Мы рано легли, оттого и проснулись посреди ночи. Напало такое странное оцепенение, приятное оцепенение от ощущения, что ты проснулся не вовремя, не в правильный момент. Я врубил телик, он тихонько светился и бормотал.

Я прижал Тоню к себе, и она послушно уткнулась носом мне в шею. Мне вспомнилось, как я пришел ночью, после идиотских Юркиных разборок, и она была абсолютно холодна – не в эмоциональном смысле, кстати.

– Слушай, я вдруг понял – секс без прелюдий с тобой – это некрофилия.

Тоня только фыркнула, продолжая тыкаться в меня носом. В общем, посреди ночи занимались мы с ней тем, что модно называется глубоким петтингом. Так я много чего о ней узнал в этом смысле, и мне нравилось, что она пищит и пальцы поджимает, и не старается строить из себя роковую женщину.

Чрезвычайно чувствительная, особенно для мертвой.

В общем, я целовал ее в шею, и она мне такая:

– Виктор, Виктор!

Ну я не думал, что уж она меня и в койке Виктором назовет.

– А что не Виктор Павлович? Недостаточно как-то уважения.

Она засмеялась, но смех ее прервался тоненьким писком, когда я подобрался к самому интересному.

И вот, в процессе, вдруг она мне говорит:

– Я так хочу снова быть живой!

А я занят, собственно, тем, что пальцами ее уговариваю, а она свою лапку возит по мне несмело. Я сказал:

– Все, что хочешь! Все, что хочешь, милая Тоня.

Ну, я был занят, и до меня совсем не дошло, что не все на свете я могу сделать для нее.

Потом лежим, и она вдруг говорит:

– Секс – приятное, но очень глупое занятие.

– Да ладно? Ну, не особо интеллектуальное, не шахматы, конечно, но зачем так грубо? Справедливости ради, это еще и не секс даже – так, обжимания.

– Я думала, что у тебя грубые руки, и поэтому будет неприятно.

– Но?

– Но приятно.

Я поискал сигареты на тумбочке, закурил, предложил ей, и Тоня покачала головой. Вдруг она спросила у меня то, что женщины вообще имеют обыкновение спрашивать:

– А ты меня любишь, Виктор? Когда ты признаешься мне в любви?

– Я не знаю слов любви. Угадаешь, почему?

– Ты не старый солдат.

Она повернулась ко мне, облизнула губы.

– Я думаю, – сказала она, – что ты меня любишь.

– Ну, думай – твое неотъемлемое право, нет ничего на свете свободней, чем мысль.

Она сказала:

– Я не обижаюсь, если что. Я читала в журнале, что мужчины не любят говорить о любви.

Я сказал:

– Ну, это хрень, прямо скажем, – стихи, песни о любви пишут и не пищат.

– А ты? Ты же любишь внимание, а в том же журнале я читала, что те, кто любят внимание, на самом деле ищут любви.

– Дурацкий журнал какой-то.

Она взяла меня за руку и переплела наши пальцы. Ее лапка казалась такой маленькой, такой нежной, зверечной лапкой.

– Я не думала, что я тебя полюблю, – сказала она. – Думала, что буду тебя только бояться. Или даже ненавидеть – просто Катерине назло. Но любить настолько лучше, чем ненавидеть.

Она отвела руку, погладила меня по носу тонкими пальцами, как гладят большое животное.

– Вот бы мы встретились, когда я была живая.

– Когда ты была живая, ты бы и внимания на меня не обратила, я же по-твоему быдло, еще и жизнь у меня сломана, по-твоему мнению, и еще я убийца, причем, по-твоему мнению, очень кровожадный. Короче, ты бы меня десятой дорогой обошла, спорим?

Тоня замолчала. Потом медленно сказала:

– Ты прав.

– Ну вот, и мы бы никогда с тобой этого всего не делали. Много бы потеряла, кстати говоря.

Она посмотрела на меня как-то недоверчиво, потом сказала:

– Я бы тебе тоже не понравилась. Ты бы подумал, что я высокомерная дура.

Она погладила меня по щеке.

– Я много раз тебя обижала, и мне стыдно.

Я сказал:

– Вот и подумай над своим поведением.

Она встала, натянула трусы и пошла открыть окно, чтобы разогнать сигаретный дым. Стало холодно, и она нырнула в кровать.

– Это меня наводит на мысль о том, что все люди могут на самом деле друг друга понять.

– Ну, кроме мамаши моей – эту никто никогда не поймет. Вот у всех есть достоинства, есть недостатки и только она – дистиллированное зло.

– Это тоже неправда, – сказала Тоня. – Она плохой, ужасный, невероятно злой человек, но она тоже не из космоса спустилась. Ее долго мучили, и она мучает.

