Когда я получил школьную награду за знание Библии, один из вопросов, помнится, звучал так: «Что вы знаете о глухом аспиде?» Я хорошо помнил Священное Писание и ответил правильно, что аспид заткнул уши, дабы не слышать заклинателя, как бы искусно тот его ни заклинал. Торгуясь с Гербертом Грэмом, я испытал на себе, что заклинатель тогда чувствовал. Обменяйся мы с ним впечатлениями, наверняка согласились бы: чем меньше на свете аспидов, тем лучше для нас обоих.

Никто не мог бы заклинать искуснее, чем я, когда старался убедить Герберта Грэма снизить цену, и никто не заткнул бы себе уши крепче, чем этот аспид в человеческом облике. Он не просто не пошел навстречу, а не сдвинулся ни на дюйм. Тридцать пять фунтов – уму непостижимо! Вот что бывает, когда деваться некуда, а у оппонента на руках все карты.

Торг – дело чрезвычайно утомительное. Когда Грэм наконец двинулся с кошкой в обратный путь, Бертрам Вустер ощутил упадок сил. Уселся, пробежал глазами первые страницы романа «По царскому велению» и едва успел пожалеть, что не выбрал «Тайну извозчика», когда услышал телефон.

Как я и боялся, звонила тетушка Далия.

Конечно, совсем избежать объяснения с престарелой родственницей представлялось невозможным, но хотелось немного его оттянуть. Мое нынешнее ослабленное состояние не позволяло справляться с тетками. Едва ли останешься на пике спортивной формы, если только что обручился с девушкой, от которой душа уходит в пятки, заплатил кровопийце тридцать пять фунтов и в придачу два пенса библиотеке за скучную книжку. Родоначальница, напротив, была игрива и беззаботна, не подозревая, что получит удар в челюсть, который потрясет ее до самых интимных предметов туалета.

– Привет, олух! – бросила она. – Что новенького на Риальто?

– Что? Где? – не понял я. – О чем вы?

– О кошке. Он уже принес?

– Да.

– Лелеешь ее на груди?

Я понял, что отступать некуда. Как ни страшно было раскрывать убийственную правду, ничего другого не оставалось. Я набрал полную грудь воздуха. Слегка утешало лишь то, что тетушка Далия находится на другом конце провода в полутора милях. От тетки рядом с тобой можно ждать чего угодно. За гораздо более невинную шалость эта самая тетка влепила мне в детстве звонкую оплеуху.

– Нет, – выдавил я. – Ее здесь больше нет.

– Нет? Как это нет?

– Билли Грэм отнес ее обратно.

– Куда???

– В Эгсфорд-Корт. Я ему велел.

– Велел?

– Да. Видите ли…

На этом мое участие в диалоге прервалось. Как я и предвидел, тетушка вскипела моментально:

– О боги! Святые угодники! Черт бы тебя побрал со всеми потрохами! Тебе приносят кошку, и ты выставляешь ее за порог, хотя знаешь, как она мне дорога. Ах ты, предатель несчастный, бросил родную тетку в трудную минуту! В могилу свести хочешь с моими сединами, и это после всего, что я для тебя сделала, жалкий неблагодарный червь! Забыл, как подавился соской, когда лежал в пеленках, – похожий, кстати, на недоваренное яйцо пашот, – и задохнулся бы, не подоспей я вовремя?! Не советую тебе это повторять – в другой раз пальцем не шевельну! А помнишь, как болел корью, и я, не жалея своего драгоценного времени, играла с тобой в блошки целыми часами, да еще и поддавалась?..

Тут я мог поспорить, потому что одерживал победы исключительно благодаря своему искусству. Последнее время я в блошки не играл, но в детстве считался довольно сильным игроком. Тем не менее встревать в непрерывный поток тетушкиного красноречия мне не хотелось.

– А помнишь, как я посылала тебе в школу еду за бешеные деньги, потому что ты уверял, будто умираешь с голоду? А когда учился в Оксфорде…

– Довольно, прародительница! – воскликнул я, глубоко тронутый ее воспоминаниями о своей юности. – Вы разбиваете мне сердце.

– Нет у тебя никакого сердца! Иначе ты не выгнал бы на мороз несчастную беззащитную кошку. Я просила всего лишь приютить ее на несколько дней в свободной комнате и тем самым укрепить мое финансовое положение, но ты не захотел оказать мне эту ничтожную услугу, которая ничего бы тебе не стоила, разве что шиллинг-другой на молоко и рыбу! Куда, скажите, подевался мой старый добрый племянник, для которого желания тетки – закон? Похоже, теперь таких не бывает…

Тут природа взяла, наконец, свое. Тетушка умолкла, чтобы перевести дух, и я смог вставить слово.

– Дорогая прародительница! Вы находитесь в плену… э-э… ну как его?

– Что как?

– В плену этих самых, на языке вертятся… на «за»… Ах да, в плену заблуждений! Так выражается Дживс… К упомянутой кошке я отношусь совсем иначе, чем вы думаете. Я не одобрял вашего намерения ее похитить, поскольку считал, что подобный поступок замарает семейную честь Вустеров, но все же готов был, хоть и неохотно, предоставить ей стол и кров, если бы не Планк!

– Планк?

– Майор Планк, путешественник.

– При чем тут он?

– При всем. Вы же слышали о майоре Планке…

– Нет, не слышала.

– Ну, он из тех, кто навьючивает всякое разное на туземных носильщиков и отправляется на край света. Вроде того типа, что встретил в Африке еще кого-то и окликнул его, приподняв шляпу, мол, доктор такой-то, я полагаю?[23] Вот и Планк занимается, вернее, занимался тем же.

