Ну, короче говоря, ситуация реально неприятная выходила.

Анжела рыдала, Тоня ушла на кухню за аптечкой – на всякий пожарный, а я выбил дверь, разрушил мещанское счастье.

Юрка сидел в ванной с зеркалом для бритья, лежавшим на коленях, и ковырял себе в ухе маникюрными ножницами Анжелы. Только б барабанную перепонку себе не продырявил, подумалось мне. Я отобрал у него ножницы, дал ему по лицу слегка.

Он весь был мокрый и дрожал, и, когда я отобрал ножницы, Юрка вцепился мне в руку.

– Я должен это вытащить! За мной, блядь, следят!

Я сунул ножницы рыдавшей Анжеле и вытащил Юрку из ванной.

Я сказал:

– Может, у него от сегодняшнего замута фляга свистнула?

А Анжела выдала замечательное:

– Да он семь лет людей убивает, и все у него нормально!

Ну, нормально так нормально, думаю, только ты его семь лет не знала.

Первый раз у нашего нервного фляга свистнула в девяносто третьем, когда Белый Дом стреляли. Он тогда на Пресне квартиру где-то снимал, и слышал, как палили, или выдумал себе это – десять дней, короче, после всего не спал, в квартире забаррикадировался.

В итоге Антон его феназепамом колол пять дней, потому что дурку мы как-то стремались вызывать, тем более уж я знал по бате – в это говно один раз вляпаешься, и пошло поехало.

Я помню его тогдашнего – как его трясло, какие глаза были, как он заговариваться начал, и сны наяву у него уже начались, когда он не понимал, что происходит по-настоящему, и где он сейчас находится.

Вот, и опять что-то по этому типу.

Я говорю ему:

– Припадочный, в себя-то приди!

Он вцепился мне в руки, зубы сцепил, и голову наклонил, как мальчишка после заплыва – чтоб вода вытекла.

Я говорю:

– Нет там у тебя ничего! Ну, кроме того, что у всякого живого человека имеется.

Приятного мало, конечно. Наклонил его над раковиной, стал умывать, а он брыкается. Из уха у него струйка крови текла, тоненькая такая.

– Где его дерьмо это?

– Нет-нет! – сказала Анжела. – Нельзя! Он недавно!

– Да ладно? И такой?

– Да!

Она смотрела на нас, и ее темные глаза напугано блестели. Я сказал:

– Иди с Тоней посиди. Только скажи ей, чтоб аптечку мне принесла.

Я потащил Юрку в комнату, бросил на кровать.

– Что у тебя там в голове? – спросил я. – Давай.

– Что-то, чего там быть не должно!

Он полез пальцем в ухо, опять. Я схватил его за руки.

– Да прекрати ты брыкаться! Ебаный идиот!

– Вытащи это! Вытащи эту хрень из моей башки!

Он задрожал весь как-то, потом глянул на подушку в разводах крови и вообще взвыл.

Батя мой, кстати, так никогда не буянил. Ну да, по батареям стучал, убить себя пытался, но он никогда не выглядел таким, не знаю, разрушенным. Совершенно раскуроченные мозги.

Тоня принесла аптечку, я говорю ей:

– Веревку неси.

– Откуда?

– Да скотч, что угодно, разберешься!

Она кивнула и ушла, исполнительная и довольно спокойная. Потом опять я услышал рыдания Анжелы.

– Я тебя свяжу сейчас, – сказал я. – Чтоб ты не брыкался. И потом я ухо посмотрю. Я так не могу смотреть, ты понял?

Ну вот как оно бывает – ночью он уже тоже нервный был, но еще в адеквате. А под утра взял и сошел с ума.

Тоня принесла мне два мотка изоленты.

Некоторое время с Юркой повозился.

– Да не брыкайся ты!

Связал его, наконец, руки к кровати прицепил и смог нормально осмотреть его ухо.

Тоненькая струйка крови стала толще от борьбы.

– Ты слышишь ухом этим что-нибудь? Тоня, вату мне дай.

Тоня молча и быстро протянула мне ватку, смоченную в перекиси. Зашипело, запенилось – грязная, желтовато-розовая пена запушилась в Юркином ухе. Анжела, наконец, перестала рыдать, подошла к нам.

– Он оглохнет?

Юрка замолчал, только глаза страшные делал и выглядел, как затравленное животное, истощившее силы в бесполезной борьбе.

