Я проснулся от ощущения, что на кухне кто-то ходит. Ну, думаю, мать, шлепает пятками своими.

Проснулся и опять заснул. Тоня свернулась калачиком на боку, и я обнимал ее, вполне теплую и живую, и спросонья мне показалось, что это и есть настоящая моя жизнь – дом, девка, которая меня полюбила, отца скоро можно будет забрать, и заживем.

А пчелы в голове – ну это ж мелочи. У каждой пташки, как говорится, свои замашки. Ощущение такого простого, что даже немного вымышленного счастья.

Да только открыл глаза, и как будто опять петля на шее ожидает, как бы схлестнуться.

Почему-то сразу мне стало ясно, что от насекомых в голове я никогда не избавлюсь. Да и более того – они там и были, всегда там были, а значит, мы с ними родные уже. Надо просто подвести все к той гармонии, что была у меня с ними до того, как мать почила безуспешно.

И все-таки – как будто вот-вот схлестнется петля-то. И мать по кухне шлеп-шлеп.

Пошел отлить, а мать и правда на кухне сидит, смотрит на меня.

– Подожди, – сказал я. – Есть и более важные дела.

Вышел когда, она еще сидит. Ну, я пошел на кухню, сел. Смотрю: сигареты мои – полпачки нет. Ну, думаю, шельма.

А она сидит и как бы не я ей, собственно, интересен. Дышит (да!) тяжело, усталая, и на лице, на шее, на руках, на животе – везде раны у нее, как от больших когтей.

Я сказал:

– Ну и что опять?

Она сказала:

– Да дай ты мне отдохнуть.

– Черти тебя мучают?

– Мучают, – сказала она. – Есть за что – я не в обиде.

– Так и что?

– Что-что? Жить хочу. Когда внуки, Витюш?

И она хрипло засмеялась, я увидел, что рот ее выглядит весьма красным, и нитки в нем стали розовыми.

– Страшно мне, – сказала она. – Очень страшно, что это навсегда.

– Грешить надо было меньше. Это только начало, как я посмотрю. Потом что? Котлы? Кочергой тебя раскаленной бить еще будут?

– Всякое, – сказала она. – Вот и думаю, как бы улизнуть оттуда.

Я сказал:

– За мой счет, да?

Она пожала плечами.

– Всю жизнь взаймы жила и сейчас не постесняюсь.

Я щелкнул зажигалкой перед ее носом.

– Маленького огня не боишься, да? И макарошки себе жарила. А какого огня боишься?

– Адского огня боюсь, Витюш.

– Мне умный человек сказал, что ты огня боишься. Огня и железа холодного.

– Врут всё.

– Не врут.

– Тогда проверь, Витюш. Давай, подожги мать свою. Режь ее ножом. Не можешь?

Я замолчал. Ну, на самом деле: я умею убивать людей, ничего особого при этом не чувствуя, и я ненавижу свою мать. Вроде бы один к одному сходится – а как-то нет, параллельные прямые.

Она откинулась назад, запрокинула голову, и зимний, слабый утренний свет убелил еще больше ее усталое лицо. Мне стало жалко эту тетку – так жалко, словно бы я ее не знал, обо всех прегрешениях ее не знал.

Я сказал:

– Слушай, а зачем ты дом поджечь хотела? Ну, когда нас забрали.

Она посмотрела на меня пустым, волчьим взглядом, потом стала смеяться.

– Это тебе так сказали, Витюш?

– Я помню, одеяло горело, и душно было.

– А еще что помнишь?

– Да особо ничего. Я думал, ты хотела, чтоб мы умерли.

А она сказала:

– Да никогда я не хотела, чтоб вы умерли. Я заснула с сигаретой в постели. Случайно это вышло. Много чего я хотела, но чтоб вы умерли – пока жива была я, – никогда не хотела. Хотя вы всю кровь из меня выпили, пока мелкие были.

Вдруг она сказала странную вещь:

– Ненавижу женщин.

И криво усмехнулась.

– Не надо было в платье меня хоронить. За слабость ненавижу. И мужчин ненавижу – за силу. Все должны помереть.

Я сказал:

– Ну, раньше ты со мной не откровенничала.

– Когда сказала, что не хотела, чтоб вы умирали – соврала тебе, Витюш, сейчас думаю. Когда ты там был – хотела, чтоб убили тебя. За то, что ты мужчина. Потому, что такова доля твоя. Но это все так, дурные мысли. Несерьезно. Просто лежала и думала об этом ночами иногда. Что ты, сученок, подохнешь там.

И вот смотрю я на нее и силюсь почувствовать что-то, ну, то есть представляю себе, как такие слова должны меня ранить.

И вдруг нет чувств – только сожаление какое-то о том, что одну мы можем жизнь прожить, и мать в этой жизни у меня вот такая, что я чего-то важного не знаю о том, как у матерей с детьми оно бывает.

Я же много раз видел, как матери сыновей своих любят, как сильно за них боятся – а у меня этого не было. С другой стороны, я-то жив, а многие из тех, кого любили, умерли. Так что ничего не ясно, все случайно, и материнская любовь не защищает, и ненависть материнская не губит.

