Ночью перед сном запланировал на почту сходить – денег послать еще кое-кому из друзей. Почему-то полночи у меня это в голове крутилось, а вовсе не все остальное: не черти, не мать, не паук в голове младшего брата.

Утром, совсем рано, позвонил мне Антон. Я прибалдел, мол, какими судьбами.

А он мне говорит:

– Ты придешь ко мне?

– Когда?

– На мой день рожденья. Для родственников. С коллегами будет праздник в выходные.

– Не хочешь свою Арину с кучей мужиков знакомить?

Он помолчал, потом медленно спросил снова:

– Ты придешь ко мне на день рожденья?

– Да приду, конечно.

Молчим – в трубке шипение какое-то, а то и жужжание, я поморщился. Потом спросил все-таки:

– Только я не понял, а зачем тебе, чтобы я пришел? Ты ж меня ненавидишь теперь.

Он опять молчит. Долго молчит. Я подумал уже: а может, связь прервалась? Связь плохая была, как будто он звонит откуда-то очень издалека.

– Посмотреть на тебя хочу, – сказал Антон. – Приезжай, я на тебя посмотрю.

– Да базара ноль, так-то. Я, слушай, о другом хотел поговорить.

– О чем ты хотел поговорить? Я уезжаю на работу.

– Муравьи в голове. Пчелы и пауки, и всякое такое. Давай поговорим.

– Всё хорошо.

– Нет, не хорошо.

– Нормально, всё нормально.

– Я прям боюсь спросить, но есть ли у тебя трудности с насекомыми в голове? Да? Нет?

– Странная формулировка.

– Да или нет?

– Нет. Мне пора. Завтра к восьми приезжай.

– Понял. Антоха, давай мириться.

– Нет. Но я хочу тебя увидеть.

– Ты гондон!

Он бросил трубку, я остался с чистыми, звонкими гудками в ухе. Поглядев в окно, сплюнул в пепельницу и вернулся к Тоне. Тоня, сонная и теплая, обняла меня.

– А у Антона, получается, день рожденья прямо на старый Новый год, – пробормотала она.

– Ага. Совпало. Мы, кстати, к нему идем завтра. Надо купить подарок. Это будет полное говно.

– Подарок?

– Нет, его день рожденья. Он же меня ненавидит.

– Может, он хочет помириться.

– Да не очень похоже.

От Тони пахло еще не выветрившимися окончательно цветочными духами ее матери. Она смотрела на меня большими, как бы кошачьими глазами, чуть туманно-сонными. Вдруг опять стала гладить меня по носу, потом по лбу, потянулась меня поцеловать, ну и все к тому шло, что мы опять хоть руками поделаем друг другу. И тут она спрашивает меня:

– Виктор, почему сперма пахнет хлоркой?

Я сказал:

– Понятия не имею, спроси у доктора или у бляди. Вон, на вечеринке Арина будет. Она, наверное, знает.

Упоминание Арины ее сбило с нужного настроя, и она ушла в ванную, а я лежал в кровати и смотрел в потолок. Все эта Арина – как кость в горле, брат ненавидит меня из-за нее, Тоня ревнует, а я, идиот, сам во всем виноват. Я услышал, как в дверь царапается Хитрый, смелый и самый сильный, сжал ладанку на груди – она была очень теплой.

И мне подумалось сразу: а что мать затихла? Почему не ходит ко мне больше? Здесь ее кровь пролилась – здесь дом ее, сама говорила.

Впрочем, от жалоб на тему я был далек.

Позвонил Юрка.

– Здорово, Вить.

– И тебе не хворать? Как ухо?

– К ЛОРу записался.

– Хорошо, что не к экзорцисту.

– Это кто?

– Это изгоняющий дьявола.

– А есть такой? Сколько это стоит?

– В кино.

– Жалко тогда. В общем, я возвращаюсь в строй. Есть просьба: не в службу, а в дружбу: займи сегодня Анжелу. Она тут волнуется, бесится. Пускай с тобой походит – ты ж все равно не делаешь ни хера. Да? Да, Вить?

– Ну да, конечно, я ни хера не делаю. Это ты правильно понял.

– Только не злись! Очень тебя прошу, она будет мне названивать через каждые пять минут, она будет мешать. А я не хочу, чтобы она расстраивалась. Ты же идешь к Антону, да? Он сказал, что и тебя позовет.

– И меня, ну даже меня, даже Витю, мудака, он позовет – какая ж честь.

– Вот и езжай за подарком куда-нибудь. Анжела поможет выбрать! Ну или просто тебя развлечет!

– Один вот за женой уже не усмотрел, не боишься?

– Она первая женщина, которой я доверяю. А ты во второй-то раз так не проебешься. Займешь ее?

– Чем?

– Компанией, твоей и твоей мертвой девчушки.

– Тебе на работу не рано?

– Не парься, все ровно пока что. Я должен оставаться на плаву. Это ты свободен, как птица.

– Завидуешь?

– Переживаю за тебя. Тебя тоже надо чем-то занимать. Ну все, я вышлю ее к тебе на такси. Встретишь?

– Ну да.

– Вечером на такси посади, я деньги отдам. Ну, или сам заеду. Бывай.

Я положил трубку, почесал лоб, глядя на белизну за окном. Вроде бы и не было этой ебалы с пауком в голове. Радоваться или волноваться за такое его быстрое исцеление?

Тоня вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем.