– Не бойся, Юрочка! Он же брат твой! Он хочет тебе помочь.

Юрка забормотал что-то невнятное.

И я бы хотел сказать, что проблема в наркоте, что он допрыгался, и что я ведь предупреждал когда-то, но мне то и дело, очень отчетливо, вспоминались слова Хитрого, смелого и самого сильного о том, что братья мои сойдут с ума.

– Возьми пинцет! – выдохнул Юрка одними губами. – Пожалуйста.

Я его сначала не слушал. Повернулся к Тоне, сказал:

– Ухо – дело темное, в том смысле, что ничего не видно. Надо скорую ему вызывать. Он вроде слышит, но там хрен его знает.

– Возьми ебаный пинцет!

– Ладно, ладно.

Я подумал: может, правда, он успокоится немного.

– Сейчас посмотрю я, успокойся.

Я прижал его голову к испачканной красными разводами подушке, взял пинцет и аккуратно поднес к уху.

– О, – сказал я. – Вижу.

Я соврал, конечно. Ничего я не видел – только пену от перекиси и темный ушной канал.

– Вытащи! Вытащи!

– Да не верещи ты.

Я, стараясь не поранить сильней и без того уже пораненное ухо, опустил пинцет поглубже. Я слышал, так шизика можно обмануть: поддержав его бред. Что они впечатлительные все.

Я пощелкал пинцетом.

– Сейчас, сейчас, я ухватить просто пытаюсь!

И тут, мать твою, клянусь, под щипцы что-то попало, тонкое, маленькое. Я сначала подумал волосок – тем лучше, я потяну, и он поверит.

Но вышло неожиданно, тянул, тянул, а волос только длинится – никакого конца. Тут вдруг вижу – это не волос ни хера – это длинная лапка. Вижу это, потому что сам паук показывается, с маленьким, толстым брюшком. Таких еще косиножками называют. Тельце его выглядело органичным в ушном антураже – как серная пробка или что-то вроде того. Я даже подумал: показалось.

Но нет, паук шевелился, дергался. Я потянул его дальше, тут-то ножка и оторвалась, а паук одним быстрым движением покинул белый свет, нырнув обратно, в темноту Юркиного уха. Анжела, увидев паука, так завизжала, что я сказал Тоне:

– Дай ей по лицу от истерики!

Юрка тоже заорал, я сказал:

– Стой, стой, я почти его достал! Анжела, не звони в скорую! Антону звони!

– Он двигается там! Я чувствую, как он двигается!

Да уж, мало приятного, но придется, подумал я, вытаскивать эту тварь. Уж как-нибудь надо умудриться.

– Так, – сказал я. – Тоня, масло неси!

Она кивнула.

Анжела, заламывая руки, ходила по комнате с телефонной трубкой, наматывая провод на палец, долго ходила, и тут вдруг она завопила:

– Антон! Антоша! Ты должен приехать! У Юры в ухе паук! Пожалуйста, приезжай к нам поскорее!

Тоня принесла мне бутылку критского оливкового масла. Я набрал немного в шприц, сказал:

– Я тебе сейчас в ухо капну, чтоб паука убить. Понял? Паук у тебя в ухе!

Юрка замер, я капнул масла, довольно щедро, и Юрка рефлекторно принялся сглатывать слюну, как бывает, когда в ухо вода попадает или лекарство. Я снова взял пинцет.

– Сейчас, сейчас, Юрка, держись.

– Он перепонку себе проткнул, да?

– Да не знаю я, – сказал. – Но перепонки зарастают нормально чаще всего. Главное, чтоб не совсем ее расхерачил себе.

Кровотечение прекратилось. Я снова принялся цеплять пинцетом эту тварь у него в ухе, как вдруг Юрка дернулся всем телом, и его стошнило на пол желтоватой желчью.

– Не переживай, – сказал я, утирая ему рот одеялом. – Это просто реакция на то, что у тебя кто-то в ухе копается. Анжела, его стошнило!

Анжела встала на колени, принялась вытирать желчь тряпкой, безо всякой брезгливости, которая от такой беззаботной приживалочки ожидается.

Я сильнее надавил на Юркину голову.

– Сейчас я уцеплю его, не боись.

Не скажу, что это удалось мне так уж скоро, но я все-таки подцепил брюшко мерзкой твари, вытащил паука и, слишком надавив, размозжил брюшко, брызнувшее чем-то зеленовато-желтым.

Я показал паука Юрке.