Я сказал:

– Ты неживая уже, поздно тебе это мне все рассказывать. Да я и не обижаюсь – жила, как живется, умерла, как умерлось.

Она скривила губы. Тут до меня дошло.

– Ненависть моя тебя удерживает? – спросил я. – Легче тебе тут быть, когда я тебя ненавижу.

– Или когда скорбишь, – сказала она. – Да только ты не скорбишь. Когда не отпускаешь – легче.

Я сказал:

– Да ты ж свободна, иди на все четыре стороны.

И так легко стало. Пошел к холодильнику, суп вытащить, обернулся потом, а ее уже нет. Смотрю, короче, в суп. И опять вижу: Тоня точно такой суп приготовила, какой мама ее, Вера, мне налила. Вот точно такой, и по вкусу, и по виду, с теми же макарончиками-рожками, как у нас дома никогда не готовили.

Как-то мне грустно стало. Вот оно, как должно быть – они друг друга любят, они – часть единого целого, не разломанного, не раскрошенного. И зачем ее этого лишать?

Позвал Тоню. Говорю:

– Выходи, она ушла!

Тоня несмело заглянула в кухню.

– Точно?

– Точно никогда не знаешь. Суп будешь?

– Да, спасибо.

Я поставил перед ней миску, сказал:

– Суп, как мама твоя готовишь.

Так что я взял телефон, оттянул провод и поставил его на стол.

– Звони.

– Что?

– Звони им, как есть, рассказывай. Решим уж как-нибудь проблемку эту. Ты только будь почестней, а? Хуже нет, чем то, что они переживали. Вот и объясни им, как есть. А там все наладится. Ладно, пойду черта покормлю.

Вышел на лестничную клетку, миску взял чертову, а Хитрого, смелого и самого сильного не было нигде. Стал думать, кто такие черти? Может, они берутся из колдовкиной злобы, а может, это ангелы падшие, а может, просто такие животные-паразиты странные. Вот бы ученые, фольклористы и биологи, этим делом занялись, и дали бы мне ответ какой-нибудь.

Короче, захожу супу ему налить, а Тоня диск крутит – номер, значится, набирает. Налил супу и ушел, чтоб ей не мешать.

Хитрый, смелый и самый сильный еще некоторое время не показывался, потом вдруг из пустого угла зашипели.

– Отойди от миски моей с ладаном своим!

Я и отошел – сел повыше на лестнице, закурил.

– Я еще и жвачки мятной куплю, – сказал я.

– Фу!

– Чем занимаешься?

– Да ничем особенным – только людей за ноги кусаю! А давай их убьем всех, Витя? На кой нужны они? Ходят туда-сюда, беспокоят нас!

– Да отвали, я люблю людей.

– Ой ли?

Я услышал цокот – он приблизился к миске, а потом суп пошел рябью от его языка. Мне показалось, что Хитрый, смелый и самый сильный размером стал побольше – с собаку, но уверенным быть не могу.

Он осушил миску с оглушительным чавканьем, затем сказал:

– Думаешь, да, как бы похитрее сделать? Коль договоримся с тобой, дама твоя освободится – свободной будет, как ветер. Никто ее более не обидит.

– Есть еще вариант, – сказал я. – Вариант психологический: простить мать.

– Ну, это скучно. Давай лишим ее волшебной силы, и она отправится в ад.

Я сказал:

– А вдруг у тебя импринтинг, как у уточки? Ты из яйца вылупился и меня первым делом увидел, вот и липнешь.

– Ой, какие мы умные! Соглашайся, Витя! Мы с тобой такого натворим!

– Да в том-то и дело, что я не хочу.

– А-а-а, – протянул Хитрый, смелый и самый сильный. – Ну понятно. Ну давай тогда не будем ничего творить. Ты только согласись. Чего время тянуть? А потом, гляди, и поздно будет.

– Что кушал, что радио слушал, – сказал я. – Бесполезно с тобой советоваться.

– А ты сам чего выдумал? С чертом советоваться!

– И на самом деле.

Я затушил сигарету, пошел домой. Хитрый, смелый и самый сильный отшатнулся от меня с ладанкой-то моей.

– Иди-иди! – прошепелявил он.

А ведь все более или менее в колею вошло. Вот черт мой, я его кормлю, вот мать моя – она поселилась дома у меня и сидит на моей кухне между сеансами терзаний в пекле за грехи ее, вот Тоня, она оживает, когда я рядом, вот пчелы – они в голове у меня, но сильно не мешают.

Если б братья мои ебу не давали – вообще-то можно было б так и жить.

Если б Тоня могла быть свободной.

Ну и так далее.

Хрупкое равновесие, тронешь, и рухнет все – но равновесие же.

Тоня на кухне разговаривала с родителями, и я решил ее не смущать. Пошел на балкон, вещи кое-какие разобрал, как мы с батей, бывало, в канун старого Нового года делали. Нашел пару сломанных лыж и всякого другого барахла.

