Прошла неделя.

Марийка с Верой сидели за починкой белья и, чтоб было веселее, рассказывали друг другу сказки. Вернее, рассказывала одна Марийка: она всякий раз выдумывала новую сказку, так что Вера только диву давалась, откуда она их столько знает.

Сегодня Марийка рассказывала про мальчика, у которого были волшебные синие очки. Стоило ему надеть эти очки, как он начинал угадывать чужие мысли.

– И вот, понимаешь, приходит он к толстому мельнику и просится переночевать. Мельник ему ласково говорит: «Что ж, ночуй, мне не жалко». А мальчик надел свои очки, посмотрел на мельников лоб и сразу прочитал все его мысли…

Марийка остановилась на полуслове. В окошко она увидела ноги Стэллы в туфлях на высоких каблуках. Потом показалось и Стэллино лицо.

Она заглядывала в подвал и делала какие‑то странные гримасы.

Марийка воткнула иголку в простыню и опрометью выбежала вон.

– Ты куда? Опять секретничать? – кричала ей Вера вслед.

Когда Марийка выскочила из подвала, она увидела, что Стэлла стоит в глубине двора, возле помойки, и машет ей рукой:

– Скорей, Марийка, скорей…

Стэлла была бледная, волосы растрепаны, кофточка, видно надетая второпях, застегнута вкривь, не на те пуговицы.

«Кончено! Сашу арестовали…» – подумала Марийка. Она подбежала к Стэлле, схватила ее за плечо и спросила шепотом:

– Арестовали, да? Арестовали?

– Да нет же, – зашептала Стэлла, – понимаешь, только что у нас были гайдамаки. Они приказали папе завтра устроить в цирке представление. Папа сказал, что это невозможно, что в цирке протекает купол и почти все артисты разъехались… А они и слушать не хотят. Сказали – если завтра не будет представления, то папу расстреляют… Папа побежал к борцам Макаровым.

– А как же Саша?

– Папа говорит, что Саша должен остаться в цирке, ему больше некуда деваться. Он наденет рабочую куртку и сойдет за служителя. Это на один только вечер.

– А вдруг узнают? Саша говорил, что за ним следили.

– Не узнают! Ну, я побегу сейчас штопать трико. Мне ведь тоже завтра выступать. Ты пойдешь со мной пораньше в цирк и поможешь мне одеться. Ладно?

– Ладно.

Марийка вернулась домой и молча села за шитье.

– Ну что, насекретничались со своей Стэллочкой? – спросила Вера, поглядывая на нее искоса.

– Это не секреты. Стэлла пришла сказать, что завтра она выступает в цирке.

– Да ну ее с ее цирком! Кончай лучше сказку. Какие же у мельника были мысли?

Марийка задумалась и не слышала Вериных слов.

– Марийка! Ну как тебе не стыдно! Что ж дальше было?

Марийка вздрогнула и уколола палец.

– Я еще дальше не придумала, – сказала она.

На следующий день на стене цирка появился наспех намалеванный плакат:

СЕГОДНЯ 4 НОЯБРЯ 1918 г.

В ЦИРКЕ СОСТОИТСЯ ЭКСТРАОРДИНАРНОЕ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Начало в 8 часов. Вход свободный

Патапуф распорядился, чтобы сняли доски, которыми был заколочен вход. Две кассы у входа зияли выбитыми стеклами, земля была покрыта обломками стекла и кусками облупившейся штукатурки. Лошадиные головы на барельефах, украшающих здание цирка, почти все были с отбитыми ноздрями и ушами.

Вечером толпа повалила в цирк. Здесь были гайдамаки, солдаты и множество мальчишек, которые, разузнав о даровом представлении, сбежались с самых дальних улиц.

Были здесь и Вера с Машкой, и Сенька, и Митька Легашенко, и Володька из 35‑го номера. Они пришли в цирк задолго до начала представления. Марийки с ними не было. Она сказала, что пойдет к Стэлле в уборную, а сама побежала искать Сашу. Он стоял в глубине полутемного коридора и складывал какие‑то доски.

Лицо у него было выпачкано в саже, на плечах драная широкая куртка, на голове кепка. Когда Марийка шла мимо Саши, он подмигнул ей.

В большой уборной собрались все артисты, которых Патапуфу удалось разыскать.

Здесь были борцы-акробаты братья Макаровы, грудастые широкоплечие парни в черных трусиках.

Они боролись друг с другом, чтобы cогреться, так как в нетопленной уборной стояла стужа. Танцовщица Зоя Жемчужная, которая последнее время служила телефонисткой, сидела в пальто и ботиках перед зеркалом и красила щеки.

Стэлла, склонившись над коптилкой, зашивала последние дырки на своем старом трико. Посреди уборной стоял с собачонкой под мышкой дрессировщик Адольф, он же Андрей Иванович. Это был очень высокий и худой мужчина, с длинными, как у священника, волосами, падавшими на воротник его бархатной блузы.

– Ну и температурочка! – говорил он, гладя свою дрожащую собачонку. – Не знаю, Зоя, как вы будете танцевать в вашей газовой юбочке. Выдумали тоже представление! Ерунда…

В уборную вбежал Патапуф. Пальто у было расстегнуто, на шее болтался пестрый шарф. Он вытер платком потный лоб и сказал:

– Сейчас начинаем! Полный цирк гайдамаков. Макаровы, готовьтесь к выходу!

