Любой непосвященный, вероятно, ужаснулся бы тому, сколь безрассудно я подставляю свои внутренности на растерзание Портеру, и решил бы, что я искушаю судьбу и в самом скором времени пожалею об этом. Однако, вооруженный знанием, что Орло П. лишен грозных клыков и обращен в ничтожество, я ожидал предстоящей беседы в самом лучезарном настроении и шагал чуть ли не с песней на устах.

Как я и предсказывал, он сидел в баре «Гуся и кузнечика» и топил горе в джине с содовой. При моем появлении он поставил бокал и выпучил на меня глаза, как привередливый клиент в ресторане, обнаруживший в салате гусеницу.

– А, это ты, – процедил он.

Мне пришлось согласиться. В самом деле, я – это я, какой смысл отрицать очевидное. Убедившись, что выпучил глаза на того, кого надо, Орло угрюмо осведомился:

– Чего тебе?

– Поговорить хочу.

– Позлорадствовать?

– Вовсе нет, Портер, – улыбнулся я. – Когда ты услышишь, что я скажу, то запрыгаешь, как высокие холмы[31], хотя мне не доводилось видеть, чтобы холмы прыгали, ни высокие, ни низкие. Что бы ты сказал, Портер, если бы узнал, что все мелкие беды, которые так тебя угнетают, исчезнут прежде, чем закатится солнце?

– Оно уже закатилось.

– Правда? Я и не заметил.

– Время к ужину, так что, будь любезен, убирайся ко всем чертям!

– Сначала я выскажусь.

– Еще не все сказал?

– Нет, далеко не все. Давай спокойно и беспристрастно рассмотрим ситуацию, в которой мы с тобой оказались. Ванесса Кук решила, что выйдет за меня, и теперь ты, конечно, считаешь меня подколодным змеем. Позволь, однако, заверить, что какое бы то ни было сходство между змеем и мною чисто случайно! Мог ли я в ответ объявить Ванессе nolle prosequi? Разумеется, нет. Я не возражал, хотя и чувствовал, что веду себя как подлец.

– Ты и есть подлец!

– Ошибаешься, Портер! Я человек добропорядочный, а такой ни за что не женится на девушке, которая влюблена в другого. Он от нее откажется!

Когда до Орло дошел смысл сказанного, он поперхнулся джином.

– Ты что, готов отказаться от нее ради меня?

– Безусловно!

– Как это благородно, Вустер! Прости, что назвал тебя подлецом.

– Ничего страшного, ошибиться может всякий.

– Ты поступаешь, как Сирано де Бержерак.

– Честь важнее всего.

Орло весь расплылся в улыбке – или почти весь, – но внезапно меланхолия вновь положила на него свои знаки. Он застонал, словно обнаружил на дне пивной кружки дохлую мышь.

– Твоя жертва бесполезна, Вустер! Ванесса никогда за меня не выйдет.

– Еще как выйдет!

– Тебя не было, когда она разорвала помолвку…

– Зато был мой представитель. Точнее, подслушивал за дверью.

– Тогда ты должен в общих чертах представлять себе…

– Он дал мне полный отчет.

– И после этого ты утверждаешь, что она еще любит меня?

– Сто процентов! Любовь не может угаснуть из-за пустячной размолвки.

– Пустячная размолвка, как же! Ванесса назвала меня заячьей душонкой! Скользкой, пугливой тварью! Интересно, где она нахваталась таких слов? И все из-за того, что я отказался идти к старикашке Куку и требовать свои деньги. Я ведь ходил уже и просил очень вежливо, а теперь она хочет, чтобы я пошел снова и стукнул кулаком по столу, и вообще показал характер.

– Придется, Орло. Ничего не поделаешь, придется. Чем закончилась прошлая беседа с Куком?

– Он отказал наотрез.

– Сильно наотрез?

– Категорически. Если я заявлюсь опять, все повторится.

Этого я и ждал! Как раз гадал, с чего начать разговор. Я одарил его тонкой улыбкой, и он спросил, чему я ухмыляюсь.

– Не повторится, если правильно выбрать время, – возразил я. – В котором часу ты пытался к нему подкатиться в тот раз?

– Около пяти.

– Так я и думал! Неудивительно, что получил пинок под зад. В пять часов дня настроение опускается до плинтуса. Обед давным-давно закончился, до коктейлей еще далеко, и идти навстречу ближнему нет никакого желания. Пускай Кук и крепкий орешек, но сытная пища смягчает даже самые жестокие сердца. Поговори, когда он наестся до отвала, и ты удивишься. Ребята из «Трутней» рассказывали, что после хорошего ужина удавалось подкатиться даже к Уфи Проссеру.