Тут Тоня по стеклу поскреблась – она была уже совсем мертвая, достаточно времени прошло. Без пластыря и бинтов все было видно – и дыру в голове, и торчащее ребро, и неправильную изогнутость руки, и трупные пятна, и темные ссадины.

– Заходи, – сказал я.

Она дернула дверь.

Я спросил:

– Как прошло?

Она села рядом со мной, прижалась близко-близко, холодная на и без того холодном балконе.

– Они не поверили, – сказала Тоня.

– Значит, ты должна им показать. Вот такую себя. Они поймут.

– По-моему, они подумали, что у меня психическое заболевание.

– А что еще им подумать? Но, по крайней мере, теперь они не считают, что ты ненавидишь их, что ты специально это сделала. Пошли мусор вынесем.

Тут я благодаря тончайшей игре слов вспомнил о дне рожденья Антона.

Я сказал:

– Так, ну и Юрке позвоним, когда он поедет, да? Лучше с ним заявиться, чем одному. Я думаю, может, это все-таки прикол, и он хочет дверь у нас перед носом закрыть?

Тоня сказала:

– Думаю, что ты хороший брат, и он все-таки боится тебя потерять.

– Не сильно он боялся, когда нож мне в бочину впихнуть хотел.

– Он сложный человек.

– Не выгораживай его.

– Ты тоже сложный человек. Ты обижаешься или хочешь мириться?

– И то и другое.

Мы сгрузили барахло в мусорный мешок, отнесли на помойку, потом зашли на почту – как раз я деньжата разослал, как мне того хотелось. Когда вернулись, Тонька пошла заваривать кофе, а я позвонил Юрке.

– Здорово, братуха. Что, какие планы сегодня?

Он зевнул.

– Ты что, спишь еще?

– Ночью дела были. Ты же к Антону не передумал ехать?

– Нет, вот и спрашиваю.

– Заехать за тобой? Я думаю, лучше приехать вместе.

– Ну, ты понял мой намек.

– Часов в шесть заеду, нормально?

– Отлично.

Я глянул на часы и передумал – нет, не отлично. Не люблю чего-то ждать, особенно неприятностей.

– Все, давай, я посплю еще.

– Ну да, ну да. Спокойной ночи. Дня, то есть.

Когда я положил трубку, Тоня села рядом со мной и уставилась на меня странным взглядом.

– Чего?

– Ничего, – сказала она. – Просто смотрю.

– А чего ты смотришь?

Она покачала головой – странный был у нее взгляд, вроде как она оценивала меня, вглядывалась в мои черты, потом покусала губу, и тем напомнила мне почему-то бывшую мою, художницу, за работой.

– Ну, эй, поговори со мной.

Я пощелкал пальцами у нее перед носом, она улыбнулась как-то странно и мечтательно.

– Красивый нос, – сказала она. – Красивые, добрые глаза, и изгиб бровей красивый.

Ну, это мне понравилось. Я сказал:

– Давай, хвали меня еще.

– Вообще-то красивое лицо. Сначала я подумала: очень уж ты мордатый, как большая собака. Но на самом деле крупные черты это красиво. Вот у меня черты лица мелкие, я такая крыса, да?

– А, – сказал я. – Ты хочешь, чтобы я похвалил тебя тоже. Да ладно тебе, не комплексуй, ты миленькая, тоненькая Тоня. Я сначала подумал, что ты похожа на крыску, но теперь думаю, что на мышку.

Она будто бы и не обиделась, потом вздохнула:

– Виктор, я не хочу от тебя комплиментов.

– А зачем тогда говоришь, что ты на крысу похожа, а я красивый?

– Ты не поймешь, – сказала она, повеселев. – А ты знаешь такой стишок?

Она вздохнула.

– Дальше не помню. Что-то про младшую сестричку. Это Агния Барто.

– Такого не знал. Все мне стихи читают, это потому, что я невыразимо прекрасен. Ладно, может поебемся, раз времени полно?

– Да, – сказала она вдруг. Я обрадовался, хоть и удивился, а она мне и говорит: – Виктор, я все решила. Давай сделаем ребенка. Давай дадим Катерине, что она хочет. Я хочу быть живой, хочу вернуться домой, хочу к родителям.

– Звучит, конечно, больше грустно, чем романтично.

– Если не захочешь, чтобы у тебя был ребенок, то можешь его даже не увидеть никогда – я ничего у тебя не попрошу.

– Ты меня удивила, об этом бы подумать. Давай сначала с гондоном, а там посмотрим.

Тогда она стянула с себя свитер. Не знаю, наверное, в кино такое подсмотрела. Я сказал:

– Вообще, это стереотип, что девчонка разделась, и ты такой типа сразу голову потерял.

Тогда она сказала:

– Я люблю тебя, Виктор. Я очень тебя люблю, хотя я не думала, что так выйдет. Я хочу быть вместе. Если ты захочешь.

И она сняла лифчик. Я сказал:

– Ладно, давай, что мне жалко, что ли?

Хотя был, честно сказать, не на шутку взволнован этими ее словами, и аккуратной нежностью ее розовых сосков, и доверчивым взглядом. Так сильно взволнован, и так сильно ее словам рад.