– Вот, я вытащил его, видишь?

Юрка смотрел на паука ничего не выражающим взглядом – без страха и без облегчения.

– Ну устал, да? Ничего, сейчас отдохнешь.

Анжела все надраивала пол, как будто от этого зависела судьба Юрки. Я сказал:

– Все, нет его уже там. Нет паука. Он от масла задохнулся, и я его вытащил.

Юрка лежал молча, бесконечно усталый. Я встал, положил паука на тумбочку, хотел руки помыть, и тут Юрка снова в меня вцепился.

– Витя, Витя! Я знаю, кто это сделал!

– Да ладно? Ясное дело, что мать наша это и сделала – очень в ее стиле шуточка.

– Да нет, конечно, нет. Это Арчи мне его подсадил! У него фамилия Жуков!

– Арчи тебе паука подсадил? Потому что у него фамилия Жуков? Кто такой Арчи-то?

– Арчи Жуков! Когда я обнял его, он мне эту тварь подсадил! Он хочет место мое занять, паскуда!

Я сказал:

– Ну да, бизнес вести – не мудями трясти. Ты бы успокоился.

Почему-то меня еще больше, чем паук в его ухе, расстроило то, что Юрка как-то неправильно помещал этого паука в реальность.

Порвалась связь времен, да, как в «Гамлете».

Не знаю, сколько времени мы там с Юркой провели, он бессвязное что-то бормотал, а я кивал, ну да, мол, так и так.

Потом я услышал треск – Антон, как это было свойственно ему, шел по разбросанным вещам, ничего не обходя.

– Что там?

Ну вот, подумал я, говоришь со мной – ведь дело-то труба.

Я кивнул на тумбочку.

– Глянь.

Антон подошел к кровати, взял пинцет, зажал между щипцами мертвого паука и поднял на свет.

– Шутишь, что ли?

– Нихуя не шучу.

Юрка трясся и бормотал:

– Я никому не могу доверять! Я никому не могу доверять! Я только вам могу доверять.

И снова, и снова, и вот так по кругу. Я уступил Антону место рядом с Юркой, он сел, глянул на него и кивнул.

– Хреново.

– А то.

Некоторое время Антон рассматривал его, потом спросил:

– А этот паук, он вообще настоящий?

Я пожал плечами.

– Может, исчезнет? Тонь, он настоящий?

Тоня стояла у окна, тесно прижавшись к батарее.

– Настоящий, – сказала она. – И никуда не исчезнет.

Юрку опять затрясло, он вдруг вскочил и заорал:

– Это огромный грех!

Я вспомнил о наших с ним сегодняшних похождениях, потом от неловкости глянул на свою руку перевязанную – совсем не болела, или я боли не чувствовал.

Антон уложил Юрку обратно на кровать, сказал:

– Подержи еще. Анжела, водка есть?

– Конечно!

Антон пошел на кухню, и Анжела поспешила за ним, как утенок за матерью. Я поглядел на Тоню. Она прижала пальцы к губам – жест, выразивший, как мне показалось, сочувствие.

Юрка сильно дергался, звал меня, хотя я был здесь, и я засунул ему в рот жгут из наволочки, боялся, что он себе язык прокусит.

Вернулся Антон, он поставил на тумбочку стакан.

– Что там?

– Водка с мидазоламом. Пускай поспит.

– У него сердце не остановится?

– Он опиатный наркот, Витя, его хрен усыпишь. Выпей, Юра.

Антон вытащил жгут и принялся поить Юрку водкой.

Он сказал:

– Может, не все вспомнит.

– А.

– Тем лучше.

– Я тебя понял.

Антон напоил его, и Юрка все стучал, помню, зубами о стакан. Вырубился он минут через пятнадцать, но мы еще некоторое время сидели на его кровати.

К нам заглянула Анжела.

– Он спит?

– Заснул, – сказал Антон.

– Идите на кухню. Я там вам еду поставила. Я с ним побуду!

Я еще раз посмотрел на Юрку. Теперь он выглядел почти безмятежным, ну разве что очень усталым. Антон тоже смотрел на него, задумчиво глядел на его связанные изолентой руки.

На кухонном столе стояла большая тарелка с уродливыми бутербродами. Бутеры были с салом и горчицей, которую от волнений своих Анжела намазала так щедро. Стояла и початая бутылка водки.

Мы выпили по рюмке, выкурили по сигарете – все молча.