– Сейчас Анжела подъедет.

– Что?

– Ну да, красотка, не провести нам время только вдвоем, а я думал тебе, наконец, вставить.

– Не пошли, пожалуйста.

Она села рядом со мной, продолжила вытирать волосы и выглядела очень недовольной.

– А зачем она приедет?

– Тебе что, не нравится Анжела? Ты говорила, что она тебе нравится!

– Нравится, просто, не знаю, я думала, мы вдвоем куда-нибудь поедем.

Девки есть девки. Но вот тут-то я заметил, что какая-то ее вечная нервозность, постоянный страх – это отступило слегонца. У нее появились какие-то планы, желания, мозги мне компостировать, опять же, начала.

Как бы исцелялась.

Я сказал:

– Ну, эта жизнь такова – ничего не поделаем, придется Анжелу развлекать. Давай, ты ей нравишься, она тебя всего на год старше – дружите.

– Она добрая, но глупенькая.

– Зато ты умная – вот и научи глупую.

Я вынес на лестничную клетку миску вчерашнего супа, но Хитрого, смелого и самого сильного нигде не было. Сам не понимал, зачем его подкармливаю. А все-таки жалко было.

Пока готовили завтрак, как раз Анжелина тачка подъехала. Я, как и обещал, вышел встретить ее, и она тут же подскочила ко мне и показала золотое колечко с маленьким бриллиантом на безымянном пальце.

– Смотри!

– Вижу. Красотища. Юрка одарил?

Бриллиантик играл на солнце, и разноцветные искры возникали и таяли от ее движений.

Я стукнул ее пальцем по руке.

– Спрячь. Нечего светить такими вещами.

Я сразу понял: это ей Юрка вручил орден за верность и храбрость.

Она сказала:

– Думаю, мы поженимся!

– Дай-то Бог, подруга.

– А ты когда Тоне предложение сделаешь?

– Тебе б только всех переженить, как в кино.

В лифте Анжела рассматривала и рассматривала свое колечко, под искусственным светом еще более яркое, а потом вдруг сказала:

– Я так испугалась за него.

– Ну ясен-красен, что испугалась.

– Спасибо тебе и Антону. Так было страшно.

Я пропустил ее, она едва не наступила сапогом в миску с супом.

– А это тут кто оставил?

– Я. Это для котов – бродят тут всякие.

Тоня открыла нам дверь, вкусно пахло кофе и гренками. И вдруг мне подумалось: а ведь не было у меня дома так уютно с тех пор, как Лена уехала. Анжела сняла сапоги и пошлепала по полу, проигнорировав тапки. Она плюхнулась на табуретку, взяла чашку кофе.

– Слушай, Витя, можно я у вас покурю?

– Да кури ты сколько хочешь, не проблема.

– Только Юрочке не скажешь?

– Не скажу. Слушай, подруга, поможешь мне подарок выбрать для Антохи?

– Он тебя пригласил, да. Слушай, а странно это?

– Я тоже подумал. Но подарок все равно надо. Я не подарок, значит надо другой подарок.

Она громко засмеялась, потянулась к сахарнице.

Тоня молчала, уставившись в свою чашку – как с ней частенько бывало в обществе. Анжела щелкнула зажигалкой, жадно затянулась, выдохнула дым и разогнала его рукой.

– Ну поехали на Горбушку, – сказала она. – Техника всем нравится.

– А ты вот знаешь, что бы Антону понравилось?

– Да понятия не имею! Он же твой брат! Ты должен его знать!

– Да черт его знает!

Анжела задумчиво кивнула, потом сказала:

– И в тихом омуте черти водятся – еще пословица.

– На Горбушку, так на Горбушку, – сказал я, вгрызаясь в гренок.

А Анжела вдруг встала, подошла к окну и сказала:

– Нет, ну это было ужасно страшно.

– Ага, – сказал я.

– Я, когда с ним согласилась, думала, всякое будет, ну, понимаешь, какое – про бизнес его этот. Но никогда не думала, что у него за семья, и что такое может случиться совсем уж страшное, как в кино.

– Да о таком особо никто и не думает.

– Я вообще трусиха по жизни, Витя.

Я глянул на Тоню.

– Трусихой быть нормально, ничего страшного нет в том, чтоб бояться.

– И испугалась сильно.

– Немудрено.

– Но вот только я его все равно не брошу.

– Потому что он хороший, – я хлопнул в ладони. – Ешь давай.

После завтрака Анжела ушла прихорашиваться в ванную, забрав с собой Тоню. Я доел гренки, ополоснул посуду и пошел смотреть телик. И вот они вышли, Тоня брызнула на себя маминых духов, которые ей прежде не нравились.

– Ой, какой запах! – сказала Анжела. – Маме как-то подруга из Болгарии привезла флакончик розового масла – вот так же он и пах. Нет, этот даже свежее! Очень здорово! А у Арины тоже с розой духи! Но еще с лавандой. Не помню только, как называются они.

Я сказал:

– Всё, на выход.

– Может, Антону парфюм какой-то подарить?

– Антон не любит запахи, – сказал я.

– Жалко!

Когда мы вышли, я увидел у мусоропровода Хитрого, смелого и самого сильного – он зелено зыркал на нас кошачьими глазами и улыбался, но близко не подходил.

– Предатель! – услышал я. – Какой ты предатель! Я думал, мы друзья с тобой – раз ты мне супу вынес! А ты это нацепил! Ничего, ничего, все равно я получу твое тело!