Короче говоря, взял ее на руки и понес в комнату. Тут, собственно говоря, и страсть всякая, и нежность, и долго я ее целовал, пока не забилось, наконец, ее сердце.

Самый, в общем, момент для счастливого воссоединения влюбленных в плотском смысле. Но секса у нас не вышло, потому что она испугалась.

Ну, то есть, раздел я ее, потер слегка, покусал, пощипал, она вроде бы потекла, поплыла, ну, думаю, пора.

Развожу ей ноги, собираюсь засадить, а она вдруг вся напряглась, глаза открыла, потом говорит:

– Это, наверное, ужасное чувство?

– Чего? Да это всем нравится, не боись.

– Откуда ты знаешь? Он туда даже не пролезет. Это выглядит ужасно, и у меня тошнота.

– Это в смысле? Это ты сейчас чего имеешь в виду?

– Не от тебя, а от того что я представляю, что там что-то будет. Ужас какой. Нет, подожди, я так не могу, я это не так себе представляла. Мне надо приготовиться.

Я подумал: ебаные женщины. И, в особенности, не ебаные женщины.

А потом я шутканул не слишком вовремя.

– Что ж ты, фраер, сдал назад?

Она страшно обиделась, натянула свою длинную ночную рубашку и ушла на кухню. Зря это я так с ней шутканул, стыдно стало, да и с жаждой любви пришлось справляться собственными силами.

Ну, как говорят, если хочешь кого-то полюбить – начинай с себя.

Так и сидели в разных комнатах, я хоть книжку мог почитать да телик посмотреть, а она непонятно, что на кухне делала. Потом, когда я вышел пообедать, Тоня на меня глянула, как на врага народа.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Облажать секс не очень стремно. Я как-то был такой пьяный, что меня сблевало.

– Серьезно?

– Я не подарок. Вообще, знаешь, я часто все порчу. Хрен знает, почему. Ну просто раз – и испортил все. Поэтому у меня с девчонками хреново заканчивается.

Она спросила:

– Я тебя уязвила?

– Да нет, меня даже завело, что ты хуя боишься.

– Фу.

– Вот «фу» твое уязвило.

– И я не боюсь. Просто это непривычно. И я не хочу об этом говорить. И я…

Тут она выпалила очень-очень быстро:

– Прости, если я некрасиво себя повела. Но и ты тоже некрасиво себя повел!

– Не стоило шутить про фраера?

– Не стоило.

Она обняла меня, и я погладил ее по голове.

– Я очень тебя люблю, – сказала она.

– Ну ладно тебе, давай без соплей.

Она посмотрела на меня, коснулась пальцами моего лба.

– А ты скажешь, что ты меня любишь?

– Да хоть сейчас.

– Ты что угодно можешь сказать просто так, а я имею в виду серьезно.

– Пожалуйста: я люблю тебя.

– Ты так сказал, как будто это шутка!

– Совершенно нормально сказал. Все, не ной. Хочешь порнушку найду, где-то кассета валялась, ну, чтоб ты посмотрела, как это бывает.

– Наверное, смотреть за этим еще хуже, чем делать.

– Ну, скучнее так точно.

В общем, порнушку искать не стали, но перед теликом она зауютилась, а потом и Юрка приехал, и теперь я был этим уже недоволен.

Юрка сказал:

– Кофейку мне налейте по-быстрому и поедем.

Анжела обняла Тоню.

– Привет, солнышко!

– Привет.

– Я уже соскучилась!

Тоня решила не быть такой букой, поэтому сказала:

– Я тоже.

Хотя я почти уверен, что она – нет.

Юрка приехал взвинченный, но в каком-то хорошем смысле. Энергичный, болтливый. Опять цитировал Есенина, только в этот раз – «Страну негодяев» – я узнал.

Это он о своей работке непрямо сказывал. Я как понял – у него какая-то подвернулась крупная удача.

Я сказал:

– Поосторожнее с амбициями. По-моему, в вашем деле, они убивают первее пуль.

Юрка сказал:

– Это правда. Но представь, кем я стану, если все выгорит.

Я и представить не мог. Я сказал:

– Ну, более богатым. Но все равно гондоном.

– Ты не понимаешь, – сказал он. – Тебе это всегда чуждо было.

– Ты просто очень неясно выражаешься, Юрочка, – сказала Анжела.

В два глотка допив кофе, Юрка сказал:

– Все сложилось.

И добавил:

– Ну, почти.

Я сказал:

– Перед Антохой только не хвастай. В одном брате он уже разочарован.

Вот, в общем, поехали к Антону на день рожденья – опять почти нормальная семья, телик вот в багажнике подарочный трясется. Жизнь как жизнь.

Юрка цокнул языком.

– Пробки – опоздаем.

– Ну, стоило ожидать.

– Так потому и заранее выехали. А толку-то?

– Легче было на метро доехать, – сказала Анжела. – Мне, кстати, Юрочка, понравилось метро.

– Там опасно, – коротко бросил Юрка.

– А Толик-то как?