– Это все время говорят в кино про маньяков-убийц. Что там с ней случилось? Трахали ее в детстве? Щенков у нее на глазах убивали? Вообще ни разу не оправдание.

Тоня сказала:

– Оправдание, просто надо еще дальше идти. Тот, кто мучил ее – тоже не из космоса спустился к нам.

– То есть, нам нужно найти какого-то первого австралопитека из нашего славного рода, который один и был по-настоящему мудаком?

– Никто не был по-настоящему мудаком. Просто жизнь ужасно несправедлива, Виктор. Как думаешь, почему черт не может вселиться в праведника?

– Потому что он намоленный?

– Потому что у него чистая душа. Сегодня. Но это не значит, что так будет завтра. Это не какое-то ему присущее от начала свойство, а большая работа. У всего зла человеческая природа, и у всего добра – тоже человеческая природа.

– Какой ты философ. Ну и что?

– И твоя мать – тоже человек.

– Да я понял, хорошего в ней – с хренову душу, но хорошее в ней есть.

На улице стало светлее, рассеивалась полегоньку тьма. Тоня сказала:

– Я сейчас у тебя кое-что попрошу. Пожалуйста, сделай это для меня. Ты уже много-много для меня сделал, но мне так нужна твоя помощь.

– Надеюсь, в сексе.

– Забери мое письмо для родителей. И отнеси им новое. Я думала, что поеду сама, но я боюсь, что могу не сдержаться, рассказать лишнее, навредить им, испугать их. Ты можешь сделать это для меня? Я объясню тебе, где та скамейка у гостиницы.

– Да без бэ. Ты не поедешь?

– Я тоже не останусь здесь. Пойду погуляю – чтобы не встретиться с твоей мертвой матерью.

И мне резануло ухо то, что Тоня не сказала «не останусь дома». Мне захотелось сказать, мол, здесь твой дом.

Ты моя, я буду тебя защищать, я буду тебя трахать, я буду жить с тобою.

Но я не сказал, потому что, ну, видел – ей и без того мрачно.

– Лады. Договорились, все сделаю в лучшем виде.

Мы позавтракали вчерашними блинами, все еще вкусными, хоть и подсохшими слегка. Тоня сказала:

– Надо было купить сгущенки. – А потом она зевнула, и это была самая обычная сцена из жизни, и совершенно стало неважно все предыдущее и все последующее.

Я встал заварить кофе, спросил:

– Будешь?

– Давай.

Так просто и так приятно. Вдруг Тоня сказала мне:

– В вашей семье все хотят владеть кем-то.

– И даже наш черт, – сказал я.

– Вот эта ваша черта мне кажется самой странной.

– Более странной, чем в целом Антон?

– Пожалуй.

Я поставил перед ней кружку. Она отпила, поморщилась, подула на темную жидкость и все-таки отпила снова.

– Нельзя владеть другим человеком. Это невозможно. И никто из вас не будет счастлив, пока вы этого не поймете.

– Философское у тебя сегодня настроение.

– Ты в миллион раз лучше, чем твоя мать. Но ты думаешь про меня так же, как и она.

Но сказано это было как-то не драматично, скорее между делом.

После завтрака я позвонил Анжеле.

– Ну как там? Привет, кстати.

Анжела сказала:

– Да вроде ничего, только все время этот Вася Автоматчик звонит ему.

– Что там в голове у него?

– А черт его знает, что у него в голове там, Витя. Но вроде бы молчит об этом.

– Трубочку ему не дашь?

– Дам!

Через пару секунд в трубке послышался Юркин голос, слабый, но уж точно не безумный.

– Здорово.

– Здорово, Вить.

– Ты как?

– Прохладно. Но далеко не пиздец.

– Ну и славно. А что паук? Помнишь про него чего-то?

– Смутно, – сказал Юрка. – Дикая была ночь.

– Это уж точно. Ты еще думаешь, что это за тобой кто-то там следит?

– Нет, – сказал Юрка. – Это бредятина.

Чуть помолчав, он добавил:

– Я думаю, это был способ меня убить.

– Опять мимо. Это все потому, что мать нас черту продала.

– Знаешь, одно не сильно логичнее другого. И кто из нас с тобой с ума сошел – еще бабка надвое сказала.

– Тоже верно.

Мы помолчали, я слушал его быстрое, нервное дыхание. По этому дыханию я мог узнать, что он еще не проставился с утра. Юрка спросил:

– Антону что подаришь?

– В смысле?

– У него день рожденья послезавтра. Ты забыл?

– Да как-то замотался, знаешь.

Юрка засмеялся. Я спросил:

– А ты что подаришь?

– Телик новый. Думал, часы хорошие подарить, но Антона это взбесит – он же не любит понты эти.