Тут я понял: как черт от ладана – это придумано не случайно. Ну, очень удобно.

Анжела сделала шаг к Хитрому, смелому и самому сильному.

– Ой, что за котик!

Я сказал:

– Лучше тебе его не трогать. Он больной.

– Ой, бедняжечка. Может, его к ветеринару?

– Он на голову больной.

– Да уж, и почему нет ветеринаров-психиатров?

Я так спешил уже выйти из дома, так спешил их затолкать в лифт и увести подальше от подъездного черта, что осознал недостаток чего-то важного лишь, когда мы вышли со двора.

– Бля, барсетка. Стойте тут! Сейчас вернусь!

Анжела достала из черной, блестящей сумочки жвачку и протянула ее Тоне.

Когда дверь открыл, сразу услышал, как на сковородке масло скворчит.

– Ты чего тут делаешь? – спросил я.

– Я дома, – сказала мать. – Ты забыл?

Я заглянул на кухню. Она стояла в своем зеленом платье, измазанная землей, пахнущая землей, будто с утреца выбралась из могилы, и кашеварила на моей кухне. Мать жарила макароны, щедро полив их маслом – из любого продукта сделает маловразумительную херню. Тоже талант своего рода.

Я сказал:

– Да ты же вкуса не чувствуешь.

Она сказала:

– Но я голодна. Иди куда шел.

Ее желтые пальцы потянулись к солонке, затем отдернулись – привычка. Я сказал:

– Делаю выводы, соль ты больше не любишь.

Она сказала:

– Иди, Витюш. Скоро, скоро поди решится что.

– Что решится, мать?

– Ты молодой, ты будешь жить, – она сплюнула. – Ты не будешь жить.

Я цокнул языком.

– Сковороду за собой помой только.

Вот будет забавно, если упокойница мать моя еще и гору грязной посуды оставит.

Я взял барсетку, пересчитал деньги.

– Слава богу, хоть не воруешь ты еще.

– А на что мне деньги теперь?

– А жрать тебе на что?

– Я голодна, – сказала она с каким-то утробным, звериным прирыком.

Я махнул на нее рукой, спустился вниз. Анжела и Тоня терпеливо ждали меня. Как только я подошел, Тоня сразу же вцепилась в мою руку. И все-таки некоторая мертвенность успела в ней проступить. Анжела посмотрела на Тоню очень задумчиво, потом сказала:

– Ну пошли. Триста лет на метро не ездила!

Мои надежды на будний день не особенно оправдались – Горбушка встретила нас привычным столпотворением. Запах сигаретного дыма, пластика и человеческого пота – причудливый запах будущего, такая у меня ассоциация.

Мы бродили между рядами в открытой и крытой части этого самого большого и самого впечатляющего радиорынка. Я купил еще кассет отцу – все равно хотелось радовать его, хоть бы и всякими мелочами. Но у меня совершенно не было идей, что подарить Антону. Еще и ситуация паскудная такая, он же меня ненавидит, а я подарок ему несу, и вроде, если человек тебя ненавидит, подарок должен быть лучше или хуже?

И я так хотел мириться.

Впрочем, ну, ответственность за свой поступок я вполне осознавал. Непонятно мне было одно: Антонов папа с моим отцом тут же отношения разорвал – как узнал, что мать с другом его в постели кувыркалась, а Антон, ну, во многом похожий на своего отца, его, так сказать, более стремная версия, вдруг приглашает меня на день рожденья, вместо того чтобы забыть о том, что я существую в этом мире.

Странность, странность.

И тревожная.

В общем, гуляем мы между рядами, а Анжела тут и говорит, вдруг глянув на Тоню:

– Юрочка мне рассказал, что ты уже умерла.

Она сказала это как бы между делом. Ну, мы с Тоней обалдели. Я подумал: блин, Юрка, язык у тебя за зубами плохо держится, а у дамы твоей – тем более.

– Да? – спросил я. – Так и сказал?

– Ну да.

Анжела все это упомянула как бы между делом, рассматривая большой, черный музыкальный центр.

Тоня сказала:

– Ну, он не соврал. Может, даже лучше, если это не будет тайной.

– А почему ты умерла? Я имею в виду, ты молодая.

– Меня машина сбила, – сказала Тоня. – Может, ему какие-то инструменты купить? Ну, не знаю, электродрель.

– Вижу, ты знаток, – засмеялся я.

– А я думала, – сказала Анжела, – тебя изнасиловали и убили. Ну, ты такая молодая, я думала, это обычно так происходит.

– Да нет, – сказала Тоня. – Больше шансов, что тебя собьет машина. Машины очень-очень страшные! Куча людей погибают из-за машин!

Она опять перевозбудилась в этом своем нервном стиле, ей стало жарко в шапке, и она ее сняла. Анжела увидела почти отклеившийся пластырь, приподняла его, но не обнаружила дыру в голове.

Тоня сказала:

– Обычно там проломлен череп. Но рядом с Витей я становлюсь обычной, живой. Все становится прежним.

– О, какая вы хорошая пара! – И чуть помолчав, Анжела спросила: – А я? Что будет со мной, когда я умру?

– Я не знаю, – сказала Тоня. – Я не оказалась там, где должна была. Я умерла преждевременной смертью, в результате несчастного случая, никогда не была похоронена, и колдовка кормила меня своей кровью, чтобы связать нас. Я не знаю, что происходит с теми, кто умер как надо.