– Ну и что ты думаешь? – спросил я.

– Ничего не думаю, – сказал Антон. – Что тут думать?

Я принялся за бутерброды, а Антон закурил еще одну сигарету.

Он сказал:

– Твой черт может знать, как ее запихнуть обратно в могилу?

Я сказал:

– Почему нет? Спрошу при случае. Тоня точно не знает.

– Было бы странно, если бы она знала – учитывая их отношения.

Он говорил спокойно, с тем обычным холодом, который ему всегда был свойственен. Но я-то знал, что он меня не простил.

Потом Антон сказал:

– Ты езжай домой. Теперь моя очередь с ним сидеть.

– Да подожди ты…

– Езжай домой.

– Ты еще злишься, да? Слушай, а ты ведь вообще-то пытался меня убить!

– Не начинай, – сказал Антон. – Езжай домой, Вить, правда.

Я схомячил еще один бутер и, на самом деле, пошел забирать свою Тоню. Она все еще, как приклеенная, стояла у батареи.

Юрка спал, Анжела лежала рядом с ним и целовала его в голову, так по-телячьи нежно, что я ему даже позавидовал немного – нашел время.

А Анжела говорила тихонько:

– Я все сделаю, только бы ты был здоров. Я научусь готовить, я тебе ребенка рожу, только не болей, пожалуйста.

Она так сильно его любила – охренеть, конечно. Вот я глядел на них – и опять вспоминал ночную перестрелку, и как Юрка по карманам мертвых шарил, и как отправил Толика одного, раненного, к больничке чапать.

А с другой стороны – кто может заслужить такую любовь? Она должна даваться просто так, иначе на кой еще хуй она нужна?

Я побарабанил пальцами по Юркиной макушке, он не проснулся. Анжела перехватила мою руку.

– Не надо!

– Понял. Он поправится.

Она заплакала пуще прежнего и вцепилась в крепко спавшего Юрку, как в игрушку.

– Держись, подруга. Я поехал, если что – звони.

Анжела на нетвердых ногах вышла в коридор закрыть за нами с Тоней, только, когда мы уже оделись. Тоня старалась быть максимально незаметной.

– Спасибо тебе, Витечка, что приехал! Спасибо, что помог!

– Обращайся. Семья – есть семья, кровь не вода. Что-нибудь еще подобное знаешь?

– Рыбак рыбака видит издалека.

– Ну, не совсем.

Я надел на Тоню шапку, потом крикнул:

– Антош, со мной не будешь прощаться?

Антон откликнулся:

– Пока-пока.

Давно я такого от него не слышал.

Анжела сказала:

– Я позвоню, как он проснется.

– Давай, на созвоне.

В субботнее утро народу было в метро совсем немного. Мы ехали в полупустом вагоне.

Вдруг, не знаю почему, я растянулся на длинной скамье, упершись ногами в поручень, и положил голову Тоне на колени.

– Виктор! Что ты! Это неприлично!

– Да насрать уже вообще, – сказал я.

Некоторое время Тоня не знала, что делать, оглядывалась по сторонам, а потом положила руки мне на голову и принялась перебирать мои волосы.

– Ты очень хороший, Виктор. Очень большой молодец. Ты все сделал правильно.

– Да?

– Конечно. Ты вообще очень добрый и сильный, жаль только, что довольно кровожадный.

Потом она добавила, очень быстро:

– Я знаю, что ты не знаешь, что делать. И я очень хотела бы тебе помочь!

– Ну, здравая идея скорее возникнет у тебя, чем у меня – ты же в курсе всех этих колдовских дел.

– Относительно тебя – в курсе.

– Нет у них там никакого справочного бюро?

Она повторила за мной, очень мягко:

– Никакого справочного бюро.

Потом вздохнула и сказала:

– Виктор, Виктор.

Ну, тем тоном, которым надо говорить что-то вроде «горе ты луковое», но одновременно с тем – каким-то мечтательным.

– А?

– Нет, я просто говорю. Я так рада, что мы познакомились.

– Это всего стоило, что с тобой произошло?

– Ну, нет – справедливости ради, я не хотела бы умирать и жить с твоей матерью. Но я все равно рада.

Потом, помолчав, она добавила:

– Я вижу, что ты хочешь внимания.

Мне не понравилось, что она вот так вот вслух это сказала, я хотел опять сесть, но Тоня продолжала гладить мою голову.