– Скоро из больнички выйдет. Нормально. Бесполезный он, но все равно нравится мне.

– Толик хороший, – сказал я. – Просто заебал.

Ну, доехали с горем пополам, вытащили из багажника телик, и вдруг в подъезде на меня какое-то волнение накатило – не столько из-за самого по себе Антона, сколько из-за чего-то опять мне неведомого – ощущение петли на шее.

Антон нас встретил, аккуратный, причесанный, как всегда, ну, чуть праздничней приодетый, разве что. Юрку – крепко обнял, на меня – посмотрел. Я поставил телик:

– Это не от меня, если что.

– Да, – сказал Юрка. – Это от меня тебе подарок, с днем рожденья, Антон!

Я говорю:

– Ну привет. С днем рожденья тебя! Поздравляю, желаю всех благ, крепкого здоровья, в особенности психического. Пусть все получается, что ты задумал.

О, лучше б я этого не говорил.

– Ну и тридцать один годик-таки – солидный возраст, с чем и поздравляю.

Выглянула Арина, я сказал:

– А тебе, Аринка, желаю счастья, и чтоб этот недопонятый всеми мужчина все ж таки пришелся тебе по сердцу.

Ну и на этом месте уже вручил я Антону плеер.

– На, – сказал я. – Послушай пение птиц, успокойся.

Некоторое время Антон молчал, затем сказал:

– Спасибо. За словом ты в карман не лезешь. Проходите.

Я грешным делом ожидал вспышки какой-то, а ее не произошло. Пошли на кухню, там стол накрыт. И вот они там сидели, Антон с Ариной, как король и королева. А Арина была такая красивая-прекрасивая и преувеличенно веселая, все время хохотала.

А смеялась она, знаешь, совершенно демонически. Вот такая Арина-красавица, сидит на празднике и хохочет. И тут, между салатом рыбным и свининкой с картошкой запеченой, вдруг я осознал – ее то был голос вчера.

Это она мне в трубку рыдала.

И вот, когда Антон пошел к телефону, на поздравление отвечать, я ей говорю:

– Ты чего вчера рыдала?

А она смотрит на меня непонимающе, глазами хлопает.

– Вон, Тоня, – сказал я. – Тоже слышала. Звонила нам, в трубку рыдала. Чего такое?

Арина состроила скучающее лицо и сказала:

– Я не звонила тебе, шурави.

Потом добавила, чуть погодя:

– Если б мне хотелось порыдать на твоем сильном плече, я бы к тебе, конечно, приехала. Но мне не хотелось.

Мы с Тоней переглянулись, а Арина налила себе еще шампанского. Я подумал: сегодня будет сцена, к гадалке не ходи.

Но Антон вернулся, и как-то все нормально стало. Сидели, обсуждали что-то, поздравляли его, желали по службе продвижения, счастья-здоровья и всего, что в этом случае полагается, и даже Тоня моя, несмеяна изрядная, развеселилась. Антон не то что много болтал, больше сидел, слушал, как его нахваливают, а мы с Юркой заливались. Я – потому что поболтать люблю, и рыльце у меня в пушку, а на Юрку, похоже, сентиментальность накатила от каких-то малопонятных мне его удач.

Анжела с Ариной веселились, Тоня больше ко мне жалась, но улыбалась. И о плохом почему-то не вспоминалось совсем.

И такой это был кусочек счастья, ну с некоторым привкусом, конечно, того, что это счастье – последнее, но от того только слаще оно на языке перекатывалось.

Пили много, хотя назавтра Антону было на работу, странно. Но он умеет, знаешь, много пить почти без опьянения.

Короче, сидим, говорим обо всяком, истории травим какие-то. Вдруг Арина сказала:

– Когда я была маленькой девочкой, я мечтала читать мысли людей. Мне всегда так хотелось знать, что творится в головах, какие-то тайны, какие-то даже постыдные, грязные вещи.

Она широко, белозубо улыбнулась.

– А самое удивительное, – сказала она. – Это видеть, как мысль отражается на человеческом лице, как она меняет его. Поэтому мне очень нравится работать с детьми. Их мысли всегда отражаются на их лицах, и наблюдать за ними всегда интересно. Они такие искренние. У взрослых людей так иногда тоже бывает, но чем дальше, тем реже. Взрослые люди умеют прятаться от взгляда, и это так удивительно, какими лживыми мы все становимся в конце концов. Но еще удивительнее другое: никого до конца нельзя понять, нельзя вскрыть человека, как консервную банку, и посмотреть, что у него внутри. И как после этого можно писать о любви? Да, конечно, когда я стала юной девушкой, как и всякая девушка, я стала мечтать о любви.

Говорила она складно, ну самое оно – учительница литературы.

– Я мечтала о том, что встречу человека и узнаю его так, как узнала саму себя. Узнаю все, о чем он даже не способен помыслить. Мы станем с ним одним целым, я изучу его, залезу в его кожу, мне будет подвластно худшее и лучшее в нем.

Она замолчала, будто задумалась.