– Ну, у него другие понты. Да Антон меня и видеть не захочет, так что можно не париться.

– Я могу подарок передать.

– А что он хочет?

– Ну, телик новый хотел. Но извини.

– Приколись, я даже и не могу сказать, что он хоть любит-то. Антон есть Антон. Вот что он любит?

– Сучару, – сказал Юрка, и мы засмеялись. Потом, уже серьезно, он добавил: – Ты давай, не забивай. Он злится, но ты будь паинькой.

– А я не могу злиться? Он меня зарезать хотел.

– Подупала планка у него. Ну, у меня тоже подупала, да? Ты же на меня не злишься.

– Да не пытался ты меня убить!

– Слушай, тут такое происходит, можно уж быть друг к другу помягче.

– Ладно, мне в Пущино еще ехать. Вечером я дома, звони, если что.

– В Пущино? Зачем? Это где вообще?

– Да близ Серпухова. Там Тонькин дом.

– А, точно, Антон что-то такое говорил.

Тоня ткнула меня в плечо, показала на висевшие над столешницей часы. Мы с Юркой попрощались, и я подумал: а глядишь, наладится еще все с ним – нормально говорит, и не скажешь, что фляга свистнула у него.

Тоня вынесла мне письмо, я положил его в карман. Она сказала:

– Просто быстренько возьми их письмо, положи свое и уходи – никого не жди.

– Шпионский роман какой-то.

– Я серьезно!

– Да ты вообще шутить не очень любишь.

Она все напоминала мне: место, время, и даже припомнила кое-что о своем родном городке. На прощание она чмокнула меня в щеку еще теплыми губами. Был великий соблазн прочитать ее письмо – глядишь и про меня там чего написано, но я не стал.

На улице было солнечно, ярко, и снег блестел – мороз и солнце, и день чудесный, и далее по тексту.

И вообще все бы отлично было, если б только по дороге к метро за мной не увязался черт. Сначала я делал вид, что не обращаю на улыбающегося кота никакого внимания.

Хитрый, смелый и самый сильный некоторое время шел за мной, мяукая свое «бра-а-а-атик», потом выпрыгнул вперед, встал передо мной на заснеженной дороге. Я сказал:

– Тебе чего? Я в церкви был. Выветрилась благодать, что ли?

Улыбающийся кот открыл маленькую пасть еще шире, его огромные глаза смотрели прямо на меня. Затем кот замер, и я увидел следы на снегу, маленькие, похожие на следы поросенка. Хитрый, смелый и самый сильный наворачивал круги вокруг меня.

– Чего тебе надо?

– То же, что и раньше было надо – твое тело. Давай согласие!

– Не буду, отъебись.

– Если бы у меня было такое большое сильное тело, я бы только и делал, что убивал людей.

– Ну, хорошо, что каждый из нас на своем месте.

– Я хочу быть на твоем месте!

Тут до меня дошло: стою на дороге, с чертом разговариваю. Я отошел во двор, сел на скамейку, закурил сигаретку. Хитрый, смелый и самый сильный снова оседлал кота, посеменил за мной, потом прыгнул на скамейку и замурчал.

Я спросил:

– Это кот-грешник?

И снова шепелявый голос ответил мне:

– Конечно нет! Коты – самые безгрешные на свете. Это и не кот вовсе, а просто игрушка, которую я сделал сам. Нравится?

– Ну, – сказал я. – Хороший кот.

– Знаю я, братик, как тебе от матери твоей избавиться уже окончательно. Да только ты спроси меня.

– Спрашиваю.

– Попроси меня.

– Э, нет. Не дождешься!

– Какой ты!

– И где ты был все это время?

– На болоте был, лягушками питался.

Кот пристальным, неподвижным взглядом смотрел на меня.

– Так что? – спросил я. – Про мать мою?

– Я – Хитрый, смелый и самый сильный. Самый лучший, но и самый последний черт, которого она на свет произвела. Вот через меня она может и силу свою колдовскую передать. Ты только согласись меня взять, и она немедленно навсегда уже умрет. Так как ни одна колдовка не может из миру этого окончательно во гроб уйти, пока не передаст силу. Я – сила ее. Меня бери, станешь колдуном.

– Не очень-то мне и хочется.

– А чего тебе хочется? Чтоб с ума она тебя свела?

– А насекомых из моей головы вытащишь?

– Конечно!

Он засмеялся. Я сказал:

– Да врешь.

– Ну, может, и вру, да только как тебе дознаться, вру я али нет?

Я сказал:

– Я подумаю, пора мне.

– Нет! Подожди!

Он запрыгнул мне на руки.

– Меня вези.

– Куда?

– Куда угодно меня вези!