– Все будет хорошо, – сказала Тоня. – Потому что ты герой.

– Я охуительный герой.

– Ты офигительный герой. Слушай, я вдруг вспомнила, что любила блины жарить. Хочешь блинов?

– Так не масленица же.

– Ну и что? Просто так.

Я старался не показывать свое довольство, но получилось, по-моему, не слишком хорошо.

– У тебя бывает хороший характер, – сказал я.

– Иногда. Я думаю, раньше мой характер был намного лучше.

– Или хуже – кто знает.

Вдруг она наклонилась ко мне и поцеловала куда-то повыше уха. Я молчал, ну, тоже не хотелось показывать, что мне так уж приятно, и, наоборот, спугнуть ее не хотелось.

Когда шли домой, тоже молчали. Не только она молчала – и я молчал, разве что зевал иногда, рассматривая гулявших с хозяевами собак – захотелось, чтоб у меня тоже была собака.

Шел, предвкушал блины. Вдруг спросил:

– А отчего б, Тоня, нам вместе не жить? Будешь со мной жить? Не боись, это у нас славно выйдет.

Она сказала:

– Мы не знаем, что завтра будет. Давай не загадывать.

И правда – жить надо одним днем, надолго ничего не планируя – это известная мне мудрость.

Вот сегодня я предвкушал блины.

А получил – мать свою мертвую собственной персоной. Мы зашли в дом, я стащил с Тони пальто.

– Беги готовь.

Она скинула ботинки и пошла мыть руки, но у двери в ванную замерла. На кухне сидела мать моя – во плоти. Так близко и ясно, так по-настоящему я не видел ее с отпевания. То в толпе, то из окна, то змеей в раковине, то тенью в коридоре, то колесом – но не так.

Она просто сидела за столом и поедала песочное печенье – без эмоций, явно не чувствуя вкуса, механически, как молотилка крошит зерно.

Опять подумал: а может и моя фляга усвистела?

Я сказал:

– Чего тут сидишь? Это не сон.

Она продолжала есть печенье.

Я отстранил Тоню, затолкнул ее в ванную и пошел к матери. Я услышал щелчок задвижки – трусиха. Взял табуретку, подтянул ее, сел.

Печенье в вазочке лежало – это Тоня для красоты положила, желтое, как пальцы матери моей.

– Ну? – сказал я. – Излагай.

Она молчала. Я тоже взял себе печенье, откусил, и крошки в ладонь посыпались.

– Ну? Я жду.

Волчьи глаза ее глядели в темноту коридора.

– Что там?

Тут она, наконец, заговорила.

– Симпатичная девка, да?

Я увидел во рту у нее остатки нитей, которыми его зашивали.

– Будешь с нею жить? – спросила мать. – Ты всегда был у меня любимым сыном.

– Ой, да гонишь ты все.

– Нет, правду говорю, – сказала мать, хотя со всей очевидностью она лгала.

– Ты что с Юркой сделала?

Она положила в рот еще одно печенье, и я опять увидел обрывки нитей.

– Юрка с ума сошел, бедненький, – сказала мать безо всяких эмоций.

– И кто в этом виноват?

– Кто в этом виноват? – Мать хрипло засмеялась. – Я, ты, Антон, мокрощелка его нынешняя и все бывшие, а главным образом – он сам.

Потом она спросила хрипло:

– Сигаретка есть у тебя? Я курить хочу, Витюш.

Я протянул ей сигарету и сам закурил.

– Верни все, как было.

– Как было – прошло. Докололся твой Юрка.

– Ты издеваешься? У него в голове паук был живой! Паук! Это что вообще такое?

Она вытянула язык и облизалась, как кошка.

– Это просто видно стало то, что было невидимым. Думаешь этот, второй, просто так поехал? А ты как поехал? Может, харе уже мать во всем винить – вы все это сами. Твоя жизнь, ты ее жил, чего ты жалуешься, что не понравилось?

– Я?

– Ты, он, вы все.

Она откинулась назад – неестественное, окостенелое движение.

– Ладно, – сказал я. – Справедливо. А теперь что? Почему ты сюда явилась?

Она криво усмехнулась, продемонстрировав нехорошие зубы.

– Здесь кровь моя родная, – сказала она. Я вспомнил, как мы с Антоном дрались, и Юркино кровотечение, и колесо это стремное, раздолбаное молотком.

– То есть, ты сюда теперь как к себе домой?

