Следом за Ванессой в комнату ввалился рыжий пес с большими стоячими ушами и размером с небольшого слоненка. Я был не прочь подружиться, но он, с наслаждением обнюхав мои штанины, внезапно заметил что-то интересное на улице и удалился. Ванесса меж тем перелистывала роман «По царскому велению». Услыхав ее фырканье, я понял, что сейчас последует суровый отзыв. У нее была врожденная склонность к литературной критике.

– Что за ерунда! – поморщилась она. – Пора бы тебе приступить к более серьезному чтению. Необязательно сразу браться за Тургенева и Достоевского, – очевидно, это были знакомые ей по Лондону русские эмигранты, которые пописывали между делом, – но есть много книг полегче и в то же время познавательных. Одну я как раз принесла… – Я с содроганием заметил у нее в руках тощий томик в мягком переплете из красной кожи с золотым тиснением. У читателя с моим опытом мягкие кожаные переплеты красного цвета неизменно вызывают зловещее чувство. – Это собрание сказочных эссе «Прозаические мечтания рифмоплета». Автор – блестящий молодой поэт Реджинальд Спрокетт, которому прочат большое будущее. Все хвалят его стиль, но обрати внимание и на глубину мысли в этих маленьких шедеврах. Вот, возьми, а мне пора идти. Я заглянула только, чтобы оставить книгу.

Удар был сокрушительным, но я встретил его доблестно. Мой быстрый ум тут же сообразил, как извлечь из испытания пользу. Мерзкая книжонка могла бы стать отличным рождественским подарком для тети Агаты, которой всегда трудно подобрать что-нибудь подходящее. Удачная мысль согревала душу, но Ванесса продолжала:

– Смотри, не потеряй, тут автограф Реджинальда!

Глянув на титульный лист, я и в самом деле обнаружил подпись, которую тетя Агата явно оценила бы, но жалкий бумагомаратель подписью не ограничился, добавив: «Ванессе, прекраснейшей из прекрасных, от преданного обожателя». Таким образом, план мой рухнул, и я снова приуныл. Чутье подсказывало, что вскоре меня ждет экзамен по этому литературному опусу, и провал грозит самыми тяжкими последствиями.

Собравшись уходить, она, разумеется, проторчала еще добрых полчаса, разбирая прочие изъяны моего духовного облика, которые припомнила, пока мы не виделись. Как же силен дух миссионерства в женщинах, если Ванесса всерьез вознамерилась связать свою жизнь с такой сомнительной личностью, как Б. Вустер!

«Возьми его и брось во тьму кромешную, где плач и скрежет зубовный![29] – следовало бы воскликнуть ее друзьям. – Такого не исправишь, он безнадежен».

На сей раз она посвятила обличительную речь моему членству в клубе «Трутней». Ванесса их не одобряла и не оставила сомнений, что после медового месяца я переступлю порог клуба только через ее труп.

Короче, в конечном итоге Бертрам Вустер, подписав себе приговор в ризнице после брачной церемонии, оказался бы некурящим, непьющим (к чему явно шло дело) и бывшим членом клуба «Трутней», то есть бледной тенью самого себя. Ничего удивительного, что, слушая Ванессу, я хватал ртом воздух, словно тот самый туземный носильщик, которого пришлось похоронить до заката.

Меня сковал смертный ужас, и пока я сидел скованный, Ванесса наконец двинулась к выходу, собравшись и впрямь уходить. Открыла дверь сама, поскольку Бертрам, почти уже бледная тень самого себя, был не в состоянии помочь, но вдруг отпрянула, со сдавленным возгласом.

– Отец! – выдавила она. – Идет по дорожке к дому.

– К дому? – переспросил я с недоумением, боясь представить, зачем папаша Кук пожаловал с визитом. Не в таких уж мы с ним добрых отношениях.

– Остановился завязать шнурок, – выговорила она столь же сдавленно, и в дальнейшем диалоге участия не принимала. И не сказав больше ни слова, бросилась на кухню, будто лиса, которую преследуют одновременно «Куорн» и «Питчли», и захлопнула за собой дверь.

Я понимал чувства Ванессы. Она знала, какую неприязнь к последнему из Вустеров питает ее родитель – столь сильную, что при одном упоминании моего имени за обедом багровеет и давится куском. А значит, уж точно не обрадуется, встретив под крышей моего дома родную дочь. Когда Орло Портер узнал, что Ванесса конспиративно, по его выражению, посещает меня, ему пришли в голову нехорошие мысли. Страшно подумать, что придет в голову папаше Куку.