– Даже смерть можно залажать, – сказал я. – Жизнь прожить – не поле перейти, уж истинно так. Слушай, надо что-то не сильно дорогое, а то он подумает, что я подлизываюсь.

– Может, плеер ему все-таки купить? Если не любишь музыку – можно, не знаю, языки учить, – сказала Тоня.

Анжела глядела то на нее, то на меня.

– Ну давайте плеер, – сказала она. – Слушай, Тоня, а что с тобой будет? Ты будешь стареть? Значит, если меня убьют, я восстану?

Тоня сказала:

– Что со мной будет, я не знаю. Но знаю, что не каждый, умерший неправильной смертью, встает из могилы. Тут должны сойтись несколько факторов.

– А вот Антон говорил, что многих так никогда и не находят, сами тела, хотя понятно, что эти люди мертвы, но тел нет.

– Ну да, – сказала Тоня. – Вполне возможно, что эти покойники не сумели умереть. Или что убийца хорошо спрятал труп, или что животные растащили его на части.

– Да, – сказал я. – Куплю плеер. Так же и книги можно слушать, да? Бывают такие книги – на кассетах. Ну и вот. Всё, пошли за плеером!

Тут Анжела топнула ножкой.

– Да почему вы так нормально к этому относитесь? Это же полный пипец!

Мы с Тоней переглянулись. Я сказал:

– Ну, просто я вообще всегда принимаю жизнь такой, какая она есть.

– А я привыкла.

– Мне страшненько, – сказала Анжела. – Вдруг это часто бывает, я разговариваю с кем-то, а он уже мертвый.

– А ты с друзьями любимого своего часто разговариваешь? – спросил я и засмеялся. – Вот там – бывает.

Мы еще побродили в поисках неплохого кассетного плеера по выгодной цене, и чем дальше, тем более я убеждал себя в том, что это хороший, многофункциональный (многофункциональнее, чем кажется!), приятный подарок.

Кроме того, небольшой – чтоб швырять его мне в лицо было удобнее.

Со всех сторон хорош. Короче, купили Антону синюю «соньку» с тонким корпусом – тем лучше получить такой по морде.

Анжела все переживала из-за Тони, а я думал: это ты еще половины страшных подробностей не знаешь.

Когда мы вышли, солнце как-то ярко-ярко светило. Особенным вот этим зимним светом – когда лицу становится теплее, и ты радуешься этому неожиданному, незаслуженному ощущению.

Мой батя, не такой большой фанат зимы, как я, всегда говорил, что такие моменты оправдывают существование зимы в целом.

Я замер на минутку, чувствуя, как свет становится теплом у меня на коже, а Анжела сказала:

– Погодка просто супер, ну давайте еще на ВДНХ съездим, погуляем, пожалуйста! А то я приеду, и я буду все время думать о том, что там у Юры в голове! Пожалуйста!

Тоня посмотрела на меня.

– Да без проблем, – сказал я. – Люблю ВДНХ, все любят.

– Я не люблю, – сказала Тоня. – Потому что там толпа.

– И здесь толпа.

– Это уж точно.

– Да не ной, прогуляемся еще, почему нет? Хороший день, смотри, какой!

Анжела обняла меня, потом Тоню.

– Мы – семья! – сказала она. – Как я этому рада!

Ну разве она не прелесть?

Поехали, короче говоря, на ВДНХ – гулять дальше. Раз такой красивый день, то отчего бы и нет?

– Жаль, аттракционы не работают! – говорила Анжела. – Я так люблю аттракционы! Тоня, а ты когда мертвая, у тебя ничего не болит?

Тоня качнула головой.

– Да что ты доебываешься до нее?

– Просто хочу знать, как мир устроен.

– Столько вопросов и никаких ответов.

– Слушай, Тоня, а ты бы лучше совсем умерла или вот так?

Я подумал: у-у-у-у, сейчас-то она выбесится. Но вдруг Тоня ответила вполне охотно.

– Раньше я думала, что лучше бы я совсем умерла. А теперь все совсем наоборот. Может, я не в полном смысле живая, но жизнь моя не закончилась. Раньше я думала, что я очень несчастна, а теперь мне кажется, что, наоборот, мне повезло. Больше бы повезло, если бы я так и жила, как все нормальные люди. Но в могиле лежать, может, и спокойно, но уж точно там не может быть хорошо, а мне иногда бывает очень хорошо.

Я подумал: может, это она обо мне?

На ВДНХ народу было не так много. В павильонах шла бойкая торговля, но мы просто гуляли, рассматривая неработавшие фонтаны. Иногда мне хотелось обернуться и поглядеть на золотой шпиль над центральным павильоном – игла, уткнувшаяся в небо.

Так здорово – так приятно и просто, ничего проще на свете нет, чем зимний день под ярким солнцем. Анжела все выспрашивала у Тони, как жить после жизни, а я глядел в небо, необыкновенно синее.

Да только вдруг посреди этой благодати стало отчетливо неприятно: как будто что-то вот-вот должно случиться нехорошее. Я зажмурился. Внутри головы опять зажужжало, и я почувствовал, как они ударяются друга о друга там.

– Виктор? Виктор, ты в порядке?

– Витя?

Навязчивое шевеление в голове не давало сосредоточиться, я пробормотал:

– Сейчас, сейчас.

