Казалось бы, я должен был ответить что-нибудь вроде «Боже мой!» или «Кем, кем ты станешь?», но остался sotto voce[15] и превратился в немое изваяние, лишь вытаращился, как те, не помню кто, о которых упоминал Дживс, что застыли в безумной догадке на вершине Дарьена[16].

Слишком уж сильным оказалось потрясение. В свое время Ванесса так категорично отвергла мое предложение, что, казалось, с этой стороны ничего больше не угрожает и мы даже друзьями не останемся. Она не исключала, что скорее умрет в канаве, чем станет моей женой… и вдруг на тебе! После такого невольно спросишь, в безопасности ли хоть кто-нибудь из нас? Немудрено, что я, как говорится, проглотил язык.

Ванесса же, напротив, разговорилась. Сделанное признание явно облегчило ей душу и оказало благотворный эффект: глаза больше не сверкали, зубы разжались. Не то чтобы даже теперь я без опаски встретил бы ее в темном переулке, но изменения к лучшему бросались в глаза.

– Свадьба у нас будет самая скромная, – щебетала она, – всего пара-тройка моих лондонских знакомых. А может, и еще меньше. Все зависит от отца, у него к тебе отношение примерно как у полицейских к Врагу Общества Номер Один на их ежегодном балу. Не знаю, что ты натворил, но я в жизни не видела его таким пунцовым, как вчера за обедом, когда заговорили о тебе… Если он не смягчится, нам придется бежать и венчаться тайком. Ну и ладно, пускай меня назовут опрометчивой, но я готова рискнуть! Правда, я мало тебя знаю, но человек, при одном упоминании которого у отца застревает кусок в горле, не может быть совсем уж плох…

Обнаружив, наконец, свой язык, я вновь обрел дар речи, как, думаю, и те застывшие на вершине Дарьена:

– Ничего не понимаю! – выдавил я.

– В смысле?

– Я думал, ты выходишь за Орло Портера…

Она с шипением втянула в себя воздух – такой звук, должно быть, издает слон, вытягивая ногу из трясины в чаще бирманского тикового леса. Произнесенное имя явно задело обнаженный нерв.

– Ты так думал? Напрасно! Как можно, имея хотя бы крупицу здравого смысла, выйти замуж за того, кто отказывается выполнить пустячную просьбу из страха перед отцом невесты? Если Орло Портер свалится с лестницы и сломает себе шею, я только порадуюсь. Да я с наслаждением прочитаю его некролог в «Таймс»! Выйти за него замуж? Что за чушь! Нет, меня вполне устраиваешь ты, Берти… Кстати, это имя мне совсем не нравится, лучше буду звать тебя Гарольд. Да, ты мне подходишь, хотя и недостатков у тебя хватает. Как-нибудь на досуге я укажу тебе на них… К примеру, – продолжила Ванесса, не дожидаясь досуга, – ты слишком много куришь! Когда поженимся, придется бросить. Курение – всего лишь дурная привычка! Толстой говорил, что такое же точно удовольствие получаешь, когда просто крутишь пальцами…

Мне очень хотелось возразить, что этот Толстой, которого я не имею чести знать, просто спятил, но я подавил свой порыв. Мало ли, вдруг это ее лучший друг, и никакой критики в его адрес, даже справедливой, она не потерпит. Известно, что грозит тем, чьи замечания пришлись Ванессе не по вкусу, например полицейским.

– А еще этот твой дурацкий смех… надо от него избавляться! Разве мало простой улыбки, если смешно? Лорд Честерфилд пишет, что в зрелом возрасте никто ни разу не слышал его смеха. Тебе не доводилось читать «Письма лорда Честерфилда к сыну»?

Ну еще бы доводилось! Бертраму Вустеру не пристало заглядывать в чужие письма. Служи я на почте, не читал бы даже почтовых открыток.

– Я составлю тебе список необходимой литературы.

Похоже, она готовилась перечислять авторов, но тут в дверь ворвалась Анжелика Бриско.

– Ну как, он принес? – выпалила она, но тут же ойкнула, заметив Ванессу, и скрылась, как лягушка в тине.

Ванесса проводила ее снисходительным взглядом.

– Эксцентричная девица…

Я охотно согласился, что «чудны дела и таинственны пути» – это про Анжелику. Вскоре Ванесса удалилась, а я рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Жест мой был абсолютно искренним, ведь я только что обручился с девушкой, которая решила заставить меня бросить курить. Тут от входа донесся звук, который ни с чем нельзя было спутать: тетушка Далия споткнулась о дверной коврик.

В следующий миг сестра моего покойного отца с разгону влетела в комнату, прошлась в пируэте, утверждаясь на ногах, чертыхнулась и жадно спросила:

– Ну как, он принес?