Он был ужасно тяжелый, вроде бы кот, а весил как бегемот. Ну, фигурально, конечно, выражаясь. И все-таки раза в четыре тяжелее, чем выглядел.

Я сказал:

– Значит, можно тебя передать, а? И мать, лишившись силы, в гроб ляжет.

– Вот так! Именно так! На что мне мертвая хозяйка?

Я сказал:

– Ну, мне твое колдовство на хер не упало.

– Так придется тебе принять мой дар! Не хочешь же ты до старости с матерью со своей ругаться? А девку она твою снова мертвой сделать может – покуда у нее сила колдовская есть. Вот поймет, что девка не слушается – и мертвой сделает ее. Или выпустит насекомых из твоей головы – ух, страшно тогда будет!

Делать было нечего, препираться с ним не хотелось, я засунул улыбающегося кота под куртку и спустился в метро. Хитрый, смелый и самый сильный с интересом глядел на людей, потом приподнялся и ткнулся кошачьими носом мне в ухо. Я услышал:

– Как на конюшне!

– Несовременное сравнение какое-то, – пробормотал я и всю оставшуюся дорогу его болтовню игнорировал – чтобы не выглядеть странно. Хитрого, смелого и самого сильного, судя по всему, никто не слышал.

В автобусе он устроился тяжким грузом у меня на коленях, свернулся клубком.

– Не надо думать, что я бесполезный черт! Я очень полезный черт! Я могу кучу гадостей сделать!

Я наклонился к нему и тихо прошептал:

– Если колдовка не делает зла, то вы начинаете мучить ее саму, так?

– Да только совсем немножко! Щипать! Да и то – так, пощипывать.

Он замурчал, а я глядел в окно, наблюдая за тем, как исчезают составляющие город высотки, и появляются гребни леса и заснеженные поля. Я вышел на остановке у детского магазина «Зайчик» – проспал нужную. Хитрого, сильного и самого смелого поставил на асфальт, он потянулся и тоже зевнул, раскрыв зубастую пасть кота.

Я сказал:

– Ты только не мешай мне, лады?

– Но я же всем мешаю! Такая моя природа! Я должен делать так, чтоб все портилось!

– Тогда я тебя к дереву привяжу.

Я перешел дорогу и двинулся в сторону пущинской гостиницы, а Хитрый, смелый и самый сильный посеменил за мной.

Он снова заговорил:

– Я очень-очень хочу, чтобы мы могли вместе убивать людей!

Я сказал:

– Нет.

– Почему?

– Потому.

– Я сделаю тебя еще сильнее!

– Лучшее враг хорошего.

– Я тебя просто не понимаю! Мне бы кто такое предложение сделал, я бы сразу побежал.

На некоторое время он замолчал. Я увидел длинное, массивное, серое здание гостиницы.

– И зачем такая большая гостиница в таком маленьком городе?

– Так это ж наукоград, Витя, для конференций и всего такого. Твоя женщина домой хочет вернуться. Она не будет с тобою жить.

– Да она влюбилась в меня, это без вариантов. Я ж такой потрясающий, как в меня не влюбиться.

– Все равно не пара ты ей. Заставь ее, пока не сбежала.

– Она от меня никуда не убежит.

– Все равно заставь – просто это весело.

Я взял его за шкирку и аккуратно положил в сугроб. Хитрый, смелый и самый сильный стал отплевываться от снега.

– В следующий раз, – сказал я. – Я возьму святой воды и налью ее в пульверизатор. Посмотрим, как ты тогда запоешь.

– Ты жестокий! Это мне нравится! Но почему не швырнул меня через пустырь?

– Потому что ты, хоть и ненастоящий, но в некотором смысле кот. А по-настоящему ты как выглядишь?

– Ты можешь узнать это. По-настоящему я страшно красив!

Теперь он чуть отставал, утопая в снегу, я ускорил шаг, оглянулся и увидел, как Хитрый, смелый и самый сильный меняет облик.

Знаешь такие мягкие игрушки, два в одном, вот одна игрушка, допустим, кот, ее выворачиваешь наизнанку, и это уже ворона.

Ну, вот как-то так. Я услышал хруст, увидел, как изворачивается плоть, а затем Хитрый, смелый и самый сильный вороной взлетел на длинную еловую ветвь – на снегу остались черные пятна, похожие на пепел.

Я отсчитал три скамейки слева и нашел нужную. Тоня сказала, что с этой скамейки должен открываться вид на большую, стеклянную столовую. И правда – такой вид открылся. Это было самое хорошо просматриваемое место в здании, и там было пусто.

Тоня сказала, что по выходным вечерам в гостиничной столовой иногда проводили танцы. И сказала она это так задумчиво, словно прочитала об этом в книге. Но ведь на самом деле она, наверное, ходила сюда танцевать, пока ее не сбила машина одним поздним-поздним вечером.