Девчата усадили меня на край фонтана, я принялся тереть глаза, чтобы унять шевеление в голове. Я чувствовал, как они там передвигаются, чувствовал их цокот, и это поднимало волну желчи от желудка к горлу – как самое противоестественное чувство на свете.

Рука непроизвольно потянулась к поясу – к оружию. Я не взял Юркину ПМку, но дело было даже не в этом. В первый раз, после Афгана-то, мне было тяжело вернуться: от постоянного ощущения опасности – в мирную, обычную, человечью жизнь. Потом-то само как-то переключаться стало, не в ручном режиме, а так – по прибытию, с опытом все легче.

Бывали периоды повышенной мрачности, но очень, очень давно не было того самого ощущения где-то в затылке, которое заставляет тянуться к оружию, которого на тебе и нет, смешивает воспоминания, кидает в ощущение какой-то отчаянной беспомощности – без возможности немедленного сопротивления.

Вот что я, по-честному, собирался делать? Враги в голове – в голову себе, что ли, стрелять?

Похватал воздух рукой, потом глубоко вдохнул. Жужжание скрывало голос Тони, тихий, и перекраивало голос Анжелы. Вдруг я почувствовал, как в носу сильно зудит. Непроизвольно, как это бывает при насморке, я закашлялся. Затем я почувствовал, как она, с жужжанием, вылезает из ноздри. Я подставил руку, и пчела выпала мне на ладонь.

О, охренеть, какое это было зрелище: золотая, прекрасная, жирненькая пчела посреди зимнего ВДНХ, в морозном, прозрачном воздухе. Она перебирала лапками, а потом взлетела, быстренько превратившись в одинокую черную точку.

Я утер каплю крови, выступившую под ноздрей.

Анжела пищала от страха, а Тоня отвела мои руки и стала рассматривать мой бедный нос.

– Тебе лучше? – спросила она. Некоторое время я смотрел на нее довольно бестолково, затем кивнул. – Пойдем домой, Виктор.

Я покачал головой.

– Нет уж. Мы приехали гулять, и мы будем гулять.

Раньше, когда причины у моих хворей головных были проще, я всегда действовал именно так – никогда не уходи, не прячься, не позволяй себе забыть о том, что ты дома, что ты можешь делать все, что захочешь.

Анжела спросила:

– А может, правда, домой все-таки? Вить, а Вить?

– Нет, не домой. Отличная погода, мороз и солнце, как у Пушкина, не нойте.

– Но у тебя только что из носа вылезла пчела!

– И что? Разве ж это повод горевать? Вылезла и вылезла, я про нее уже позабыл, и нечего мусолить эту тему.

Жжение и жужжание в голове и вправду улеглись, словно бы вылезла та самая лишняя пчела, а остальные вполне хорошо укладывались в мою голову.

Я сказал:

– Пчела навела меня на мысль. Там где-то должна медовуха продаваться, да? Вон там, по-моему.

Девицы посеменили за мной.

Я сказал:

– Отличный зимний день на ВДНХ.

Они не стали спорить, и я был им за это благодарен. А медовуха и правда продавалась, и еще мы пирожков себе купили с картошкой. Сели опять на краю фонтана, пьем, жуем. Анжела спросила:

– А врач их не вытащит? Знаешь, как вот делают трепанацию черепа.

– Да я лучше с ними буду жить!

– И у Антона в голове такое?

– У него муравьи в голове, – сказал я. – Мне батя сказал, а ему – Антонов папа, умерший шестнадцать лет назад. И я еще во сне видел. А, долгая история.

Мы пошли дальше, девицы явно напрягались, а я вот, наоборот, потихоньку расслаблялся. Так бывает, когда боль уходит – головная или любая другая. Просто становится хорошо и радостно жить от того, что не болит, не тянет.

Некоторое время мы довольно бестолково бродили туда-сюда, мне лично достаточно было просто глазеть на всё и больше ничего не хотелось. Анжела периодически на ходу подкрашивала губы или ресницы – как кошка, которая умывается, когда нервничает. Тоня молчала, думая о своем, но периодически косо на меня поглядывала. Не люблю выглядеть больным песиком перед кем-либо, а перед девчонками – и тем более не люблю, так что вид я поддерживал уверенно-бодрый и старательно притворялся, будто знаю, куда иду.

Перед стеклянным, темным павильоном Химпрома зацветились ярко какие-то народные гулянья.

– Во! – сказал я. – Глядите!

У меня это все ассоциировалось главным образом с Масленицей. А до нее было еще далеко – и не факт, что доживабельно далеко.

– Эх, – сказал я. – Тонька, твоя мама бы сейчас пригодилась – она ж фольклорист.

Тоня внимательно смотрела на происходившее веселье: мужчины в каких-то полушубках, женщины в ярких платках, хаотичные удары в бубны и растянутые, размашистые звуки гармони. Кто-то вращал шесты с разноцветными лентами, продавались сласти всякие по типу рыжих карамельных петушков.

– Странно, – сказала Анжела. – Еще ой как рано для Масленицы!

– Святки – дни между Рождеством и Крещением, – сказала Тоня.

Народ вокруг собирался, глядел на всю эту веселуху так же удивленно и радостно, как и мы.

Тоня покусала губы, она была на чем-то серьезно сосредоточена.

– Святки? – спросила Анжела. – Это как старый Новый год?