Хотя мои намерения и чище первого снега, никакие доводы не убедят Кука, что я не современный Каса… как его?.. не Касабьянка, тот стоял на горящей палубе[30]… Ах да, Казанова! Я знал, что вспомню. Разъяренный папаша способен устроить Ванессе что угодно. Пускай она и гордая красотка, но даже такая подумает дважды, прежде чем обмануть ожидания родителя калибра Кука. Возможно, он не станет лупцевать ее тростью, как в старые добрые времена, но запросто лишит карманных денег и отправит жить к бабке куда-нибудь в Танбридж-Уэллс – присматривать за семью кошками, а по воскресеньям зевать на церковных службах. Стоит ли удивляться, что у Ванессы перехватило дыхание, когда она увидела, как он завязывает шнурок перед крыльцом «Уютного уголка», – я забыл сказать, что так называлась моя резиденция. Как выяснилось впоследствии, дом строили для художницы-акварелистки, кузины миссис Бриско.

А раз дыхание перехватило у Ванессы, что уж говорить о моем. Я ждал гостя с некоторой дрожью – честно говоря, довольно-таки сильной, – и опасения мои нисколько не уменьшились, когда в руках у него я заметил охотничий хлыст.

При первой встрече Кук не внушил мне особой симпатии, и я сомневался, что теперь вдруг воспылаю добрыми чувствами. Надо отдать ему должное, он не стал тратить время впустую и выступил сжато и по сути, без скучных предварительных формальностей. Поневоле привыкнешь, когда ворочаешь крупными делами.

– Что ж, мистер Вустер, – как я понимаю, таково ваше нынешнее имя, – думаю, вам интересно будет узнать, что вчера вечером к майору Планку вернулась память, и он мне все о вас рассказал.

Удар был жесток и ничуть не легче оттого, что ожидаем. Как ни странно, я не особо злился на Кука, поскольку вину за эту неловкую ситуацию возлагал исключительно на Планка. Скитаясь в Африке по колено во всевозможных ядовитых гадах и среди несчетных пум-людоедов, он запросто мог бы сгинуть, оплакиваемый обществом, но чудом выжил и теперь отравляет жизнь безобидному представителю золотой молодежи столицы, который хотел всего-навсего удалиться от света и поправить свое слабое здоровье.

Кук продолжал, с каждым словом все больше наливаясь злобой:

– Вы известный мошенник, сообщники называют вас Альпийский Джо. В последний раз вы пытались продать майору Планку ценную статуэтку, которую похитили у сэра Уоткина Бассета из Тотли-Тауэрс. К счастью, инспектор Уидерспун из Скотланд-Ярда выследил вас, и гнусный замысел сорвался. Поскольку вы на свободе, то, должно быть, отсидели положенный срок, и теперь вас нанял полковник Бриско, чтобы украсть мою кошку. Имеете ли вы что-нибудь возразить?

– Имею, – ответил я.

– Нет, не имеете!

– Я могу все объяснить…

– Нет, не можете! – отрезал он.

И я вдруг понял, черт возьми, что на самом деле не могу! Пришлось бы сперва долго описывать характер сэра Уоткина Бассета, столь же подробно говорить о моем дяде Томе и Стефании (Стиффи) Бинг, ныне миссис Пинкер, и, наконец, рассказывать о Дживсе. Понадобилось бы часа два с четвертью при условии, что Кук слушал бы внимательно и не перебивал, что, разумеется, исключалось.

Ситуация складывалась, что называется, тупиковая, и начинало казаться, что наилучший выход – покинуть общество Кука, обратиться в бегство и не останавливаться до северной оконечности Шотландии, когда мои размышления прервал звук, похожий на взрыв газового котла. Я увидел, что Кук держит в руках книжицу, которую тупая ослица Ванесса не догадалась захватить с собой, удаляясь со сцены.

– Эта книга! – взвыл он.

Я напряг все свои мыслительные способности.

