Город заняли большевики. В этот же день на Соборной площади был устроен митинг.

Возле засыпанной снегом паперти собора красноармейцы установили наспех сколоченную трибуну.

Марийка, Машка и Сенька прибежали на площадь, когда вокруг трибуны уже собралась большая толпа. Падал густой снег, вороны, каркая, кружились над площадью и садились на колокольню.

Ребята никак не могли протолкаться к трибуне, а из-за спин им ничего не было видно.

– Девчата, идите за мной, – сказал Сенька, – мы на ограду влезем…

Пробираясь к ограде, Сенька нечаянно толкнул какую‑то бабу в овчинном тулупе. Баба начала ругаться и хотела схватить Сеньку за ворот, но он ускользнул и спрятался позади Марийки и Машки.

Наконец все они взгромоздились на решетку церковной ограды. Сенька даже умудрился сесть верхом на железные прутья, а Марийка и Машка стояли на кирпичном выступе и держались рукой за холодные шишечки и крестики решетки.

Отсюда, сверху, вся трибуна была видна как на ладони. На трибуне стояли несколько военных.

Вот вперед вышел один из них, молодой, черноглазый, с рукой на перевязи.

– Товарищи, – сказал он и обвел глазами толпу, – регулярные войска Красной Армии разгромили гетманские отряды национально-буржуазного правительства…

«Да кто же это говорит? Да может ли это быть?!»

– Саша, Сашенька! – закричала Марийка и кубарем скатилась с ограды прямо в снег.

Пролезая под ногами, упираясь локтями в чьи‑то животы, Марийка начала проталкиваться вперед. Люди наклонялись и удивленно разглядывали курчавую девочку в сбившемся набок платке, которая, пыхтя и тяжело дыша, пробивала себе дорогу к трибуне. Какой‑то старик пихнул Марийку что было силы, но Марийка даже не почувствовала боли. Она помнила только одно: Саша жив, здоров, вот он стоит на трибуне и говорит речь…

На следующий вечер в подвале у печника ждали гостя. На столе, покрытом скатертью, стояли ржаные коржики, бублики, творожные лепешки и полбутылки водки.

– Можно бы и без вина обойтись, – сказала Наталья. – Саша‑то, кажись, непьющий.

– Ничего, на радостях выпьет, – отвечал печник. – Советская власть не каждый день город занимает…

Марийка с Верой сидели возле заиндевевшего окна и, то и дело протирая его, смотрели во двор.

– Что ж он не идет! – говорила Марийка. – Сказал – будет в восемь часов, а скоро уже половина девятого…

– Придет. Делов‑то, наверно, у него много, – успокаивала ее Вера.

Сенька подбросил в печку кусок деревянного забора и подошел к девочкам:

– Марийка, что ж твой Саша не идет? Обманул?

– Отстань! Я почем знаю…

В эту минуту мимо окошка мелькнула тень: кто‑то спускался по ступенькам в подвал.

– Идет! Идет! – закричали ребята.

Дверь распахнулась. Саша-переплетчик в длинной, до пят, шинели стоял на пороге. Одна рука у него была забинтована; здоровой рукой он снял военную фуражку с красной звездочкой и низко поклонился:

– Вечер добрый! Здравствуйте, Пелагея Ивановна. Давненько мы с вами не виделись…

Ребята окружили Сашу и начали стаскивать с него шинель.

Сенька сейчас же завладел его фуражкой и пустой кобурой (наган Саша вынул и спрятал в карман).

– Ну, теперь можно и к столу, – сказал Полуцыган.

Все расселись вокруг стола.

– Вот, Сашенька, живем мы здесь уже полгода, – говорила Поля, – приютили люди добрые, дай им бог здоровья. Гайдамаки‑то нас из швейной комнаты прямо на улицу выбросили.

– Они, Саша, нас большевицкой породой обозвали, – сказала Марийка.

– А ты разве не большевичка?

– Большевичка!

– То‑то же…

Саша бросил таблетку сахарина в стакан с густым морковным чаем.

Марийка, точно вспомнив что‑то, вскочила с места и побежала к дверям.

– Ты куда это?

– Я за Стэллой. Она просила ее позвать, когда Саша придет.

– И Патапуфа приведи! – крикнул Саша.

Через минуту Марийка вернулась с Патапуфом и Стэллой.

– Жив? Молодчина! А мы тут вас уже оплакивать собирались, – сказал Патапуф.

– Да, да! – закричала Стэлла. – Особенно когда этот офицер нас напугал… Но все‑таки я чувствовала, что Саша спасется из контрразведки.

– А ты разве, Сашенька, в контрразведке сидел? – спросила Поля.

– Как же. Разве вам Марийка не рассказывала? Меня ведь в цирке арестовали.

– В каком цирке? – спросила Поля и удивленно посмотрела на Марийку, которая сидела, подперев руками горящие щеки.

Тут Саша рассказал про то, как клоун прятал его в цирке, как Марийка со Стэллой носили ему по вечерам еду и как его арестовали во время представления.

– Господи! А мы‑то ничего и не знали! – всплеснула руками Поля. – Ишь ты, скрытница какая! Хоть бы матери проговорилась…

– Так вот она куда все бегала по вечерам! – закричала Вера.

– Я велел Марийке и Стэлле держать язык за зубами, – сказал Патапуф, – ведь за Сашей следили, и приходилось быть настороже.

Все с уважением посмотрели на Марийку и Стэллу.

А они сидели сияющие по обеим сторонам Саши и от радости не могли даже есть.

– Да, бывает… – сказал Полуцыган. – Со мной тут тоже чуть история не приключилась. Уже было нагайками хлестали и под арест вели, да, спасибо, печка выручила…

– Погоди ты с печкой! – перебила его Наталья. – Пусть лучше Саша – не знаю, как по отчеству величать, – расскажут, как они спаслись…

– Что ж тут рассказывать? Подоспели наши и выпустили меня на волю. А то бы и посейчас сидел в контрразведке. Конечно, если бы в расход не вывели. Да это им невыгодно было. Они наперед хотели выведать, кто да кто из наших в городе остался. Чуть не каждый день на допрос меня таскали. Однако не выгорело…

– А с рукой что?

– Вывихнули, когда из цирка вели.

Марийке было так жарко, что она встала из-за стола и пошла в сени напиться холодной воды.

В сенях она зачерпнула из кадки полный ковшик и жадно припала к железному краешку.

Вдруг кто‑то толкнул ее так сильно, что ковш вывалился у нее из рук и плюхнулся в кадку. Марийка оглянулась и увидела Сеньку; он стоял перед ней со сжатыми кулаками.

– Ты что, Сенька, очумел? Ведь больно!

– Погоди, еще не так получишь! Дрянь этакая… Все скрытничаешь… Не могла мне сказать про Сашу! Я это тебе припомню…

И Сенька еще раз дал Марийке такого тумака, что у нее искры из глаз посыпались.

Но Марийка на него не рассердилась. Она понимала, что если бы она была на Сенькином месте, ей тоже было бы очень обидно.