– Здесь тоже дом мой, сынок.

– Черта своего забери.

– Маленького? Он ваш теперь, делай с ним, чего хочешь. Мне все равно. Хочешь – возьми его, силу мою получишь.

Она курила по-матросски, сжимая сигарету в зубах.

Я сказал:

– Чтоб тебя черти драли.

Ну не знал, что ей сказать. Что тут скажешь?

Мать хрипло засмеялась.

– Да они меня всю жизнь драли.

У меня глаз дернулся. Вспомнилось, как в детстве, еще с ней когда жили, заснуть не мог, а она стонала в комнате в своей, и я думал: в окно к ней, что ли, трахари ее лезут?

Она улыбнулась, вдруг будто бы и по-человечески – только нитка между зубов застряла. Потом она вытащила изо рта сигарету, затушила в пепельнице.

Я сказал:

– Чего тебе надо от меня?

– Чтоб ты оставил после себя жизнь, – сказала она. – Я всю жизнь хотела, чтоб вы оставляли после себя только смерть. Я хотела себе сильных сыновей, Витюш, ты меня тоже пойми. Никогда не хотела быть слабой.

Она сплюнула в пепельницу, взяла себе еще печенья и без удовольствия съела его.

– Но сейчас только я поняла, Витюш, что после нас остается только жизнь, не смерть. Вот это и все, что от тебя нужно. Да и ничего больше. Дальше – свободен. Долг свой верни.

Тут я как начал хохотать, да по столу рукой бить даже. Она на меня смотрит, мол, чего?

Я ей говорю:

– Ты прям такая, как нормальная мать: а когда внуки?

И она тоже засмеялась. Смеялись мы с ней и смеялись запойно – общая наша черта.

Отсмеялись, короче. Она и говорит:

– А тебе от меня чего надо, Вить? Сам в меня вцепился. Чего требуешь от меня?

Тут я уж вспылил.

– Я не требую уже от тебя ничего! Ты труп! Все, баста! Умерла так умерла!

А она мне:

– Тогда чего ты со мной разговариваешь?

Тут смотрит мне в глаза она – черт, и как смотрит – волчьи глаза эти ее. Схватила меня за руку и говорит:

– Ты – мой. Чтоб ты ни делал, куда б ты ни поехал, хоть в Африку, хоть к черту на рога.

Теперь, как бы сильно она ни сжимала мне руку – не больно было. Но глаза эти ее – терпеть не могу. И вот я смотрю, а изображение в зрачках у нее – мое собственное да кухоньки – перевернуто.

И вдруг я понял, что никогда этого раньше не замечал, но оно всегда было – оттого и взгляд ее волчий пугал. Все в нем чудовищно неправильно.

Гляжу в глаза ее, и мне кажется, что сейчас у меня фляга и свистнет. Вот натурально – я сойду с ума. И гул этот в голове, и, да, ощущение, что бьется там что-то, живое, совсем иное, и жужжит гулко.

Тут вспомнил одну небольшую хитрость – я же рис собрал как раз на этот случай. Раз – в карман, достал и порвал пакет, и рис на пол ссыпался. Мать тут же кинулась на колени, зерно собирать.

– Вот так, – сказал я.

Она зашипела.

– Поработай, – сказал я, пошел к раковине, взял вымытую Тоней миску из-под салата и поставил на пол.

– Сюда собирай.

Потом я вытащил банку с рисом и высыпал ее всю.

Она не смотрела на меня, рисинку к рисинке прибирала.

Я сказал:

– Зачем тебе вообще сыновья были? Ты ж не любишь никого.

Она сказала:

– Да черту я вас всех заложила, чтоб силу мне дал, вот и вся история.

Она не могла отвлечься, собирала и собирала зерно, пальцы ее быстро путешествовали от пола к миске.

Я сказал:

– И чего теперь?

– По голове себе постучи, – сказала мать.

Я стукнул по виску указательным пальцем и услышал внутри разозленное жужжание.

– Ну и вот, – сказала она, не отвлекаясь от своего дела.

– Ты сказала, что мы сами это.

– А, может, соврала я. Или сейчас вру? Ты никогда не узнаешь, Витюш.

Я достал банку с гречкой, высыпал и ее, взял еще одну миску и поставил на пол.

– Гречку – сюда.

Я стукнул к Тоне в ванную, она, некоторое время погодя, отперла задвижку. Тоня сидела в ванной, обняв руками колени и низко склонив голову. Я взял ее на руки, уже холодную.

