько и мнений.

– Ты какой-то грустный.

– Да задолбало это все. Если я здесь останусь, а я здесь останусь, то вот это вот оно, наверное, так и будет.

– Житейские проблемы.

– Мне не нравятся. А и ладно – кому они нравятся?

Я вынес Хитрому, смелому и самому сильному жареной картошечки. Его не было видно, ну, я подумал, может, гуляет.

А шея все чесалась и, заперев дверь, я снял ладанку, положил ее в коридоре. Подумал, ну, так-то он сюда не проберется (хотя ночью иногда слышал я то ли во сне, то ли в реальности, как в дверь он скребется). А с ладанкой он, небось, и в коридор не проникнет, да и что его бояться – я его даже на руках таскал. Хороший черт, домашний.

Короче говоря, на авось понадеялся, а то уж больно я чесался.

Говорю:

– Милая Тоня, пошли творить потомков.

И как-то я позабыл об Антоне, Арине, да и вообще обо всем, что тут, в Москве, непросто.

Ночью снилось мне, что я Антон и стреляю в тире – хорошо стреляю, метко, и в кармане у меня новый плеер, а в плеере играет «Спокойная ночь». И все, в общем-то, спокойно, ну разве что в ухе ползает зажатый наушником муравей.

Но надо не отвлекаться.

Не отвлекаться.

Потом накатило на меня сильное удушье, словно бы что-то давит на грудь, да так сильно, что никак не вдохнуть совсем.

Проснулся резко, и жара такая страшная.

Не видно его, но он на груди у меня сидит. Я его скинул, вдохнул – пахнуло паленой плотью.

– Какого хрена?

– Это я ласкаюсь.

– Съебал быстро из моего дома.

– Витя, ты мне супу давал. Картошка, кстати, пережаренная! Так вот, хочу тебе отплатить за это.

Я глянул на Тоню. Она одеяло до самого носа натянула, глядит.

– Ты как сюда попал?

– Так через окошко, Витя. Подул ветерок, окошко открыл, а я и просочился.

Я достал из тумбочки святую воду в бутылке из-под воды минеральной.

– Ну смотри, без глупостей.

– Я сейчас обижусь! Пришел к тебе с миром, а ты ко мне таким вот образом! Ты беспокоился про невестку свою.

– Невестку?

– Жену брата своего.

– Стоп, я думал она мне золовка.

– Дурак! Золовка – это сестра жены.

– Да?

– Стыдоба-то какая! Жене брата твоего ты деверь, она тебе невестка. Братец Арины, которого Антоша так и не посадил, ему шурин, а Антоша тому, соответственно, зять. Нет, ну стыдоба! Совсем не знаете своей великой культуры! Даже как родичи называются ваши же – неизвестно вам.

– Не бухти. Ты знаешь, где тело?

– И где тело, и где душа – где все вместе. Живая она. Ну, покамест.

– То есть, как?

– Так, как оно обычно и происходит у вас, людишек: потребляет кислород, мыслит, следовательно существует! Он ее похитил и удерживает, так сказать, в плену! Решил, что много ей воли.

– Где?

В этот-то момент до меня дошло. Антон очень хотел, чтобы я поверил в то, что он убил свою жену. И он так обставил дело, что я принял те его рассуждения за признания психопата.

На самом-то деле психопат мне ни слова правды не сказал.

– А вот это я тебе не сообщу. Хотя знаю! Но дай мне свое тело, и я мигом нас туда домчу.

– Нет, спасибо, я обычным образом доеду.

– А куда? Откуда бы знать тебе куда?

– Ну не зиндан же он для нее вырыл. Где он еще может держать ее – в доме волошинском.

Хитрый, смелый и самый сильный недовольно заурчал.

– Но спасибо, что сказал. Это правда?

– Правда, которая хуже лжи, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – А значит, я могу ее говорить, как ты помнишь.

Ну, это меняло дело. Если девчонка еще жива – то ее надо было спасать. Вот такое я люблю.

– Виктор, ты улыбаешься?

– Ну да, – сказал я. – Хорошо, когда жив человек, плохо, когда мертв. Ну, про тебя не говорю – ты любая хороша.

Тоня принялась грызть ногти, потом вцепилась в меня.

– Возьми меня с собой, Виктор.

– Да нет. Вдруг опасно, а?

Но на этот раз, прикинь, не подействовало. Она сказала:

– Даже в худшем случае, ведь будет только Антон, а не целая шайка головорезов. Не оставляй меня, ладно? Я не хочу опять быть мертвой.

Ну, в общем, слегка подумав, я все-таки согласился. В конце концов, подумал я, не стоит воспринимать своего брата, как ебаную тварь космическую.

Даже если он вот так изысканно психанул.