Вот уже шесть дней прошло с того вечера, как гайдамаки арестовали Сашу-переплетчика. Марийка все еще не знала, где находится и жив ли он.

Ни матери, ни Вере, ни Машке, никому она ничего не сказала про Сашу. Только с одной Стэллой, да и то втихомолку, она решалась поделиться своей тревогой.

– Что, ничего не слышно? – спрашивала она то и дело у Стэллы.

– Ничего.

– Стэлла! Ты бы попросила папу, пусть сходит в контрразведку, спросит. А то бы к Шамборскому зашел…

– Да ты с ума сошла! Разве они папе скажут? Лучше сама попробуй разузнать.

– У кого? – удивилась Марийка.

– Да у докторшиного племянника. Он, говорят, в контрразведке служит.

Марийка с минуту помолчала и тряхнула головой:

– Спрошу! Только скажет ли? Он вредный…

Ей вспомнилось, как Саша-офицер мучил толстого кота, как называл ее «эй ты, лохматая» и как показывал кукиш, когда она разжимала его стиснутые пальцы.

Марийка очень жалела Сашу-переплетчика. Ни днем ни ночью она не переставала о нем думать. Она целые дни торчала во дворе, надеясь увидеть племянника докторши и спросить его о переплетчике.

Но Саша-офицер больше не приезжал. Как‑то в конце ноября Полуцыган вернулся домой сам не свой – не то испуганный, не то обрадованный. Он плотно прикрыл за собой дверь, посмотрел в форточку, не ходит ли кто под окнами, и только после этого сказал удивленно глядевшим на него Поле и Наталье:

– Ну, бабы, скоро у нас ни одного немца не останется…

– А куда ж они денутся? – спросила Наталья.

– К себе уйдут. У них там теперь тоже революция. Да и здесь солдаты бунтовать начали, домой рвутся… Мне один верный человек рассказывал. Говорит – полная гауптвахта немецких солдат.

Сенька отозвал Марийку в угол и зашептал ей на ухо:

– Бежим на улицу!

Марийка стащила с вешалки свое пальтишко и выскочила вслед за Сенькой из подвала.

Первым делом побежали к комендатуре. У входа стоял автомобиль и несколько верховых лошадей. Дверь комендатуры поминутно хлопала, то и дело входили и выходили военные.

Сенька толкнул Марийку:

– Гляди-ка! Докторшин Сашка!

Действительно, на крыльце комендатуры стоял, застегивая перчатку, Саша-офицер. На щеке его все еще темнел черный пластырь.

«Спрошу!» – решила Марийка.

Она неуклюже бросилась к крыльцу, чуть ли не плюхнувшись офицеру под ноги.

Тот даже споткнулся на ступеньках:

– Тебе что?

– Александр Петрович! Сашу арестовали! Вы, наверно, все знаете… Где он?

Офицер удивленно посмотрел на Maрийку сверху вниз и, приподняв свои широкие брови, усмехнулся:

– Тю-тю твой Саша!

Он быстро сбежал по ступенькам и сел в автомобиль. Загудела сирена, автомобиль рванулся и помчался вдоль улицы, разбрызгивая грязь.

Ошеломленная Марийка стояла на ступеньках.

Подбежал Сенька:

– Ты чего здесь топчешься? Пошли домой.

Марийка не отвечала.

Вернувшись домой, она сейчас же побежала к Стэлле:

– Стэлла, я офицера видела… Он говорит: «Тю-тю твой Саша».

– Так и сказал?

– Да.

– Значит, расстреляли…

– А может, жив? – сказала Марийка с надеждой и всхлипнула, сама себе не веря.

В начале декабря выпал первый снег. Снег прикрыл белой простыней вытоптанную полянку, акации, курятники, весь двор. Стало чище и как будто просторней. Холодный чистый воздух был полон той особенной зимней свежести, которая немножко отдает запахом нашатыря.

После слякотной, грязной осени сразу наступила зима.

В это утро немецкие войска по первому снежку вышли из города.

Они ушли на рассвете, без шума и суеты, минуя главные улицы.

Гайдамаки остались полновластными хозяевами города. Они целый день гарцевали на своих конях по улицам и беспрестанно палили в воздух. К вечеру начались грабежи и погромы.

Через несколько дней, когда в подвале у Полуцыгана съели весь хлеб и подобрали всю крупу до крошки, Поля решила отправиться на базар.

Марийка увязалась за ней.