Страшно утратить воспоминания, а?

Впрочем, может, и не ходила. Не такая уж она тусовая.

Хитрый, смелый и самый сильный наблюдал за мной, сидя на ветке дерева. Мне хотелось остановиться, осмотреться, ну, заценить ту ее жизнь, прикоснуться к ней, посидеть на той скамейке, на которой сидела она с родителями, с подружками.

Я достал из кармана письмо, положил на скамейку и цокнул языком.

Ну, пора.

Потом я заметил ее – она стояла за кустами, пригнувшись. Сперва даже у меня возникла глупая мысль: это Тоня. Потом я понял – конечно нет.

Она, кажется, поняла, что я смотрю на нее, выступила вперед, неловко перебирая ногами в облепленных снегом сапогах. Тонина мать. Они на самом деле были очень похожи: одинаково светлые, тощие и не слишком ловкие.

Она подошла ко мне и сказала:

– Меня зовут Вера. Я – Тонина мама.

В отличие от Тони, на ее носу рыжели веснушки, и щербинка темнела у нее между зубами, но в остальном они были очень и очень похожи.

– Витя, – сказал я. – Жених ее.

Вера смотрела на меня, чуть нахмурив брови, но говорила спокойно.

– Виктор, – сказала она, и я усмехнулся. – Виктор, вы должны объяснить мне, что произошло.

Она села на скамейку и положила руки на колени, как примерная ученица.

– Вы поймите, Виктор, я счастлива уже тому, что она жива. Вы не представляете, как я счастлива. Но я просто не понимаю, почему нельзя было дать знать!

Я сел рядом с ней.

– Курите?

– Нет, спасибо.

– Это хорошо.

Подул резкий, холодный ветер. Подул, но быстро стих.

– Сложно вам объяснить. Все очень завертелось.

– Она боялась, что мы не примем ее выбор?

– Да нет. То есть, может быть. Наверное.

Я закрыл глаза, и все стало красноватым из-за яркости солнца.

Мне не хотелось волновать ее, и не нужно было волновать ее, но я знал, чувствовал, что она продолжает на меня смотреть – ей нужен был хоть какой-то ответ. Я сказал:

– Молодые иногда делают ошибки. Может, она хотела, чтобы ее перестали опекать?

Я открыл глаза, глянул на Тонину мать и подумал: могут ли у Тоньки появиться веснушки летом, если она уже умерла?

Я сказал:

– Ну, знаете, ко всему привела череда всяких случайностей, как это бывает.

Она молча смотрела на меня, мол, объясняй давай.

Я сказал:

– Ну, у меня брат в угре работает, ну, в милиции, в смысле. И он говорит всегда, что людям кажется, будто бы они всё про своих близких знают. А так никогда не бывает. И тем более нельзя знать, что в конкретном случае приключилось, как человек пришел к этим обстоятельствам. Куча самых невероятных вещей случается: встретил знакомых, вынося мусор, и уехал с ними в Сочи – и такое бывает. А бывает, что хорошая девочка, на которую никогда не подумаешь, потерялась, поздно, холодно, и, вдруг перепугавшись, она села к незнакомцу в машину. Самые разные вещи случаются, никогда не угадаешь. Может просто мозг от инсульта повредиться, и человек уже себя очень нетипично ведет.

Вера терпеливо кивала. Она меня не перебивала, ждала, пока я перейду к сути дела. А я судорожно думал, что бы ей такое наплести.

– В общем, мы в Москве с ней познакомились, в парке Горького, я ее увидел и сразу влюбился. Она сказала мне, что…

Тут Вера посмотрела на меня такими отчаянными глазами. Она искала причину, ненавидела себя, и я прикусил язык.

– Она сказала что?

– Она сказала, что очень боится разочаровать маму с папой. Так сильно их любит, что боится оказаться разочарованием семьи.

Тут Вера вспылила:

– Ну это же бред!

– Так мелкие девки часто с приветом. Она одумается, просто вы дайте ей время, ладно? Немного времени, чтоб с собой разобраться.

– Значит, она живет с вами?

– Точно.

– Вы живете в Москве?

– Ага.

– Вы любите ее?

– Конечно.

– Она работает?

– Нет, ну, то есть, я ее обеспечиваю. Может, она восстановится в институте. Я думаю, она обязательно к вам вернется. Она хорошая девочка. Очень вас любит.

Тогда Вера вдруг заплакала, не горестно, а с облегчением. Я знаю такие слезы – так матери плачут, когда узнают, что их дети – не мертвы, живы, произошла ошибка, все хорошо.

Это слезы облегчения, по факту слезы счастья – но это слезы и великого горя, уходящего великого горя, вытекающего из глаз.