– Кто такой Уфи Проссер?

– Первый богач у нас в клубе, следит за своим кошельком соколиным взором. Судя по всему, и Кук такой же. Так что держи хвост пистолетом, Орло! Жми, будь дерзок, смел, кровав, не знай препон! – припомнил я слова из пьесы «Макбет», о которой упоминал выше.

Он был потрясен, да и кто остался бы равнодушным? Лицо его просияло, словно кто-то щелкнул выключателем.

– Вустер, ты прав! Ты указал мне путь, направил на прямую стезю. Спасибо тебе, Вустер, старина!

– Не стоит благодарности, дружище.

– Странное дело, ты на вид простофиля, у которого соображения, как у дохлого кролика…

– Спасибо тебе, Портер, старина!

– Не стоит благодарности, Вустер, дружище… Меж тем столь поразительное знание психологии!

– Хочешь сказать, во мне есть скрытые глубины?

– Конечно есть, Вустер, старая кляча.

Минуту спустя он уже угощал меня джином с содовой, словно закадычного друга, чье потрошение голыми руками ни разу не рассматривалось.

Возвращаясь в «Уютный уголок» минут через двадцать после нашего, не побоюсь сказать, братского пира, я испытывал редкое в наши дни ощущение, что Бог на небесах и в мире все в порядке, как кто-то там выразился. Произведя подсчет ниспосланных свыше благ, я нашел общий итог вполне удовлетворительным. На Портеровском фронте затишье, Билли Грэм занят возвращением кошки ее ближним в Эгсфорд-Корт, Орло с Ванессой скоро обручатся вновь. Правда, моя репутация в глазах папаши Кука ниже некуда, и мне не ждать от него подарка на Рождество, но это лишь небольшая ложка дегтя в бочке меда. Или соринка в глазу? Вечно путаю.

Короче, все было в лучшем виде, и счастливый Вустер, услышав телефонный звонок, снял трубку, можно сказать, с песней на устах.

Звонила престарелая родственница, и даже глухой понял бы по голосу, что с ней творится неладное. Поначалу в трубке слышались лишь судорожные вздохи и всхлипы, словно поблизости боролся за жизнь тонущий пловец.

– Привет! – произнес я. – Что с вами?

На протяжении этого повествования я не раз имел случай упомянуть горький отрывистый смешок, но смех прародительницы в ответ на мой вопрос превзошел горечью и отрывистостью все остальные.

– Что со мной?! – прогремела она. – Ты еще спрашиваешь! Я с ума схожу. Кошку уже вернули?

– Билли Грэм держит все под контролем.

– Хочешь сказать, еще даже не начал?

– Он отнес кошку и вернулся, но, к несчастью, она последовала за ним. Во всяком случае, так он говорит. Как бы там ни было, он вернулся сюда в сопровождении кошки, а потом унес обратно. Вероятно, сейчас уже выпускает животное в родных пенатах… А что вы так волнуетесь?

– Я скажу тебе, почему волнуюсь! Если немедленно – или даже еще скорее – не вернуть кошку на место, мне грозит неминуемая катастрофа, а Тому – самый тяжкий приступ несварения с тех пор, как он съел в клубе целого омара. А виновата я одна!

– Виноваты, говорите?

– Да. А что?

– Хотел убедиться, что не ослышался.

Я так привык, что во всех бедах винят меня, что слова тети Далии тронули меня до глубины души. Нечасто найдется тетушка, готовая взять вину на себя, имея в распоряжении племянника, на которого можно все свалить. Согласно всеобщему мнению, племянники на то и нужны. Дрогнувшим голосом я задал следующий вопрос:

– А что, собственно, стряслось?

Тетки как класс обычно слушать не умеют. Так и тетушка Далия на вопрос не ответила, а ударилась в лекцию о положении дел в родной стране.

– Я скажу тебе, что неладно в современной Англии, Берти! Слишком много развелось людей с высокими принципами, угрызениями совести и прочей чепухой. Шаг в сторону, и они тут же вцепятся вам в загривок, потому что вы, видите ли, нарушили их чертову мораль! Казалось бы, такой человек, как Джимми Бриско, должен мыслить широко, ан нет – надул щеки, словно архиепископ Кентерберийский. Если ты скажешь, что во всем виноват его братец-викарий, я не соглашусь. Брата можно извинить, у него профессия такая, обязан щепетильничать – но Джимми! Можно подумать, я лису застрелила в нарушение охотничьих правил… Я же не ради себя старалась, мною двигала одна доброта, я же видела, как викарий переживает за свой церковный орган. Черт побери, святой Франциск Ассизский сделал бы то же самое на моем месте, и все бы кричали, как он велик и как жаль, что таких мало, а Джимми, напротив, принялся…

Мне стало ясно, что, если этот словесный поток не остановить твердой рукой, он будет извергаться бесконечно.