– А, да, – кивнул я, – последнее сочинение Реджи Спрокетта. Слежу за его творчеством, знаете ли. Блестящий молодой поэт, которому прочат большое будущее. Это, если вам интересно, собрание сказочных эссе. Они великолепны! В этих маленьких шедеврах замечателен не только стиль, но и глубина мысли…

Мой голос замер. Я уже собирался горячо посоветовать приобрести книжку, но Кук был явно не в настроении. Вытаращив глаза, он уставился на титульный лист с дарственной надписью, и стало ясно, что мои слова останутся, так сказать, пустым звуком.

Он взмахнул охотничьим хлыстом.

– Здесь была моя дочь!

– Да, заглядывала.

– Ах вот как!

Я почувствовал, что это сокращенная форма обещания избить до полусмерти, но Кук, очевидно, усомнившись, что его поняли правильно, тут же употребил и развернутую версию. Спроси меня кто-нибудь, что предпочтительнее – когда выпускают кишки голыми руками или избивают до полусмерти хлыстом, – я бы затруднился с ответом. Разумеется, лучше, если и то и другое достается кому-нибудь другому, но все же я, наверное, высказался бы в пользу последнего, при условии, что происходит оно в тесном помещении, где осуществить это непросто. Размеры гостиной в «Уютном уголке» не позволяли замахнуться от души, и Кук был вынужден действовать вполсилы, так что увернуться с моим проворством не составляло труда.

Увертывался я, не прилагая особых физических усилий, но покривлю душой перед своими читателями, если скажу, что получал от этого удовольствие. Гордость неизбежно страдает, когда скачешь, точно барашек на весеннем лугу, по воле полоумного старого коротышки, которого невозможно урезонить. В своем невменяемом состоянии Кук явно не мог воспринять никаких резонов, будь они даже поданы на тарелочке с гарниром из кресс-салата. Меж тем проявить себя во всей красе мне не позволяли как раз эти особенности противника. Их сочетание в папаше Куке – преклонный возраст и малый рост – мешали мне проявить свою доблесть. Будь на его месте идиот мелкий, но молодой, или напротив, пожилой идиот приличных размеров, я бы, пожалуй, и, даже наверняка, дал ему в глаз, но нельзя же поднять руку на тупого недомерка, который доживает шестой десяток! Семейная честь Вустеров не допускала такого и в мыслях.

Меня уже тянуло прибегнуть к образу действий, который пришел в голову первоначально, а именно, обратиться в бегство к северным пределам Шотландии. Частенько, читая про то, как кого-то там отхлестали на пороге клуба, я недоумевал, почему жертва не скрылась внутри, ведь если на другом конце хлыста не член клуба, то мимо швейцара он никак не пройдет. Загвоздка была в том, что бегство в Шотландию требовало вначале повернуться к старикашке спиной, а это могло иметь роковые последствия.

Поэтому мы продолжали наш ритмический танец, пока мой ангел-хранитель, до тех пор пребывавший в бездействии, не решил наконец вмешаться.

Как и во всяком коттедже под названием «Уютный уголок», у стены стояли напольные часы, и ангел подстроил так, что Кук налетел на них и обрушился на пол. Пока он поднимался на ноги, я успел проявить истинно вустеровскую предприимчивость.

Как уже упоминалось, предыдущая хозяйка «Уютного уголка» по большей части самовыражалась в жанре акварели, но однажды, похоже, изменила себе. Над камином висела большая картина маслом, где какой-то тип в треуголке и бриджах для верховой езды беседовал с девицей в шляпке и чем-то кисейном. Едва мой взгляд упал на эту картину, в памяти всплыл Гасси Финк-Ноттл и старинный портрет в доме у тетушки Далии в Вустершире.

Гасси тогда – остановите меня, если прежде уже это слышали, – убегал от Споуда, ныне лорда Сидкапа, который, если мне не изменяет память, намеревался свернуть ему шею. В поисках укрытия Гасси ворвался ко мне в комнату и, когда Споуд уже почти добрался до его шеи, сорвал со стены картину и ударил ею преследователя. Голова прошла сквозь полотно, и портрет одного из предков дяди Тома оказался у Споуда на шее наподобие елизаветинского плоеного воротника. Споуд опешил, и я успел сдернуть с кровати простыню и закутать его, полностью выведя, так сказать, из обращения.

Теперь я повторил ту же самую процедуру, воспользовавшись картиной, а затем скатертью со стола, после чего направился в «Гусь и кузнечик» поговорить с Орло Портером.