Уходящего-то уходящего, но такого, какое навсегда оставляет следы.

Я видел, как ей хорошо и плохо одновременно. Хотелось как-то поддержать эту Веру, тем более мы с ней, можно сказать, могли б и породниться когда.

Но что я такого мог соврать, чтоб она больше не чувствовала себя раненной? Обычно я за словом в карман не лезу, а тут прям ступор на меня напал.

Вдруг она утерла слезы (тем же жестом, что и Тоня) и сказала:

– Виктор, вы должны прийти к нам в гости. Мы хотим узнать вас!

Она протянула мне письмо, я взял со скамейки Тонино письмо и вложил в руку ее матери.

– Ну да, – сказал я. – Почему нет? Чем кормите?

Она неловко улыбнулась, потом спросила:

– Вы любите суп?

Я услышал сверху голос Хитрого, смелого и самого сильного.

– Я! Я! Я люблю суп! Супу хочу!

Я с огромным трудом не поднял на него взгляд. О, Вера, Вера, Вера.

Знала бы ты.

Мы побрели к уже знакомому мне дому. Вера все косилась на меня, но ничего не спрашивала, наверное, хотела, чтобы Тонин папа тоже все услышал от меня.

Она только сказала:

– Я думала, она приедет.

– Она испугалась. Боялась, что вы разозлитесь или что она расплачется, не знаю.

– Вот вы ведь, Виктор, разумный человек, взрослый. Вы же меня понимаете?

– Понимаю, отчего ж не понять?

– Вы понимаете, что она должна вернуться домой?

– Сам ее уговариваю.

– Вы должны нам помочь.

– Постараюсь.

Вот, короче, поднялся я туда, куда Тоня не решилась – в квартиру ее на третьем этаже.

Что я увидел там? Хорошая, светлая квартирка, все как надо: ковры, сервант, в нем чашечки с пастушками. И много-много цветов, растений в горшках. У меня нет такого дома – ни одного цветка, подумал я. Батя не сильно ответственный, а я не дома частенько – они ж погибнут.

У Тони дома очень все было зеленое, и даже плющ из висящего под потолком горшка по стене полз.

Тонин отец, небольшого роста, практически седой человек в роговых очках, открыл нам дверь. Я заметил: Вера сильно помладше мужа-то своего.

Увидев меня, он сразу страшно расстроился.

Я сказал:

– Я от Тони.

– Да-да, – кивнул он рассеянно. – Илья Борисович.

Я пожал ему руку, он продолжал кивать, как игрушка.

Пахло странно – растениями, цветами, чистым, насыщенным жизнью воздухом. В коридоре, на комоде, Тонина фотография стояла, детская – девочка с бантиками в школьной форме машет рукой и улыбается широко, ничего еще не зная о будущем.

Меня привели на кухню, налили мне супа, о котором так мечтал Хитрый, смелый и самый сильный. Уже вскоре я увидел его у окна. Он, в виде ворона, стучал клювом по стеклу.

Я щелкнул по окну, ворон обиженно взвился.

– Ну что же, Виктор, расскажите о себе.

– А хлебушка можно?

– Конечно-конечно!

Они сели вокруг меня и смотрели так жадно. Я сказал, чтоб не усложнять особо перипетиями своей судьбы наш и без того нелегкий разговор:

– Ну, вообще я военный.

– Военный? Надо же. Офицер?

Я покачал головой. Они закивали. Короче говоря, язык тела сплошной. Им было неловко, да и мне не очень ловко. Наконец, Вера спросила:

– А ваша семья?

Я сказал:

– Отец – спортсмен бывший, тренером работал, сейчас инвалид. Мать умерла в конце того года. Есть два брата, капитан милиции, это старший, и бизнесмен – это младший.

Они опять закивали. Я сказал:

– Люблю спортик, читать люблю, кстати, вы тут явно умные очень, но и я не совсем дурак. Деньги есть, квартира есть. Хорошо живем.

Они опять закивали, а я уткнулся взглядом в суп, считая плавающие в нем макароны-рожки.

Потом спросил:

– А вы?

– А Тонечка не рассказывала?

– Да она каждый раз начинает плакать, как вас вспоминает – очень вас любит, говорю.

Они переглянулись, потом Вера сказала:

– Илья работает здесь, в институте математических проблем биологии.

– Ого, вот это голова, я даже осознать не могу, какие в биологии математические проблемы есть.

– Ну, например…

– Не надо, Илюша. Я – фольклорист.

– Фольклорист? – спросил я. – Это интересно.

Я подумал, ну, раз ты фольклорист, может, тебе будет легче принять, что дочь твоя, как в сказке, мертвая, но живая. И я спросил:

– Знаете, что за поверья такие, в которых покойники встают?