В трубке раздалось фырканье, от которого едва не воспламенился провод.

– Берти, – выговорила кровная родственница, приняв на борт достаточный запас воздуха, – меня сдерживает только то, что я нахожусь на другом конце телефонной линии, но будь ты в пределах досягаемости, закатила бы тебе оплеуху, которую запомнишь надолго. Объясни простыми словами, о чем ты пытаешься толковать?

– Я толкую о майоре Планке и пытаюсь объяснить, что он, хоть и путешественник, теперь не путешествует, а гостит у Кука в Эгсфорд-Корте.

– Ну и что?

– Так в этом и дело! Как только Билли Грэм принес кошку, ко мне тут же заявился Планк! Дживс был на кухне, готовил тонизирующее. Кошка мяукнула, и Планк, естественно, услышал. Сами понимаете, к чему все шло! Планк возвращается к Куку и говорит, что слышал, как у Вустера дома мяукала кошка. Кук, который и без того подозревал меня после той злополучной встречи, врывается ко мне, как волк в овчарню, полки его сверкают багрецом и златом. Вообще-то, я сказал Планку, что это Дживс упражняется в звукоподражании, и Планк поверил, потому что путешественники – простофили и верят всему, что слышат, но прокатит ли это с Куком? Нечего и думать! Оставалось только одно: велеть Билли Грэму отнести кошку обратно.

Возможно, какой-нибудь именитый адвокат изложил бы дело яснее, но ненамного. Наступило молчание. Судя по всему, тетушка размышляла, прикидывая так и эдак. Наконец она произнесла:

– Понимаю.

– Вот и славненько.

– Ты не такой уж непрошибаемый ханжа, как я подумала.

– Ну и прекрасно.

– Извини, что я так на тебя напустилась.

– Ничего страшного, прародительница. Tout comprendre c’est tout pardonner.

– Тебе и впрямь ничего больше не оставалось. Только не жди от меня дифирамбов! Весь план моей кампании рухнул.

– Ну не знаю. Может, все еще образуется. Симла может и сама прийти первой…

– Да, но рисковать уж очень неохота. Так что утешать меня бесполезно, я в полном унынии.

– Я тоже…

– С тобой-то что стряслось?

– Я обручился с девушкой, от одного вида которой дрожат коленки.

– Что, опять? Кто же это на сей раз?

– Ванесса Кук.

– Родня старому Куку?

– Дочь.

– Как же так вышло?

– Год назад я сделал ей предложение, получил отказ, а теперь она вдруг врывается и заявляет, что передумала. Как гром среди ясного неба!

– Ну и послал бы ее ко всем чертям!

– Я не мог.

– Почему?

– Это не по-рыцарски.

– Вот еще!

– Ну да, не по-рыцарски. Рыцарь всегда безупречен, и я к этому стремлюсь.

– Если хочешь быть безупречным, готовься к неприятностям. Впрочем, я не стала бы сильно волноваться – как-нибудь да выкрутишься. Ты же говорил, что веришь в свою звезду. Если выстроить всех девиц, с которыми ты был помолвлен, их ряд протянется от Пиккадилли до Гайд-Парк-Корнер! Я не поверю, что ты женился, пока не увижу своими глазами, как епископ и его помощники утирают пот со лба и облегченно вздыхают: «Уф, наконец-то этот повеса попался!».

С этими ободряющими словами тетушка повесила трубку.

Если вы думаете, что я вернулся к роману «По царскому велению» с легким сердцем, то заблуждаетесь. Я успешно выяснил отношения с престарелой родственницей и сумел погасить ее гнев, который в противном случае мог надолго отлучить меня от шедевров французского повара Анатоля, столь благодатных для желудочного сока, однако на сердце у меня было нелегко. Я не мог не сострадать прародительнице, пережившей крушение своих планов и надежд, к чему я, хоть и сам был игрушкой в руках судьбы, невольно ощущал себя причастным. Я изложил это Дживсу, когда он явился с необходимыми ингредиентами для предобеденного коктейля.

– У меня тяжко на душе, Дживс, – признался я, выразив удовлетворение его трудами.

– В самом деле, сэр? Отчего?

– Я только что перенес болезненную сцену с тетей Далией. Правда, слово «сцена» не вполне подходит, мы говорили по телефону… Грэм благополучно отбыл?

– Да, сэр.

– В компании с кошкой?

– Да, сэр.

– Так я тетушке и сказал, и новость она восприняла весьма эмоционально. Вам никогда не приходилось охотиться в клубах «Куорн» или «Питчли», Дживс? Такой опыт сказывается на лексиконе, придает ему особую выразительность. Моя пожилая родственница даже не делала паузы для выбора слов, они вылетали, как из пулемета. Хорошо еще, что мы беседовали не лицом к лицу, иначе страшно подумать, чем бы все могло закончиться.

– Мне кажется, сэр, если изложить миссис Трэверс факты, имеющие отношение к майору Планку…

– Я так и сделал, когда сумел вставить хоть слово, и мое объяснение подействовало на нее как… как что, Дживс?

– Как бальзам в Галааде[24], сэр?

– Вот-вот. Я хотел сказать, как манна в пустыне, но бальзам в Галааде даже лучше. Тетя Далия успокоилась и признала, что у меня не оставалось иного выхода, как только вернуть кошку.

– Весьма отрадно слышать, сэр.

– Да, это дело можно считать улаженным, однако имеется другое обстоятельство, которое меня угнетает. Я помолвлен и должен жениться.