– А купол починили? – капризно спросила Зоя.

– Затянули дыру брезентом. Ничего, ничего, все сойдет прекрасно.

Марийка подошла к Стэлле и поправила ленту в ее волосах:

– Ты готова?

– Успею, вот только зашью еще четыре дырки. Мой выход предпоследний. Ну, как там, все в порядке? – Стэлла глазами указала на дверь.

– Он доски носит. Я с ним не говорила – вдруг кто увидит, – сказала Марийка, еле шевеля губами.

– Правильно. Ну, иди скорей, сейчас начало. Слышишь, как хлопают?

Марийка побежала смотреть представление. Вера приберегла для нее место рядом с собой.

Гайдамаки хлопали, топали ногами и пронзительно свистели.

– На-чи-най! Вре-мя!

Цирк был освещен только наполовину. Посреди купола большая брешь была кое‑как затянута брезентом.

Вышел Патапуф в черном фраке.

Подняв руку, он несколько секунд подождал, пока уляжется шум, потом поклонился и густым, бархатным голосом, какого Марийка у него никогда еще не слышала, объявил:

– Известные борцы-акробаты братья Ринальди. Внимание – Ринальди!

Макаровы, кувыркаясь, выскочили на арену, разостлали коврик, начали прыгать друг дружке на плечи и бороться.

– Оце-добре! Дуже добре! – кричали гайдамаки и хлопали так, что тряслись стены.

Они заставили Макаровых три раза подряд повторить номер, чему были очень рады все мальчишки.

– Вторым номером нашей программы, – объявил Патапуф, – выступит известная балерина Зоя Жемчужная.

Под звуки вальса на грязную, затоптанную арену выпорхнула Зоя.

Зрители все сидели в пальто и теплых шапках, а на Зое было розовое шелковое трико и газовая юбочка. На ее голые руки и плечи жалко было смотреть. Но Зоя как ни в чем не бывало кружилась на кончиках пальцев и с улыбкой посылала в публику воздушные поцелуи.

Кто‑то бросил к ногам Зои бумажный пакет, из которого посыпались галеты.

Потом выступил Адольф со своей тощей дрессированной собачонкой, у которой можно было пересчитать все ребра.

Собачка начала старательно плясать на задних лапках. Она плясала, кружилась, подпрыгивала до тех пор, пока не заметила несколько валяющихся на песке галет. Тут, к великому смущению Адольфа, собачонка с жадностью накинулась на галеты, и сколько он ей ни кричал: «Бобби, Бобби, пиль!» – она не обращала на него никакого внимания и с хрустом продолжала грызть галеты.

Марийка посмотрела на Веру. Лицо у той было покрыто пятнами, она смеялась, но на глазах у нее стояли слезы.

– Ты чего плачешь? – спросила Maрийка.

– Песика жалко! Он голодный…

Наконец Патапуф объявил выход Стэллы.

– Ну, еще один номер – и конец! – с облегчением вздохнула Марийка.

На арену выбежал стройный мальчик, затянутый в красное трико.

Ребята зашептались и захихикали:

– Стэлла! Стэлла! Глядите-ка! Стэлла!

А Стэлла ходила на руках, кувыркалась, вертелась волчком, потом взобралась на трапецию и повисла головою вниз под самым куполом цирка. После каждого опасного номера она выкрикивала: «Вуаля!» и поднимала руку, на которой сверкал ее красный гранатовый браслет. Стэлле много хлопали. Ребята со двора отбили себе все ладони.

Но это было еще не все. Под конец выступил сам Патапуф. На этот раз он был не клоуном, а жонглером.

Он подбрасывал тарелки, бутылки, горящие факелы. Просто удивительно было смотреть, как эти предметы летают вокруг него и сами возвращаются к нему в руки, словно привязанные на ниточках.

Марийка ерзала на месте и, как зачарованная, не сводила глаз с клоуна.

– Скорей… Ну! Скорей… Кончай же… – шептала она про себя.

«Еще немножко – и конец! – проносилось у нее в мыслях. – Еще минутка – и публика разойдется по домам. Двери опять забьют досками, и в пустом тихом цирке Саша опять останется один…»

Вдруг кто‑то дернул Марийку за плечо. Она оглянулась и увидела Стэллу, которая стояла позади нее в пальто, накинутом поверх трико.

– Марийка, идем скорей… Все пропало… Идем!

Марийка вскочила с места и, наступая кому‑то на ноги, выбежала за Стэллой в полутемное фойе.

– Сашу арестовали… – зашептала Стэлла прямо ей в ухо. – Сейчас, сию минуту… Я только кончила свой номер и возвращалась в уборную, вижу: он стоит в коридоре возле бочки и курит. Там было совсем темно. Вдруг из уборной Зои Жемчужной выходят три гайдамака. Одного из них, офицера, я знаю, он прежде у Тараканихи на квартире жил…

– Чернявый такой?

– Ну да. Они увидели огонек папиросы, подошли к Саше и попросили прикурить. И этот офицер его узнал… Они увели его.

– Увели! – шепотом повторила Марийка.

Они несколько секунд стояли молча в темном фойе. Было тихо, только крысы пищали где‑то в темноте.

Вдруг из цирка донеслись громкие хлопки и смех. Это Патапуф закончил свой номер.