– А потом я поняла, что это невозможно. Что так просто не бывает на свете. Что все мы отдельные и очень одинокие в этом мире существа.

И, еще немного помолчав, выдержав театральную паузу, она добавила:

– А потом я вышла замуж за Антона.

Не знаю, что это должно было значить: что она не знает его, что узнать его еще тяжелее, чем всех остальных людей-человеков? Или что она одна знает его, знает какой-то эксклюзив?

Антон вдруг взял ее за подбородок и крепко поцеловал. Что он там подумал, как всегда осталось для меня великой загадкой. Понравилась ему эта речь, или наоборот, или он вообще ее не слушал.

Загадочная пара, высокие отношения.

А Арина, пьяным движением ладони стерев размазанную помаду, сказала:

– Я всегда хотела власти над людьми.

– Ну да, – сказал я. – Поэтому ты училка. Самые властные тетки на этой земле.

– Еще врачихи в поликлиниках, – сказала Анжела.

А Арина смотрела на Антона, не отводя взгляда. Юрка дернул меня за рукав.

– Чего такое?

– Вить, а Вить – ты мне еще один разок будешь нужен.

– Опять?

– Ну чем ты занимаешься? Ничем, да?

– По-моему, я отлично поработал, могу и отдохнуть.

– Так я тебе и предлагаю – отдохнуть. В общем, есть одна тема, семнадцатого числа день рожденья у одного важного человека.

– У Васи Автоматчика?

– У Васи Автоматчика в апреле.

– Все помнишь.

– В общем, я хочу, чтобы ты там со мной был. У Толика рука, сам понимаешь. А у меня все очень хорошо идет. Очень. Там будет человек, который…

Юрка на секунду замолчал, потом осторожно протянул:

– Недоброжелатель.

Недоброжела-а-атель.

Я сказал:

– И чего?

– Я хочу, чтобы ты защитил меня. И я хочу, чтобы ты его посмотрел.

– Да? А на хер мне его смотреть?

Юрка быстро облизнул тонкие губы, потом понизил голос еще.

– Убить его.

– Ты чего, оборзел?

– Не там, не там! Конечно, не там! Потом! Ну что тебе стоит, Вить?

Юрка был ужасно пьяный, так что я просто дал ему подзатыльник.

– Ай!

– Охренел совсем.

– Вить, ну ты же в Заире хрен пойми кого убивал за хрен пойми что!

Я потер большим пальцем указательный.

– Да это не проблема.

– Да я не об этом. Там это работа была.

– Так и это тоже работа. Нормальная работа. Хуже других что ли?

– Там чужие, – сказал я. – А тут свои. Какие б ни были они. Вот ты, отморозь такая, а ведь брат мне. Вот.

– Да он никому не свой, мы там все никому не свои!

Я дал ему еще один подзатыльник, и тут внезапно Антон рот раскрыл.

– А куда ты едешь? – спросил он.

– Да там на Истре коттедж.

– А где?

– Тебе еще и адрес назвать?

– Да, – сказал Антон. – Назови мне адрес, я РУБОП туда пошлю.

Юрка пьяно нахмурился, язык прикусил, а Антон вдруг сказал:

– Шутка.

– Шуточки у тебя.

Анжела врубила музыку, они с Юркой пошли танцевать.

– Ну ты хоть потанцуешь со мной? – спросила Арина.

Антон сказал:

– Нет, я не потанцую с тобой. Я не умею танцевать. Но ты можешь потанцевать одна.

Я подумал: сейчас начнется, не хочу на это смотреть, а тем более не хочу участвовать. Я пошел курить на балкон, и в большой комнате увидел обрывки оберточной бумаги, оставшейся от подарков. Подарки тоже лежали на полу, в том числе и довольно хрупкие: чашка, набор для того, чтоб кораблики в бутылках собирать (этим любил заниматься отец Антона когда-то).

Обычно Антон сразу все убирает, а тут хаос такой.

На балконе было морозно – окно нараспашку открыто, и пепельница полна. Где порядок? Куда делся порядок?

Скурил одну сигарету, вторую. Тут ко мне Тоня заглянула, зябко ежась.

– Ты переживаешь, что он тебя ненавидит?

– Да что об этом переживать? Как думаешь, плеер ему понравился?

– Понятия не имею, если честно.

– Да и ладно, черт с ним. Музыка вон, пойдешь танцевать?

Вдруг она приподнялась на цыпочках, вцепилась мне в шею и поцеловала так крепко, а я был уже сильно пьяный, и мне прям очень этот ее жест понравился.

Я думал, она скажет, мол, не приставай, но она открыла дверь, шагнула в тепло и меня за собой повела. Я взял ее на руки, и она впервые с такой готовностью мне поддалась, легко, как будто мы с ней артисты.

Короче говоря, случилась у нас с ней Любовь прямо-таки с большой буквы. Чувственно, но некрасиво, прям на братском диване.

И вот мы лежим, и я ей говорю:

– А чего ты дома тогда не захотела?

А она мне:

– Не знаю. А ты думаешь нормально, если я у Арины прокладку попрошу?