Вера удивленно вскинула брови. Потом она принялась мне рассказывать про заложных покойников – не много я нового узнал, кроме названия. Да и название ненастоящее – так только в какой-то одной области их называли, потому как закладывали гроб камнями, и название это распространил на все явление какой-то ученый из девятнадцатого или даже двадцатого уже века.

А так, выяснилось, в каждой избушке – свои погремушки, и в каждой области, а то и в каждой деревеньке свои водились представления о том, почему встают покойники, и как их уложить. Узнал зато, что, по некоторым поверьям, эффективны против мертвецов холодное железо или огонь. Ну, мнения разнятся, подумал я, но на практике попробовать можно все – лишь бы что-нибудь работало.

– А от чертей? – спросил я. – Что помогает?

Вера увлеклась, а Илья Борисович смотрел на меня, словно бы старался разглядеть, какой я на самом деле – это как-то очень трогательно у него выглядело.

– Тут мнения тоже разнятся, – говорила Вера. – Вообще-то они не любят мяту, лук и, главное, ладан. Холодное железо тоже бывает эффективно.

Я сказал:

– Вот у вас работа – как в книжке фантастической.

Она сказала:

– В основном мы строим свои знания на ответах респондентов. Нас интересует, как элементы низшей мифологии живут в современном мире.

– Еще как живут!

Мы еще потрепались про всяких домовых (не отрицаю, но не сталкивался), а потом разговор опять вернулся к Тоне.

Илья Борисович спросил:

– Но она счастлива?

Я сказал:

– Она ищет себя. Не думаю, что она будет счастлива без вас. Но, думаю, что однажды она вам расскажет все сама. И извинится.

Ну, в общем, поболтали, я попросил еще всяких историй про детство Тони рассказать – для нее, ну, и после того засобирался. Они вцепились в меня, будто это я был их сыном. Ну, оно понятно – на самом деле. Я связан с их дочерью, часть ее новой жизни, куда им хода нет.

Я сказал:

– Вы оставьте телефон мне. Она позвонит. Позвонит, правда, я уверен!

В коридоре я неожиданно придумал штуку. Глянул на первые попавшиеся духи.

– О, – сказал я. – Это вот те, которые ей очень нравились! Вера, а можно у вас их позаимствовать? Она будет так рада. Она такой флакон мне в магазине показывала. Сказала, этот запах напоминает ей о доме.

Вера кивнула.

– Да, да! Конечно! Раньше она их терпеть не могла.

Попрощались тепло, но печально. Флакон я сунул в карман. Вышел и на морозе хоть занюхал, что взял.

Пахло такой прям розой, яркой, с куста срезанной.

Пошел опять к гостинице зачем-то, остановился у скамейки, закурил. Хитрый, смелый и самый сильный сел на снег, закаркал.

– Черный ворон! Что ты вьешься над моею головой!

– Я супу хотел!

– Ну, мы все чего-то хотим.

Ворон замер, а на снегу сами по себе начали появляться следы, потом, как я рассудил, Хитрый, смелый и самый сильный забрался на мою скамейку. Мы уставились на столовую за большими окнами.

И правда – дискотека. Правда, танцевал там почему-то только один человек – единственную мы видели тень во вспышках светомузыки.

– Странно, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный.

Я сказал:

– Ага.

Я посмотрел на то место, где он, по моим прикидкам, должен был сидеть. Тогда я впервые задумался, не приютить ли Хитрого, смелого и самого сильного, но не для себя, а для того, чтобы Тоня могла отправиться домой.

Ее там очень любили. И ждали.

– Давай, – сказал Хитрый, смелый и самый сильный. – Ради бабы своей.

– Ты мысли читаешь?

– Да на твоем простецком лице оно все и написано – чего тут читать!

– Ты как хочешь, а я поехал домой.

– Я могу жить у тебя? В твоем теле?

– Нет, – сказал я. – Даже не в моей квартире. Но я вынесу тебе что-нибудь поесть в мисочке.

В автобусе я не мог заснуть, зато в метро подрубило. Не люблю спать в метро – текучка народу большая, неприятно, не слишком безопасно. Но иногда так смаривает.

Снилась мне почему-то Арина – она, в легком осеннем пальто и своей длинной юбке, без сапог, лежала на большом снежном поле, руки и ноги были связаны синей изолентой, и рот был заклеен, и глаза заплаканы.

Мне стало жалко ее, я пошел к ней и провалился в яму, и падал долго-долго, а в момент, когда должен был таки грохнуться – проснулся на Рязанке. Стало душно, и я решил выйти, пройти станцию.

Все мне вспоминался почему-то единственный танцующий человек на дискотеке, и смешно, и неприятно было. Ну и сон, опять же, про Аринку-то.

