Беда не приходит одна.

Я спускаюсь вниз, с трудом продирая глаза. Голову простреливает боль, нос частично заложен.

Да уж. Видимо, из-за того, что вчера промокла под дождем, я подхватила простуду.

Вдобавок к полнейшей растерянности.

Чем больше времени я провожу с Леви, тем лучше, как мне кажется, узнаю его. И в то же время складывается ощущение, будто я практически ничего о нем не знаю.

Хоть убейте, я никак не могу взять в толк, зачем он так поступает.

Не зря же говорят, ход короля на шахматной доске нельзя предугадать. Или я все это выдумала?

Однако больше всего в Леви меня беспокоит не его поведение. А моя реакция на него. Еще немного – и вчера я была готова полностью отдаться на милость его греховных ласк и губ. Проклятых твердых губ, которые так и хочется целовать.

Во имя викингов, ну почему я не могу взять себя в руки и выкинуть из головы мысли о том поцелуе?

Он же дьявол, помнишь?

Когда я поднимаюсь на последнюю ступень лестницы, до меня долетают взволнованные голоса.

– Я видела ее! Она приехала домой на машине Кинга.

– Тише, Николь, – шипит Виктория. – Не произноси этого имени вслух.

Я неуверенно заворачиваю за угол столовой, попутно гадая, как поступить.

Они говорят обо мне, так что не стоит корить себя за подслушивание.

– Я так больше не могу. Ее не должно быть здесь. Ты сама говорила, что она свалит.

– Так и будет, – успокаивает ее Виктория. – Она живет в этом доме последний год, после чего уедет навсегда.

Откуда ей известен мой план?

Неважно, меня это не волнует. Все равно это для общего блага. Я не вписываюсь в безупречную роскошную жизнь Виктории и Николь.

Даже покойный отец Николь был из числа каких-то рыцарей. Она и ее мать – образцовая семья, идеально подходящая для папиных нужд.

Если ему придется выбирать, он выберет не меня.

От этой мысли в моей груди вспыхивает и разрастается острая боль, но я стараюсь не замечать ее. Внезапно голос Виктории останавливает меня:

– Таким, как она, место на мусорной свалке, равно как и ее матери-шлюхе.

В моих жилах тут же вскипает кровь. Жар опаляет шею, подбираясь к лицу.

Я влетаю в комнату со сжатыми кулаками и швыряю рюкзак на стул.

Виктория с Николь сидят друг напротив друга, перед ними стоят тарелки.

– Забери их обратно, – спокойно произношу я.

Николь, накалывая еду в тарелке, бросает на меня уничтожающий злобный взгляд.

Безупречные брови Виктории приподнимаются в притворном удивлении.

– Забрать что, дорогая?

– Ты назвала мою маму шлюхой и заберешь свои слова обратно.

– Ты, наверное, ослышалась, дорогая. – Виктория с беззаботной улыбкой отхлебывает чай.

Главная черта Виктории – способность избегать ссор и выходить из любой трудной ситуации. Видимо, поэтому она идеальная жена для такого мужчины, как мой отец.

Но я не из прессы. И ей не сойдет с рук то, что она назвала мою мать шлюхой.

– Мне мало что известно об истории родителей, но я точно знаю: моя мама была первой. – Я имитирую ее невозмутимую, столь раздражающую улыбку. – Может, стоит все-таки уточнить, кто в этой ситуации был той самой шлюхой, разрушившей семью?

Виктория кривится, но продолжает сидеть на месте. Николь вскакивает и наставляет на меня вилку.

– Ты только что назвала мою мать шлюхой, разрушившей семью?

– О, – усмехаюсь я, встречаясь взглядом с Викторией. – Ты, наверное, ослышалась, дорогая.

Николь бросается ко мне.

– Сядь, Николь, – рявкает Виктория.

– Маленькая сучка, – рычит Николь мне в лицо. – Ты и твоя потаскуха-мать всегда были и будете пустым местом для дяди Генри. Ты как использованная салфетка, которую можно вышвырнуть в любую секунду.

Я замахиваюсь и бью Николь кулаком по лицу.

Срабатывает ответная реакция. Я действую, повинуясь порыву.

Из-за того, как она отзывается о моей матери, во мне поднимается волна гнева.

Ни один человек не смеет оскорблять мою маму и оставаться при этом безнаказанным.

Николь и Виктория одновременно взвизгивают, когда младшая из них, хватаясь за лицо, падает на стол.

Николь выпрямляется, сверкая глазами и сжимая кулаки. Я же твердо стою на своем.

Ну же, давай. Я готова биться насмерть.

Виктория оттаскивает дочь назад за воротник платья.

– О, Генри. Я не знаю, что вдруг нашло на Астрид. – Она гладит Николь по волосам. – Все хорошо, детка. Все хорошо.

При упоминании отца мое тело напрягается. За моей спиной раздаются размеренные шаги, а после он встает рядом со своей женой и падчерицей. Его лицо – непроницаемая маска, за которой ничего невозможно прочесть.

– Дядя, она назвала мою маму шлюхой, – рыдает Николь, демонстрируя ему покрасневшее пятно вокруг левого глаза. – А когда я попросила ее прекратить, она ударила меня.

– Неправда! – кричу я.

– О, Генри, – причитает Виктория. – Мне кажется, Николь нужно показать врачу.

– Ой, да ладно. – Я в изумлении гляжу на нее. Удар был слабым, хотя мне хотелось бы врезать ей сильнее.

– Знаю, Астрид, мы тебе не нравимся. – Виктория смотрит на меня жалостливыми глазами. – Но я думала, мы семья.

– Хватит притворяться! Ты назвала мою мать…

– Довольно, – оглашает столовую папин голос.

– Но, папа, она…

– Для тебя я отец, а не папа, – цедит он.

Я борюсь с рвущимися наружу рыданиями.

– Она сказала, что моя мама…

– Твоя мать мертва, – отрезает он с каменным лицом, как будто мне это неизвестно. – Уже три года. Все это время я давал тебе поблажки, но это не помогло. Когда ты уже поймешь, что твоя мать – в прошлом?

– Никогда! – Слезы застилают мои глаза. – Только потому, что ты забыл о ней, не значит, что забуду я!

– Астрид Элизабет Клиффорд, ты немедленно прекратишь это и извинишься перед Викторией и Николь.

Обе, мать и дочь, сдержанно улыбаются.

Я высоко поднимаю подбородок, несмотря на стекающую по щеке слезу.

– Я никогда не извинюсь.

– Тогда можешь забыть о выставке на следующей неделе.

Нет. Я так ждала ее, с тех пор как произошел тот несчастный случай. Он не может лишить меня этой возможности.

– Но ты обещал.

– А ты обещала мне наладить отношения с Викторией и Николь. Если ты не выполняешь обещания, то почему я должен?

– Я не стану извиняться за то, что начали они.

– Нет извинений – нет выставки.

– Прекрасно! – Я хватаю рюкзак и закидываю его на плечо. – Но, к твоему сведению, ты первый перестал выполнять обещания с тех пор, как мне исполнилось семь, отец.

Только выйдя из дома, я даю волю слезам.