– Нормально, – сказал я. – Наверное. Не знаю, как это у вас там делается. Перекись принеси еще.

И я хотел ей сказать: ты моя, моя, моя, моя – ну, как это у нас в семье принято. Но я ж помнил, как это ее почему-то обижает. А она сказала:

– Знаешь, вот я в детстве в бассейн ходила. Я большая трусиха, а другие девочки с трамплина прыгали. Он невысокий был, но я все равно большая трусиха. И я каждый день подходила к трамплину. И потом было ужасно, потому что я возвращалась обратно, и девочки на меня шипели, потому что надо же было по лестнице пройти, а они там стоят, ждут своей очереди. Ужасная трусиха, и все смеялись и бесились на меня. И вот, это случалось каждый раз, вот прямо каждый раз, когда я ходила на плаванье. У меня даже кличка была Тоня Прыгунья.

– Обидненько.

– И знаешь, когда я прыгнула? – спросила Тоня.

– Когда?

– В самый неудобный момент, когда тренер меня при всех отругал. У меня в тот день голова болела, и я не хотела идти в воду вообще, и он меня стал ругать, мол, зачем ты тогда сюда пришла, Тоня, ты не боец, сидела бы дома. И тогда я вдруг как взбегу по лесенке, и как прыгну! Ну вот. Мне кажется, пока я не зажму себя в угол, я никогда ничего сделать не смогу.

– А трахаться-то тебе понравилось?

– Пятьдесят на пятьдесят – сам процесс довольно болезненный, но все, что до, – очень здорово, всякие там ласки.

– А прыгать с трамплина?

– Нет, прыгать совсем не понравилось. Никогда больше не прыгала.

Она засмеялась, потом погладила меня по щеке и сказала:

– А самое приятное, что я чувствую, что ты меня любишь и позаботишься обо мне.

За стеной играла музыка, Анжела с Ариной о чем-то смеялись. Я легонько, нежно щелкнул Тоню по носу.

Она сказала:

– Пойду попрошу у Арины прокладку.

Я пошел искать в ванной перекись, потом долго оттирал с дивана пятно – кровь-то чем дальше, тем хуже стирается. Почти успел оттереть прежде, чем в комнату заглянула Арина. Она сказала:

– Я диван этот выкину.

– Можешь мне отдать, это такой хитрый способ отжать диван.

Она засмеялась.

– Такой ты забавный. Ей повезло.

Я ей:

– Ты это дело прекрати.

А она сказала:

– А когда я умру, что ты будешь думать обо мне?

– Что ты довыебывалась.

Она пожала плечами, как-то легкомысленно, весело.

– Жаль, что ты не будешь по мне страдать.

– Что за концерт-то ты опять устраиваешь?

– А! Возвращайся за стол – скоро полночь. Новый год наступит, а день рожденья Антона закончится. Я так этого жду!

Потом она крикнула:

– О, капитан Волошин! А твой отец был тоже капитан Волошин, или он был майор Волошин?

Я подумал: если ты не угомонишься, то жизнь твоя будет и правда такой вот недолгой, как ты себе навоображала.

И вот, когда мы столкнулись с ней в коридоре, я тихонько спросил:

– Хочешь к нам поехать?

– Потрахаться втроем предлагаешь с твоей неопытной подружкой?

– Ну да, – сказал я. – Соглашайся, будет весело.

Она махнула рукой, словно бы я не шутил, а в самом деле ей это предлагал.

– Не будет весело, шурави, будет очень-очень грустно.

Ну и ушла, короче, на кухню, а я подумал: и зачем мне тебе, сука, помогать?

Сели, в общем, опять за стол, я рядом с Тоней своей, и теперь это совсем по-другому, слаще воспринималось, вот, мол, она моя, была со мной, пахнет потом моим даже – приятно.

Вот это вышло славно, а остальное переменилось немного. То есть, Антон с Ариной все так же во главе стола, Юрка совсем носом клевал, Анжела тоже зевала, Тоня сидела задумчивая и вилку пальцем гладила. Вот вроде хорошо, но какое-то вдруг напряжение.

Я глянул на часы: ровно минута до полуночи. Налил себе, говорю:

– Ну вот и все. Новый год теперь уже окончательно наступил – поехали по новой.

Выпили, проводили уже, наконец, старый год, с концами. Пробило, значит, и вдруг, как в сказке, скрипнула дверь. Нет, серьезно – дверь в самом деле скрипнула. Я почувствовал присутствие мамкино. Невидимое присутствие – не во плоти, как у меня дома. Она зашла, никуда не села, ничего не сказала, у двери словно б и замерла. Антон обернулся. Юрка пьяно моргнул. Анжела и Арина совсем ничего не заметили, а вот Тоня прижалась ко мне.

А я знал: она пришла спраздновать с нами – в эту чудную, странную ночь. Мне вспомнились святки на ВДНХ, все эти пляски живых с мертвыми.

Антон приподнял рюмку так, словно бы точно видел, где мать стоит. Потом сказал:

– Спасибо, что пришли на мой день рожденья.

Ну чисто как мальчишка – детская такая фраза.