– Извините, прародительница, что не совсем понимаю, – перебил я, – но вы как будто бредите. Ваши слова напоминают, по известному выражению, треск тернового хвороста под котлом[32]. О чем, черт возьми, вы толкуете?

– Ты что, не слушал?

– Слушал, но к сути дела не подобрался и на милю с четвертью.

– О боже, я и забыла, что ты понимаешь только односложные слова… Если говорить простым языком, доступным даже тебе, случилось вот что. Мы болтали с викарием, и он посетовал, как тяжко его гнетет судьба церковного органа, который уже на последнем издыхании, а за ремонт платить нечем. Джимми недавно уже прилично отстегнул на починку церковной крыши, и если вновь к нему подкатить, поднимет крик. И что, черт побери, делать?

Ты знаешь свою тетку, Берти. Сердце у меня сразу тает, как воск, я всегда готова делать добро. Вот и сказала викарию, что, если он хочет без особых хлопот срубить деньжат, пусть на скачках поставит все до последнего гроша на лошадь Джимми по кличке Симла. Ну и рассказала о кошке, чтобы не сомневался.

– Но…

– Заткнись и слушай! Не можешь помолчать хоть секунду? Знаю, ты хочешь сказать, что отослал кошку назад, но тогда я об этом еще понятия не имела… Вот и выложила все спокойненько, желая только его осчастливить. Конечно, следовало бы знать, что священнику положено быть щепетильным, но тогда в голову не пришло. Короче, он пошел к Джимми и все разболтал, и Джимми взбеленился. Долго вопил, как он изумлен и потрясен, и потребовал вернуть кошку назад. Да ладно, пусть бы напустился на меня и тем ограничился, так нет же, пригрозил, что снимет Симлу со скачек, если кошку не возвратят Куку в течение часа! Да-да, так и сказал. А тогда прощай все денежки, что я поставила.

– Но…

– Ну да, ну да, ты говорил, что отошлешь кошку, но я не была до конца уверена. А вдруг ты сообразишь, от какого выгодного дела отказываешься, и передумаешь?

Я понимал, что имеется в виду. Любой племянник, алчущий злата и лишенный честного спортивного духа Вустеров, передумал бы наверняка. Неудивительно, что тетушка разволновалась. Я был рад ее успокоить.

– Все в полном порядке, родоначальница, – заверил я. – Билли Грэм благополучно отправился в Кукленд и, скорее всего, уже добрался до места.

– В комплекте с кошкой?

– В полном.

– Значит, можно не беспокоиться?

– Во всяком случае, Симла на старт выйдет.

– С моей души свалился груз, но как же досадно, что я поставила не на верняк.

– Будете знать, как портить лошадь перед скачками.

– Да уж.

Беседа продолжалась еще какое-то время, поскольку тетки, завладев телефонной трубкой, легко с ней не расстаются, но, в конце концов, мы распрощались. Я взял сборник эссе и стал перелистывать. Содержимое его оказалось еще менее пригодным для человеческого употребления, чем можно было ожидать. Чтобы сдержать подступившую тошноту, я отвернулся и увидел, как из кухни входит в комнату Герберт Грэм.

От неожиданности – а ведь он уже должен был находиться в Эгсфорд-Корте! – я прикусил язык, но даже не почувствовал боли.

– Святые угодники! – возопил я, если уместно так выразиться.

– Сэр?

– Вы что, еще не ушли? Могли бы давно сходить и вернуться!

– Совершенно верно, сэр, но кое-что помешало мне отправиться в путь немедля, как я предполагал.

– Что же именно? Слишком долго считали деньги в банке?

Сказано было с раздражением, но, в общем, справедливо. Однако мой сарказм не произвел впечатления.

– Нет, сэр, – ответил Грэм, – я держу деньги в банке Бридмута-он-Си, он сегодня уже закрылся. Происшествие, о котором идет речь, случилось здесь, в этой самой комнате. Я зашел на кухню, чтобы забрать корзинку с кошкой, как вдруг услышал странные звуки из комнаты. А поскольку вас не было дома, решил войти и проверить, не забрался ли в дом грабитель. На полу я увидел человека, закутанного в скатерть, развернул ее и обнаружил мистера Кука с картиной вокруг шеи, который сыпал проклятиями…

Он выжидательно умолк, но я решил не вводить его в курс дела. С такими, как Грэм, лучше не откровенничать.