Но базара не было. Деревянные столы, на которых торговки раскладывали овощи, были сдвинуты в угол рыночной площади. Посередине площади гайдамаки расставляли пушки и разгоняли народ.

– Разойдись, бабы! Сейчас будем стрелять по железнодорожному мосту, батьку Махна встречать…

Бабы и торговки с руганью разбегались в разные стороны. Поля с Марийкой повернули обратно.

– Мама, а махновцы за большевиков или против?

– Да нет, не за большевиков. Водопроводчик Ковтюн вчера говорил, что они никого не признают – ни царя, ни большевиков.

В соседнем переулке их обогнала женщина, которая бежала, пряча под платком две буханки хлеба.

– Продаете хлеб?

– Хотела продать, да где ж тут… Стрелять будут…

– Давайте одну буханку.

Поля на ходу сунула женщине деньги, и они с Марийкой побежали дальше. Но не успели они отойти на несколько шагов, как где‑то наверху, над самыми их головами, грянул первый оглушительный удар. Зазвенел воздух, в домах задрожали стекла.

Марийке показалось, что у нее что‑то лопнуло в ушах. Поля схватила ее за руку, и они побежали что было силы, скользя по обледеневшей панели.

Пальба не смолкала до вечера. Жильцы дома Сутницкого начали перекочевывать из верхних квартир в погреба.

Только семье печника никуда не нужно было перебираться – она и так была в подвале.

Сеньке и Марийке дома не сиделось. Они то и дело выскакивали во двор и, заткнув уши, пригибаясь, пробирались вдоль стен в погреба.

В длинном подземном коридоре пахло плесенью и гниющими овощами. Тускло мерцали свечи, освещая кирпичные своды. Один угол погреба занимало семейство Сметаниных – квартирных хозяев Патапуфа. Старик, страдавший сахарной болезнью, лежал на койке, обложенный подушками. Старуха, накинув на плечи поверх пальто плюшевое одеяло, варила на керосинке кашу. Сын Сметаниных, бледный юноша в меховом картузе, у свечки читал книгу. Немного подальше, на большом чемодане, покрытом диванными подушками, спал толстый Мара, а его мать, полная женщина с двумя подбородками, сидела рядом, закутавшись в белый пуховый платок. Подальше разместились Мануйловы. Катерина укладывала Лору спать на раздвижной кровати. Лора капризничала и твердила, что она все равно здесь не заснет.

Марийка бегала со Стэллой и другими ребятами по полутемным коридорам: они забирались в открытые погреба и лазили там между бочками из-под капусты и огурцов.

Каждый час кто‑нибудь из мужчин поднимался наверх и возвращался с донесениями: снарядом сшибло кусок крыши соседнего дома; осколками ранена женщина; Махно уже занял вокзал; махновцы заняли базарную площадь; махновцы уже на Казачьей улице; гайдамаки отступают…

В подвал все чаще доносились ружейные залпы и стук пулеметов.

Теперь уже Марийке страшно было перебегать через двор, и она не решалась высунуть нос из подвала.

Наталья, у которой был сердечный припадок, лежала на постели и жалобно стонала при каждом залпе. Марийка, Вера и Сенька сидели на постланном возле печки одеяле. Они были голодны, но не просили есть, так как знали, что вчера была съедена последняя горсть пшена и последняя корка хлеба.

Марийка положила голову к Вере на колени и закрыла глаза. У нее болела голова, и ей казалось, что она глохнет от беспрерывного треска пулеметов.

«Где‑то наш Саша? – думала она. – Неужели офицер правду сказал? Неужели я его никогда не увижу?»

Вера, которая все время молча сидела со своей тряпичной куклой на коленях, вдруг тихонько заплакала.

– Ты чего, Верушка? – спросила Марийка.

– Ничего. Просто так! – всхлипнула Вера.

– Федя, – слабым голосом сказала Наталья, – сходи к Фельдману, попроси хоть чего‑нибудь. Дети второй день голодные сидят.

– Мы уж у него и так набрали, – ответил Полуцыган.

– Ничего, он даст… Скажи, дети плачут.

Полуцыган вышел.

Ребята сидели притаившись и слушали, как свистят шрапнели и пули шлепают о камни мостовых.

– Как бы под пулю не угодил… Ох, пресвятая богородица! – стонала Наталья.

Полуцыган вернулся через десять минут и начал вытаскивать из карманов засохшие, твердые, как камень, пряники. За пять дней перестрелки жильцы разобрали в лавочке все съедобное, и, кроме прошлогодних пряников, у Фельдмана ничего не осталось.