Хитрый, смелый и самый сильный снова семенил за мной в виде кота.

Я увидел магазин цветов, сказал:

– Погодь.

Похолодало, и мой кот-черт еще больше распушился, чем обыкновенно.

– Я знаю, что на самом деле ты не мерзнешь. Ты же из пекла.

Но он все равно смотрел на меня недовольно. Из темноты я попал в ярко и бело освещенный магазин.

– А у вас есть такие цветы-кусты, которые в горшках, а?

Усталая рыжая женщина с добрыми глазами продала мне какой-то папоротник – я выбрал по типу того, что видел у Тони дома.

Она спросила, на машине ли я, и далеко ли мне идти. Сказала, что цветок может замерзнуть, и мы всячески обернули его подарочной бумагой. Я расстегнул куртку и пригрел цветочек под ней, да только сам, пока дошел, страшно замерз.

Тоня сидела на скамейке у дома.

Я ей крикнул:

– Эй! Трусиха, домой идти боишься?

– Мне незачем, я же не мерзну!

Она подбежала ко мне, я вручил ей цветок.

– Неси. Это твой новый питомец.

– А письмо? Все в порядке?

– Я объясню. Пошли, я замерз как собака.

Тоня скосила взгляд на Хитрого, смелого и самого сильного. Я сказал:

– Ты с нами не идешь. Тоня, суп варить умеешь?

– Да, конечно. То есть, наверное.

– Там в морозилке курица есть – свари супу.

– Суп! Суп! Суп!

Но все-таки домой я ему зайти не позволил, оттеснил ногой от двери.

– Жди свой суп.

Тоня поставила цветок на комод.

– Что это?

– Развернешь – узнаешь. Такой, как у тебя дома. Ну, наверное. Не разбираюсь в цветах.

Я вытащил из кармана письмо и флакон духов.

– Ты был у меня дома?

– Ага. Разговаривал с твоими родителями. Я им ничего конкретного не сказал. Что ты в порядке, и мы вместе живем, и ты не можешь их сейчас видеть, но позвонишь. Позвонишь же?

– Не знаю. Вдруг я все выложу им?

– Твоя мама фольклорист. Вдруг она поймет?

Тоня открутила крышечку флакона и прижала к носу, издала мучительный свой щенячий звук.

– Пахнет мамой!

– Ну да. Я поэтому и принес. Ты такой цветочек. Тебя любили. Любят. За цветком своим, кстати, сама будешь ухаживать. Я не буду. Но ты, наверное, умеешь. У тебя их так много дома.

Она быстро обняла меня, потом унесла письмо, цветок и флакон на кухню. Цветок пристроила на подоконнике, долго читала письмо (мне почитать не дала), потом, отогревшись рядом со мной, заплакала навзрыд.

– Ну-ну, – сказал я. – Кончай рыдать.

– Спасибо, Виктор!

– Ты суп готовь, а я тебе расскажу.

И вот я ей рассказывал, а не она мне: как маленькая Тоня ездила с родителями на море, как она потеряла золотое колечко, подаренное крестной, и говорила, что его украли у нее морские люди, как в школу пошла в первый раз, как коза Дуся за ней по деревне гонялась, как Тоня впервые влюбилась, как поступила в институт.

Такие мелочи, которые про себя надо знать.

А она сидела, нюхала духи матери, потом сбрызнула ими конверт письма и опять заплакала.

У меня было желание немедленно пойти к Хитрому, смелому и самому сильному, продать свою душу, чтоб мать упокоилась, и Тоня поехала к родителям – какая уж ни есть.

Но я знал, что черт врать может, да и Тоню останавливает не только моя мать, но и ее собственная смерть. И все равно было мне как-то паршиво от того, что она так горько плачет.

Я вынес Хитрому, смелому и самому сильному супу в миске. Суп у Тони, кстати, получился точно такой же, как у ее мамы, что по виду, что по вкусу.

– На, жри, черт паршивый.

– О, вот захвачу я твое тело, и ты совсем никогда больше не будешь таким сердобольным! Суп! Суп!

Я захлопнул дверь, прислонился к ней спиной и закурил. Хотелось, так сказать, в одиночестве пофилософствовать. Ко мне вышла Тоня.

Она сказала:

– Я тоже без дела не сидела. Я тебе ладанку купила.

Она надела мне на шею вкусно, как-то виноградно пахнущий кожаный мешочек.

– Он пока маленький черт, – сказала Тоня. – В нем еще мало зла. Но будет больше. Тебе нужно быть осторожней. Так он не сможет к тебе прикоснуться.

– Спасибо, родная.

Вдруг это само вырвалось у меня.

Ну а потом мы пошли есть суп. Вот такой вышел день – грустный день на суповой диете.