Потом он сказал:

– Я очень хотел на вас посмотреть. И поговорить.

– Да ладно? Что ж ты молчал-то весь вечер.

И тут Антон улыбнулся, показав неровные зубы. В детстве часто шутили, что он не улыбается, потому что их стесняется.

– А все нормально было.

Я не услышал, но мне показалось, что мать смеется.

Антон сказал:

– Вам кто-то должен это сказать. А я – ваш старший брат. Если я этого не скажу вам, то и никто не скажет.

– И что ты хочешь сказать?

– Пойдем покурим.

– И ради этого стоило так все дело обставлять? – спросил Юрка и засмеялся.

Антон перевел на него взгляд и повторил:

– Пойдем покурим.

– Дамы, – сказал я. – Мужской разговор, прошу простить. Не поминайте лихом.

Мы пошли на балкон, выкурить по сигаретке. Антон прошелся по оберточной бумаге, по подаркам, я боялся, что он раздавит стекло, поранится, ведь тапки он не уважал. Я осторожно отодвинул чашку с его пути. Что-то пластиковое хрустнуло, что-то шуршало. Юрка повернулся ко мне и покрутил пальцем у виска, а Антон чуть толкнул его в спину, мол, иди.

На балконе будто бы стало еще холоднее. Юрка обхватил себя руками, достал пачку сигарет, а Антон повернулся ко мне.

– Витя, ты не на войне.

– Чего?

Я думал, он начнет опять, мол, предал ты меня.

– Ты не на войне, – повторил Антон. – Ты дома. Ты ничего не понимаешь и живешь, как придется. Ты хороший человек, наверное. Если не считать моих личных к тебе вопросов – думаю, ты хороший человек.

Я этого вообще не ожидал. Я сказал:

– Я думал, ты меня ненавидишь.

– Я не хочу тебя знать, – сказал он. – Но это ведь тебя не меняет. Либо уезжай, Вить, далеко-далеко и живи, как хочешь, либо оставайся тут, и живи, как надо.

Я обалдел. Стою, курю, смотрю на него. Ну, знаешь, бывает – готовишься к одному, а огорошивает тебя совсем другое.

Антон повернулся к Юрке, взял его за воротник, встряхнул и сказал:

– Ты – наркоман. Ты торгуешь наркотиками. Ты убиваешь людей. Юр, это все очень плохо. И тебе за это придется заплатить. Все, что у тебя сейчас есть – у тебя есть взаймы.

В отражении застекленной балконной двери мне привиделась мать. Она стояла в своем мужском пальто, мужских штанах, с папироской в зубах. Откуда-то из области воспоминания, но смотрела – прямо на нас.

– По-хорошему, – сказал Антон. – Ты должен умереть, Юра. Так просто будет лучше.

Юрка слушал его, чуть склонив голову, как в детстве. И, высшая степень доверия, рука его была расслаблена, он не лез в карман, где пушка.

– Я ненавижу, – сказал Антон. – Таких, как ты. Но не ненавижу тебя. И я уважаю таких, как Витя. Но ненавижу Витю.

Все это, что про меня, что про Юрку, что про нас обоих, Антон говорил абсолютно одинаково, механически, словно воспроизводил заранее написанный текст.

В этот момент я заметил, как по его шее ползет муравей, я пришлепнул его большим пальцем, а Антон сказал:

– Больше никогда так не делай.

Я сказал:

– Не проблема – сам разбирайся со своими тараканами в голове.

– А ты все шутишь, Вить. Поздно уже шутить.

Девчата за нами подглядывали – я увидел их в большой комнате. Я махнул им рукой, мол, всё нормально.

Антон сказал:

– Это всё.

Тут уж я не выдержал:

– Да ладно? Всем раздал, да, молодец. А ты?

– Что, я?

– Женил на себе бабу против ее воли. Ты ж хороший мужик, умный – сам должен понимать, ничего хорошего из этого не выйдет никогда. У тебя крышак едет, Антоха. Ты всегда хотел как лучше, хотел быть правильным, хотел помогать людям. А теперь у тебя едет крышак, и скоро ты ебнешься окончательно из-за этой бабы!

Антон сказал:

– Причем здесь она? Дело не только в ней. Ничего не исправить.

Он снова дернул Юрку за воротник, и я ударил его по руке.

– Оставь его в покое. За тобой косяков не меньше.

– Да?

– Да! Не покрывал его никогда? Ни в чем ему не помогал?

– Так, – сказал Юрка. – Хватит об этом, давайте успокоимся.

– Ты пытался убить меня, брата твоего!

– Ты трахал мою жену.

– Хватит, хватит!

И тут Антон ударил кулаком по стеклу. Оно, конечно, не разбилось, но трещинами пошло. Мать в отражении исчезла. Антон посмотрел на поцарапанные костяшки пальцев, потом цокнул языком.

– Плохо, – сказал он.

– Истеричка, – пробормотал я.

– Да вы оба хороши!

– И ты тоже.

И вот, по гамбургскому счету, выходило так, что мы все друг друга стоим.

Такой вот вышел праздник.