– Закутанного в скатерть? – переспросил я небрежно. – Думаю, субъекты вроде Кука всегда рано или поздно оказываются закутанными.

– Это зрелище произвело на меня глубокое впечатление.

– Ну еще бы! От подобного зрелища кто угодно вздрогнет… но вы быстро оправились, не так ли?

– Нет, сэр, не оправился, и объясню почему. Главным образом из-за выражений, которые использовал мистер Кук. Как я уже сказал, изъяснялся он крайне несдержанно, и с моей стороны было бы безумием идти в Эгсфорд-Корт с риском повстречать его в столь опасном расположении духа. Я человек женатый, должен думать о семье. Так что, если вы хотите вернуть кошку на прежнее место обитания, вам придется поискать другого исполнителя или сбегать в Корт самому.

Пока я молча таращился на него, стоя на ковре в гостиной в Мейден-Эгсфорде, графство Сомерсет, словно те, не помню кто, на вершине Дарьена, он развернулся и удалился.

* * *

Я все еще смотрел туда, где только что был Грэм, и клял себя за то, что отпустил Дживса попусту убивать время в обществе теток, хотя мне в любой момент мог понадобиться его совет и моральная поддержка, когда вдруг осознал, что звонит телефон.

Как я и ожидал, звонила сестра моего покойного отца Далия. Она уже успела поговорить с Билли Грэмом и узнать дурные новости. Она крепко прошлась в его адрес, обозвав двурушником, который отказался выполнить свою священную обязанность.

– Он плел что-то несусветное, мол, обнаружил Кука у тебя дома с картиной вокруг шеи, завернутого в скатерть, и боится теперь с ним связываться. Бред, да и только!

– Да нет, истинная правда.

– Ты хочешь сказать, что Куку и впрямь надели картину на голову, а потом обмотали скатертью?

– Да.

– Как же так вышло?

– Мы слегка повздорили, ну и…

Тетушка раздраженно фыркнула.

– То есть трусливое бегство Грэма на твоей совести?!

– В какой-то степени, – признался я. – Позвольте мне вкратце описать, что произошло…

Выслушав меня, тетушка заговорила уже спокойнее:

– Мне следовало бы знать, что малейшей возможностью провалить деликатные переговоры ты непременно воспользуешься. Ну, раз по твоей милости Грэм так нас подвел, придется тебе занять его место.

Этого я и ожидал. Грэм и сам, если помните, выдвинул такое предложение. Всякие поползновения подобного рода следовало пресечь в корне!

– О нет! – воскликнул я.

– Ты сказал «нет»?

– Да, тысячу раз нет!

– Струсил?

– Да, и не стыжусь признаться.

– Да ты ни в чем не стыдишься признаться! Где твоя гордость? Забыл о своих славных предках? В эпоху Крестовых походов был Вустер, который в одиночку выиграл бы битву при Яффе, не свались он с лошади.

– Наверное, но…

– А тот, что воевал в Пиренеях? Сам Веллингтон не раз говорил, что у него не было лучшего разведчика!

– Вполне возможно. Тем не менее…

– Неужто тебе не хочется стать достойным тех выдающихся рыцарей?

– Нет, если для этого потребуется снова общаться с Куком.

– Что ж, не хочешь – не надо. Бедолага Том, какие страдания его ждут! Кстати, о Томе, сегодня утром я получила от него письмо. Там полно восторгов по поводу восхитительного обеда, который накануне вечером подал Анатоль. Сплошные дифирамбы! Дам тебе почитать. Похоже, наш Анатоль уже на высшей степени совершенства, которой редко достигают французские повара. Том приписал в постскриптуме: «Какое удовольствие получил бы дорогой Берти от такого обеда!»

От моей проницательности не ускользнула угроза, скрытая в словах тетушки. Она перешла от кнута к прянику или, скорее, наоборот, и вежливо давала понять, что в случае неповиновения применит санкции и отлучит меня от кулинарных шедевров Анатоля.

Я принял судьбоносное решение.

– Ни слова больше, моя старая кровь и плоть! Я сам доставлю кошку в Эгсфорд-Корт. Если Кук выскочит из кустов и разорвет меня на сотню клочков, что с того? Всего-навсего лишняя могила среди холмов… Что вы сказали?

– Ты мой герой! – повторила престарелая родственница.