– В народной культуре, – сказала Тоня, – Новый год не так активно праздновался в досоветскую эпоху. Куда более значимым праздником было, конечно, Рождество.

– Но как-то же он праздновался, – сказала Анжела.

– Не совсем понятно, когда Новый год у древних славян традиционно праздновался, возможно, в марте, это и понятно – он был связан с течением естественного сельскохозяйственного цикла. Затем праздновали в сентябре – не к началу, а к концу естественных природных циклов. Идея праздновать Новый год посреди зимы на первый взгляд странная. Петр I таким образом старался приблизить времяисчисление к европейскому. Но Новый год попадал на куда более важный период – святки. Праздничные дни между Рождеством и Крещением. Первые дни святок очень светлые, радостные. Колядки, гадания, угощения. А вот дальше, чем ближе к Крещению, тем ночи считаются страшнее и опаснее. В некоторых областях вторая половина святочных вечеров называется страшными вечерами. В это время граница между живыми и мертвыми становится тонкой. Это пограничный период: темный, зимний период перед тем, как солнце отчетливо станет сильнее. Поэтому в этот период гадают, и поэтому в этот период мир живых и мертвых сближается. С четырнадцатого, кажется, начнется как раз страшная половина святок. А сейчас – догуливают веселую. Кстати, языческий корень праздника – не столько праздник смены года как таковой, хотя позже стал ею считаться – сколько праздник рождения солнца, молодого солнца, еще слишком слабого, чтобы греть. Я думаю, что раньше он праздновался где-то около зимнего солнцестояния – в солнцеворот. Это ведь и есть рождение нового солнца. Просто потом все сдвинулось.

– Век живи – век учись, – сказал я. – Ну, рождение солнца, по мне, довольно новогодняя штука.

– Да, – сказала Тоня. – Немного по-новогоднему. Но еще темно. Еще нет никакой смены сельскохозяйственного сезона. Это праздник предначала – поэтому у него есть благая и неблагая стороны.

Анжела сказала:

– Тоня, такая ты умница.

– Да, спасибо. Виктор говорит, что моя мама – фольклорист, может быть, я узнала это от нее. Я не помню.

– А ты чувствуешь себя могущественнее в святки?

– Да нет, как обычно.

Она почему-то напряженно вглядывалась в толпу, я пытался увидеть то, что видит она, но не мог – гулянья, радость, вспышки красного, белого, зеленого, синего, танцы, крики, песни. Диковатое и разухабистое веселье. Было в нем что-то такое подлинное, глубинное, почти, может, даже злое. Я заметил, что полушубки у мужчин вывернуты шерстью наружу, и еще заметил людей в масках коз и медведей – прямо очень и очень реалистичных.

На одних шестах, с которыми играли и дрались, вились разноцветные ленты, а на других, высоко поднятых к синему небу, сверкали вырезанные из дерева многочисленные солнца.

Все это было страшно заразительно, словно гуляки знали что-то, о чем не знаем мы, но звали всех случайно причастных принять участие в своем веселье.

Пахло горячим тестом и карамелью, медом и жареным мясом – неподалеку раздавали гуся, кажется, – редкую птицу в наших городских джунглях.

Все это так здорово, так маняще выглядело, и вдруг Тоня сказала:

– Здесь много таких, как я.

Анжела рядом со мной вздрогнула.

– В смысле?

– Живые и мертвые.

Тоня указала на шест в середине: развевались длинные, цветные ленты, и вокруг шеста прыгали и скакали люди, то в хороводе, то – расцепив руки.

– Живые танцуют с мертвыми, – сказала Тоня. – Какая-то чертова карусель.

Люди, кружась у столба, хватались за ленты, отпускали их, заплетали и расплетали, быстро-быстро. Но я не мог определить, кто из них живой, кто мертвый – в таком-то бедламе.

Да и зачем?

– Пошли потанцуем! – сказал я. – Как оно надо – живой с мертвой! Анжела, пошли!

Анжела с нервным смехом ухватилась за мою руку. Почему-то меня поглотило страшное веселье, мы танцевали, прыгали вокруг шеста, и я крепко держал руки Тони и Анжелы. А напротив меня скакала тетка лет, наверное, пятидесяти, и я вдруг понял, по взгляду, что она померла.

Но это мало ей мешало, и улыбка ее, застывшая, чудная, казалась мне вполне человеческой – ну просто немного другой, чем бывает она у живых.

Вспомнились эти картинки средневековые – пляска смерти, или как там – это правильно, всегда живые с мертвыми, по-другому ни у кого не получится.

Клянусь, я выпил только немного медовухи, еще у центрального павильона, но до чего пьяным я чувствовал себя.

Мы кружились под громкую, отдающую безумием музыку, и в какой-то момент я схватил Тоню и посадил к себе на плечи, она крепко вцепилась в меня, а я снова кружился, кружился, кружился.

Вдруг я услышал Тонин смех – громко-громко, вообще неожиданно.

Анжела крутилась с синей лентой в руках, прыгала, как козочка, а потом, крепче обхватив ленту руками, подалась назад, едва не упав. Я схватил ее и, с Тоней на плечах, выбрался из эпицентра всеобщего веселья, запыхавшийся и голодный.

Я поставил Тоню обратно, она вскрикнула.

– Ой!

Потом опять засмеялась.