– Пошли, мандаринов тебе купим, нормально?

Тоня молчала. Я вынес ее в коридор, напялил на нее пальто и шапку, выставил за дверь.

У зеркала остановился вдруг – поглядел на себя, красавца такого, хоть и потрепанного жизнью, приблизился к зеркалу так, что носом уперся в его холод.

И показалось мне, что в черноте зрачков золотинки мелькают, самые маленькие.

А мать крикнула мне из кухни, как кричала, бывало, когда я маленький был и уходил в школу – самым обычным тоном.

– Но ты стараешься быть хорошим человеком, Витюш! Ты старался очень долго. Но у тебя не получилось – и не получится ничего впредь!

Я захлопнул дверь. Тоня уже стояла в лифте, между створками, ногами уперевшись, чтобы они не закрылись. Ну да, ей же опять не больно. Я отодвинул створку, толкнул ее в лифт.

Она спросила:

– Как поговорили?

– Да слышала ты все.

А она прижалась ко мне и стала дергать ткань моей куртки, как делала, когда была слишком мертвой, чтобы суметь заплакать.

– Ну не реви, – сказал я. – Всё нормально.

– Я боюсь!

– Да ты постоянно всего боишься. Меньше надо всего бояться.

Мы вышли, я сказал:

– Я вот боюсь, что никогда не высплюсь. А ты чего боишься?

Она взяла меня за руку, мы пошли по заснеженной дороге, глянул на часы – полдень, пару часов и стемнеет опять. Какой, подумал я, короткий световой день.

– Ее! Она страшная!

– Ну, она тебе теперь ничего сделать не может. Разве что мозги тебе конопатить, мол, когда внуки. Ну и, собственно, все – все так живут – вся Россия.

Она быстро, коротко улыбнулась.

– Пошли мандаринов купим. А то мы пропустили с тобой эту часть Нового года. А Катерина пускай собирает нашу крупу.

Мы шли, и я напевал:

– Катя-Катерина, маков цвет, без тебя мне счастья в жизни нет, в омут с головою, если не с тобою! Ягода-малина, Катя-Катерина!

– Сказки.

– Чего?

– В песне поется «без тебя мне сказки в жизни нет».

– Зануда. Слова – народные. В данном случае.

– У песни есть автор.

– Ты сводишь меня с ума.

В этот момент я снова подумал о пчелах. Я сказал:

– У меня пчелы в голове, походу.

Тоня вновь помрачнела.

– Это как бы такое проклятие? – спросил я. – Ну, потому что Катя-Катерина сыновей своих темным силам запродала, да? Катя-Катерина, эх душа, до чего ж ты, Катя, хороша!

Я засмеялся, но Тоня на этот раз не улыбалась.

– Ладно, – сказал я. – Пошли в хреновый магазин, мандаринов хочу – умираю. Убью за мандарин.

Она еще больше напряглась.

Я сказал:

– Шутка. Шутки надо понимать.

В магазе мандарины не то, что в ларьке азерском, долго мы их перебирали: мелкие, хлипкие, с темными пятнышками.

Ну, килограмм нарыли приличных.

– Плюс ты обещала блины нажарить. Я не забыл.

Когда мы вернулись домой, мамки не было уже – только две миски до краев наполненные, с рисом и с гречкой, стояли. Тоня пересыпала все обратно в банки, аккуратно, чтоб ни единого зернышка не уронить.

Пока Тоня жарила блины, я позвонил Юрке. Анжела взяла трубку.

– Он как?

– Проснулся, потом опять заснул! Здравствуй, Витя!

– Привет, подруга. Чего еще расскажешь? Антон у вас?

– Да. И Арина.

– Как она?

– Какие-то документы на будущую четверть заполняет, я не поняла, школьное что-то.

– А Антон что?

– С Юрочкой сидит. Ему лучше, по-моему. Этот паук такой страшный.

Вдруг она понизила голос:

– Но там же больше нет у него пауков, да?

Ну и как ей было это объяснить? Я сказал:

– Надежда – мой компас земной.

Анжела тихо пропела:

– А удача награда за сме-е-елость.

– А песни довольно одной.

– Чтоб только о доме в ней пе-е-елось.

Тоня сказала:

– Такое у тебя сегодня певучее настроение.

– Я бы другое слово подобрал.

– Тоне привет, – сказала Анжела.

– Тебе привет, Тонька.