К вечеру стрельба внезапно стихла.

Марийка и Вера, закутавшись потеплее, вышли во двор. Среди подтаявшего снега повсюду валялись осколки выбитых стекол, куски штукатурки. Из погребов один за другим выбирались жильцы и начинали расходиться по своим квартирам. Вот вылезла из погреба Катерина, нагруженная узлами с постелью, за нею осторожно поднялись по скользким ступенькам Елена Матвеевна и Лора; под руки вывели старика Сметанина.

– Пойдем домой, холодно, – сказала Вера.

– Пойдем.

Девочки повернули к себе на задний двор, но в эту минуту услышали какой‑то шум.

В узкую калитку гуськом вошли шесть человек, обвешанных ручными гранатами и обмотанных пулеметными лентами. Двое из них были одеты в дорогие енотовые шубы, видно только что снятые с чужого плеча, один был в солдатской шинели, остальные – в простых крестьянских зипунах.

Как раз в это время через двор проходил молодой Сметанин.

Увидев вооруженных людей, он хотел было юркнуть в подъезд, но не успел.

– А ну стой, не бежи! – крикнул ему огромный детина в меховой шубе нараспашку.

Сметанин остановился.

– Ты кто будешь? – спросил тот, что был в меховой шубе.

– А вы кто?

– Гайдамаки. Что, небось обрадовался? Не, мы махновцы… Мы ваших любимчиков в порошок стерли и в Днипро скинули…

– Махновцы! Бежим домой! – толкнула Вера Марийку в бок.

– Подожди, посмотрим, что дальше будет…

– А ну, веди нас в свою кватеру, – сказал Сметанину один из махновцев, смуглый парень с ярко-белыми зубами.

– У меня больной старик-отец. Не напугайте его, пожалуйста, – забормотал Сметанин и зачем‑то снял картуз.

– Идем, идем! Поговори тут еще…

Махновцы вошли в подъезд.

Стрельба смолкла, но все сидели по домам, боясь выглянуть на улицу. В городе было тревожно. Махновцы грабили подряд все квартиры и, уходя, для острастки оставляли возле порога парочку ручных гранат.

– Ну, нам бояться нечего – к нам не придут, – говорила Наталья, – что с нас взять? Пуговица в кармане да блоха на аркане.

Но видно было, что Наталья все‑таки боится махновцев. Она не выпускала ребят во двор, при каждом шорохе вздрагивала и бледнела.

В восемь часов вечера дворник запирал ворота на железный засов. Во всех окнах было темно, во дворе, занесенном сугробами, пусто и страшно. Весь город точно вымер. Только изредка раздастся где‑нибудь выстрел или пьяный выкрик – и снова все стихает.

И вдруг на третий день снова началась пальба. Снова жильцы дома Сутницкого полезли прятаться в погреба. Снова Марийка, Вера и Сенька сидели на одеяле возле печки и при сильных взрывах ничком ложились на пол.

Все было совсем как три дня назад. Только сейчас никому не было известно, кто наступает.

Одни говорили, что стреляют гайдамаки, другие – что это возвращаются немцы, третьи уверяли, что это наступают французские и английские союзники, которые хотят захватить Украину.

Полуцыган, который утром выходил из дома, спросил у одного махновца, кто наступает на город.

Махновец ответил:

– А кто его зна! Все одно, враг…

На этот раз перестрелка стихла очень скоро.

В подвал прибежала Машка:

– Девчата, бежим на улицу! Махновцы отступили, на Казачьей улице пулемет кинули… А у самых наших ворот дохлая лошадь лежит…

Большая черная лошадь лежала посреди мостовой, запорошенная снегом. Две голодные собаки кружились возле нее.

– Не хочу глядеть, она страшная, – сказала Вера и потянула Марийку за руку. – Пойдем домой.

– Ну погоди минутку. Смотри, у нее глаз точно стеклянный.

Мимо девочек проскакали на взмыленных лошадях четыре всадника. Один из них осадил на полном скаку коня и крикнул:

– Девочки, а где тут будет центральный телеграф?

У всадника на отвороте шинели был приколот красный бант, а когда он наклонился, на барашковой папахе блеснула пятиконечная звездочка.

– Телеграф на Кирилловской, прямо, а потом за угол, – сказала Вера.

Всадники скрылись за углом, а Марийка все еще стояла и глядела им вслед.

– Видела красную звезду? Это наши! – закричала она, наконец придя в себя.