Теперь-то мне было ясно, что в той веселенькой, пестрой толпе мертвых действительно было в достатке – в своем странном, пьяном кружении мне даже показалось, что я видел одного, чья голова держалась на ненадежном прицепе кожи и растянутых мышц, а кость была подломлена, как деревце.

Ну, впрочем, может оно мне и показалось – вообще-то ни за что не могу ручаться на том гулянье.

Я потащил девчонок есть, я был жуть какой голодный. Мы выстояли очередь за гусем в яблоках, взяли еще медовухи и каких-то баранок и сухарей – домой.

Потом Тоня сказала, что хочет леденец. Стоим, короче, в очереди за карамельными петушками, тут вижу – мальчишка один, лет ему одиннадцать было, наверное.

Он грыз леденец и смотрел на гуляющих. К его пушистой шапке были приделаны оленьи рожки. Выглядел он, мягко говоря, потерянным. А черты его лица, бледность и некоторая болезненность напомнили мне об Антоне. У них на самом деле имелось некое сходство. Вот я клянусь, в первую секунду я подумал, что это брат мой, только такой, каким был много лет назад, вдруг передо мной – потом прошел обман зрения, но странное ощущение осталось.

Я подошел к нему.

– Здорово, братик, – сказал я. – Где твои родители?

Он поднял на меня взгляд, потом вытянул руку и указал в толпу.

Тоня осталась в очереди, зато Анжела подошла.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Мальчик ответил:

– Олег.

– И ты не потерялся?

Он покачал головой. Я подумал, что доставать ребенка не буду, но пригляжу, чтоб его забрали. А вот Анжела не отставала.

– Ты выглядишь так, как будто потерялся.

Олег молчал. А потом он вдруг сказал:

– Солнцеворот.

Я услышал это слово от Тони вот прям совсем недавно, тут же, но почему-то уже не мог вспомнить, что она имела в виду. Вроде бы она говорила, что этот солнцеворот раньше или позже.

– Пошли, Анжел.

Но Анжела все еще обеспокоенно крутилась вокруг него.

– Надо найти его родителей.

– Ну присмотрим за ним, что его доставать.

Вдруг этот Олег глянул на меня, и тем более показался мне похожим на Антона. Он спросил:

– Ты – воин?

Меня удивило старомодное слово. Я кивнул.

– Хорошо, – сказал Олег и поправил один рожек.

– Ладно, братик, – сказал я. – Мы тут неподалеку, если что. Подождем, пока тебя родители не заберут – обращайся.

– Спасибо, – ответил он.

Я потянул Анжелу за собой, к тому же очередь наша подходила, а деньги были у меня.

Мы еще некоторое время грызли леденцы на разраставшемся морозце. Олега довольно долго никто не забирал, и мы уже подмерзли. А я все думал: до чего похожий на Антона в детстве. Это хороший знак или плохой?

Наконец, его забрали. Высокий мужчина и женщина в длинной красной юбке, родители, видно.

– Они же не маньяки? – спросила Анжела.

– Да родители это. Видишь, он маму за руку взял.

– А если это гипноз?

– У тебя так серьезно с Юркой, что ты решила разделить его паранойю?

Но все-таки я еще понаблюдал, чтобы с ребенком все было в порядке – прикипел я к нему. Когда его родители встали в очередь за пирогами, я окончательно успокоился.

Я сказал:

– Ну, погуляли хрен пойми на каком празднике, пора и честь знать.

Анжела сказала:

– Классно, что поехали! Я же говорила, будет круто! Отличный, суперский день!

Я нащупал в куртке гондоны, наклонился к Тоне и спросил:

– Слушай, у меня тут мысль: давай сегодня потрахаемся уже по-настоящему, гондоны есть, если что.

Тоня уставилась на меня, всем своим видом демонстрируя оскорбленную невинность. Я уже и забыл, сколько мороки с целками.

Поехали домой, а дома после матери, конечно, осталась грязная сковорода в подтеках жира. Анжела сказала:

– Фу! Хоть иногда бы мыли!

Я сказал:

– Мы и моем. Это мать моя.

Анжела захлопнула рот, я замочил сковороду и поставил чай, Тоня выложила баранки и сухарики. Изредка она посматривала на телефон. Может, решалась родителям позвонить. Стоило бы. Что они думали о ней? Что она наркоманка? Что она родила? Что ее шиза разбила? Что у нее СПИД? Да мало ли. Может, все сразу.

А Тоня ни в чем не была виновата.

Я сказал:

– Да позвони ты им. Скажи, как есть. Скажи, почему не можешь увидеться.

И снова заползла ко мне мыслишка – запродать душу свою Хитрому, смелому и самому сильному. Я задумчиво потрогал ладанку под тельником.

Анжела спросила, в чем проблема, и Тоня вкратце рассказала.

– Кошмар какой, – сказала она. – Ты должна рассказать им всю правду.

– Я боюсь.

– Да ты хоть представляешь, что они пережили? Они, может, думают, что ты ненавидишь их. Витя, ты их видел, да? Они хорошие люди.

– Славные.

– Вот! Они поймут!

– Нет, не могу. Это для них будет слишком. Они знают, что я живая, это уже больше, чем они ожидали. Я боюсь, что могу принести им несчастье. Ничего еще не окончено, я это чувствую.

И все же, несмотря на эту страстную отповедь, Тоня периодически бросала задумчивые взгляды на телефон.

Приехал Юрка. Он сказал:

– Опять мимо вас проезжал, у Васьки был.