– Спасибо, ей тоже.

Тоня поставила передо мной тарелку с солнцеликими блинами, пахли они так вкусно, что я как один схватил, так пальцы сразу и обжег, подул на него, зажевал.

– Ну он не жаловался пока больше? А говорил как вообще?

– Ты с набитым ртом говоришь, я ничего не понимаю!

– Не жаловался, говорю тебе, на пауков? Как он говорил?

Голос Анжелы казался очень усталым, и оттого звучал нежнее обычного.

– Нет, – сказала она. – Только говорил, что голова у него болит. Он и не отдуплился еще, по-моему. В смысле, он проснулся, мы с Антоном там сидели, он что-то поговорил немножко, мы телевизор ему включили, и он под телевизор заснул. Витя, все будет хорошо?

– Обязательно. Звони мне, если что, ладно?

– Я позвоню тебе! Ну, я думаю ему лучше.

– Это хорошо.

– Я же права?

– Анжела, котик, пиздуй-ка ты поспи тоже. Антоха там за вами присмотрит. Он про меня, кстати, ничего не говорил?

– Он вообще ничего не говорил.

Я уминал блины – реально вкусно-масляные, а Анжела тихо сопела в трубку. Не хотела бросать. Поболтали еще о том, о сем, потом я сказал:

– Все. Позвоню потом, лады? Пока.

Попрощались-таки.

– Тоня, блины божественные. Воплощение славянского солнечного бога, или чего там? Дико вкусно.

Тоня осторожно водила ногтем по скатерти, потом вдруг глянула на меня смущенно и сказала:

– Спасибо.

Опять у нее что-то в голове происходило, мне непонятное.

Я сказал:

– Пошли мандарины есть в кровать.

Долго мы именно этим и занимались. Тоня сказала:

– Раньше от мандаринов меня всегда обсыпало. Но теперь я мертвая, я умру, и аллергия пройдет.

– Ну, это еще экспериментально не доказано.

Она почистила мандаринку, разделила ее на две половинки.

– Знаешь, как я люблю их есть?

Она засунула две дольки за обе щеки и сжала зубы.

– И сок так брызгает! Попробуй.

И правда, подумал я, прикол – так вкуснее.

Вот лежим, короче, и вдруг я ее спрашиваю, сам не пойму с чего:

– Тоня, а я, по-твоему, плохой человек?

Она не сразу ответила. Потом сказала:

– Буду честна. Сначала я думала, что ты не очень хороший человек. Твоя мать говорила, что из вас только Антон не убийца. Я думала о том, сколько людей ты убил, и мне становилось неприятно.

Я спросил:

– А теперь?

– Ты не такой, каким мне казался. Это странно. Это и есть в тебе, и нет. Виктор, ты так и не ответил мне: тебе нравится убивать людей?

Я и в тот раз ей ответил не сразу. Потом сказал:

– Меня бесит, что ты считаешь меня кровожадным монстром. Я обычный. То есть, я охуительный герой, конечно. Но я как все люди.

– Когда ты в первый раз убил, то что почувствовал?

– Да это все фигня из фильмов. В фильмах люди плачут или блюют. А в жизни никто не расстраивается особо. Убил – значит тебя не убили, вот и все дела. Нет никакого момента, когда ты прям сломался как человек. Просто жизнь.

– Ты думаешь, что убийство не противоестественно.

– Так нет. Звери убивают, люди убивают, всегда убивали, будут убивать. Это жизнь, тут ничего поделать нельзя. Всегда будут те, кто будет убивать, и будут те, кого убивают. Я могу это делать без соплей – и я буду делать это, чтобы защитить брата, или тебя, или страну свою.

И вот я ж знал, это для нее, как красная тряпка для быка.

Но тут вдруг все пошло совсем не как всегда. Она, вместо того, чтобы отвернуться, поцеловала меня в лоб.

– Все хорошо, – сказала она. – Ты должен поспать, потому что ты опять почти не спал.

– А не дашь? Ну, после драматичного разговора в киношках, которых ты насмотрелась, леди обычно дают.

– Спокойной ночи, Виктор.

Она не отвернулась от меня, а устроилась головой у меня на плече. Я долго зевал, пялился в потолок, а потом, ну да, наконец уснул.

И, приколись, выспался нормально, потому что никто-никто, совсем никто не звонил мне, и мертвые не приходили ко мне.

Вот это я называю отдыхом.