Я привел его на кухню, попить чай, и Анжела начала рассказывать про наши все приключения. Юрка подгрызал баранки и слушал, иногда нервно вдруг дергая коленкой.

Я сказал:

– Ну, как тебе? Как мы день провели?

– Отлично вы день провели.

– Видишь, у меня тоже пчела в голове была.

Юрка пристально посмотрел на меня, потом сказал:

– Не сходи с ума. Ладно? Я подумал, если я буду думать об этом еще – я сойду с ума. Но есть у меня предположения, в чем тут может быть дело.

– В матери и чертях, – сказал я.

Юрка покусал костяшки пальцев.

– Это легкое объяснение.

– Не такое уж легкое.

– Это значило бы, что никто не хочет меня убить, – сказал он.

И я подумал: он едет. В смысле – любой здоровый человек, без нарушений в мышлении, сложил бы два и два. Я не еду, а он едет. Но я тоже могу поехать. И Антон (а может – и уже). Такова наша общая судьба.

Ну, приятной езды.

Юрка наклонился ко мне и сказал:

– Есть разные технологии, да? И биологические. Можно посадить в голову яйцо паука, да? Он вылупится в теплой среде.

От ушлого бандита эту бредятину слушать было очень некомфортно. Я сказал:

– Таблеточки попей.

Потом подумал: о, ты же пьешь таблеточки и колешь растворчики.

Я взял его за воротник и сказал:

– Долбить прекрати. Серьезно. У тебя крыша едет в два раза быстрее от этого говна.

– Да нет-нет, – сказала Анжела. – От героина ему лучше. Ему бывает плохо от кокаина.

Юрка смотрел на меня светлыми глазами с жутковато узкими зрачками.

Я сказал:

– Ты должен мне пообещать, что перестанешь долбать, по крайней мере, то, что тебе мозги кипятит.

Он смотрел на меня, смотрел, а потом вдруг засмеялся, широко-широко открыв рот, показав зубы и откинув голову назад. И я дал ему слегка по лицу открытой ладонью – чтобы привести в себя, и он замер, мгновенно перестав смеяться.

Он сказал:

– Это тебе никто не может навредить, Витя.

И он опять засмеялся так, словно, не знаю, как объяснить – словно у него болело сердце.

Встал, махнул Анжеле, мол, собирайся, и еще хохотал в коридоре, периодически повторяя:

– Прекрати долбить, прекрати долбить.

Я чувствовал себя скверно.

Юрка сказал, так мягко-мягко, мягко, как свет в коридоре от одной старой лампочки:

– Витя, мы взрослые люди с тобой. Мы всё должны понимать. А ты так давно не был в Москве.

Я сказал:

– Это твоя жизнь, а? Только вытаскивать пауков из твоих ушей буду я. Или Антон.

– Я уважаю тебя сильно, Витя, за то, что ты совсем не злой, – сказал Юрка.

Анжела посматривала на него с беспокойством, но послушно застегивала шубку. А Юрка сказал:

– Спасибо на добром слове.

– Что-то знакомое, – сказала Анжела.

– Это Есенин, милая.

Я открыл ему дверь.

– До завтра, Витя, – сказал Юрка. – До завтра, родной. Тонечка, пока!

– Пока, Юра.

Они ушли, а я остался стоять в коридоре.

– Виктор!

– Что?

– Ты не виноват.

Я почесал ноздрю, из которой вылезла сегодня пчела.

– Ну, – сказал я. – Можно было вырубить его, запереть в Волошинском доме и переломать.

– Это неисполнимо, учитывая его работу, – сказала Тоня. – И стало бы только хуже. А что за Волошинский дом?

– Ну, дача бабушки и дедушки Антона – мы так зовем. По факту она Антонова, но Юрка и я тоже ездили туда.

Мы посидели еще на кухне, я все надеялся, что Тоня звякнет родителям, но она только опять начала кусать ногти.

Тут вдруг телефон зазвонил, Тоня вздрогнула, а я схватил трубку. Я не давал наш номер родителям Тони – подумал, она должна сама решить. Но вдруг возникло ощущение, что это они.

– Алло.

В ответ раздался женский плач, вот прям такое горестное рыдание.

– Алло? Женщина, говорите.

Рыдания, почти что вой. Совершенно неузнаваемый, истеричный вой.

– Так, – сказал я. – Откуда вы звоните?

Одни рыдания, и ничего, кроме них.

– Слушайте, – сказал я. – Я не смогу вам помочь, если вы не скажете, где вы, и что с вами случилось.

Да кто вообще мог так горько рыдать в телефонную трубку. Не просить о помощи, ничего. Вот она рыдает безутешно, я слышу, как ее душит слезами, соплями.

Я дал трубку Тоне, чтоб она послушала.

Тоня взяла трубку, прижала к уху, затем отвела от уха, снова приблизила. Она покачала головой, мол, понятия не имею.

– Женщина, скажите что-нибудь, – попросила Тоня.

Но я и со своего места слышал – в трубке продолжаются рыдания.

Минут пять еще мы слушали эти горькие, звериные женские рыдания, а затем связь прервалась.

Я сказал:

– Ну и что это было?

Тоня сказала:

– Будущая страшная история для приятной компании.

Но мне вот отчего-то совершенно не смешно было. И даже когда мы легли спать, все чудилось мне где-то отчаянное, хриплое, чье-то рыдание.